Венера не начинает, но выигрывает

      Говоря, что от него никто ещё не уходил, Амадеус фон Кролок, конечно, грешил против правды. От него уходили любовники, это случалось. Чаще успевал поставить точку он сам – но бывало, что уходили и от него. И каждый раз это оказывалось очень болезненно и обидно.       Он не был склонен влюбляться каждый раз как последний. Да что там, он не был склонен влюбляться совсем. Симпатия, очарованность, желание – всё было объяснимо, всё на поверхности. Всё было обречено на то, чтобы увянуть и пройти, поздно или… рано. Скорее всего, рано.       И только Людвигу, возможно, удалось…       Поезд остановился на какой-то маленькой станции. Тряхнуло. Граф сел ровнее и оглядел вагон. Герберт спал, укутавшись пледом – или притворялся спящим, что вернее, потому что не хотел ничего обсуждать. Ну да и пусть. Главное, чтобы перед рассветом соизволил проснуться. Ехать было всю ночь, в Клаузенбург поезд прибывал в шесть утра, потом нужно было торопиться в отель, из отеля – телеграфировать поверенному, писать письмо… пусть бегает. Пусть занимается билетами, ложей, всем… ох, что-то сердце прихватило. Граф прижал руку к груди. Ну что это за вампир, у которого сердце прихватывает? Поди ж ты!       На самом деле, Людвиг начал уходить гораздо раньше, чем сегодня. Куда? Да в себя! Куда ж ещё… Там ему было комфортнее. Он отвечал рассеянно, на планы замка на столе смотрел по нескольку минут, словно их не замечая… спать один, правда, ещё не пожелал, но толку что? К нему снова вернулись головные боли. И ладно бы хоть как отговорка, а то нет! Всё было слишком, пугающе по-настоящему. Они улавливались даже вблизи него и всё никак не снимались, потому что корни их уходили очень глубоко, за грань физиологии и доступных, поверхностных нервных импульсов. Одно было ясно и понятно: наступали они под утро, из-за чего Людвигу с очень большим трудом (и не без помощи) удавалось заснуть, просыпался он с ними же, потом всё с той же помощью графа засыпал снова, потом к ужину выходил более или менее хорошо себя чувствуя, а потом всё повторялось сначала. Сам он по этому поводу беспокоился мало: считал, что для него такие периоды совершенно нормальны. Бывало и хуже. Нормальны?! Графу хотелось закатить скандал с битьём посуды, не хуже Эржбеты. Завопить: «Да ты же меня избегаешь!!! Хоть и сам не можешь этого понять!» Вот только лучше от этого никому бы не стало.       Поговорить – да, поговорить было надо, но пока граф не понимал, пока догадывался, убеждался в догадках и просто обдумывал, что и как сказать… говорить стало не с кем. Людвиг сбежал.       И хорошо, если впрямь только ради своего Вагнера! Потому что ушёл он из замка так, словно хлопнул дверью – прямо любовнику по пальцам. И даже не обернулся. Вот, а теперь сердце прихватывает…       Главное, он-то, лебедь ясный, что делать будет, если ему в дороге голову прихватит?       Граф оглядел купе ещё раз. Что-то явно требовало его внимания… вот только что? На столе под лампой стояли два стакана в подстаканниках и сахарница – предполагалось, что можно выпить чаю, принеся кипятку с любой маленькой заснеженной станции, у которой останавливался поезд. Нет, чай Амадеус фон Кролок не пил – лучше кофе, можно со сливками. И к сахару относился без фанатизма… сахар. Сахар…       Он открыл белую фарфоровую крышечку. Сахарница была неполной – несколько кусочков. Чтобы пассажиров не баловать. Граф взял один из них и положил в рот. Сладко. Людвиг – большой охотник до сладкого… хорошо было кормить его виноградом, с рук, хорошо было касаться его губ, целовать их потом и знать, что сейчас его мужской орган неудержимо твердеет. Хорошо было раздевать его – бороться с его смущением и побеждать, ломать гнилое чувство пополам, – а потом, обнажённого, снова целовать, ласкать совсем бесстыдно и убеждать, уверять, что всё будет в порядке. Эмоций было много, они били через края, и страха тоже хватало, но он не заглушал желания – Людвиг был почти как одержимый, смотрел своими необыкновенными, безумно синими глазами. Потом он закрыл их, конечно, сдался, принимая всё, даже боль… принося себя в жертву.       Граф медленно открыл глаза. Кусочек сахара во рту растаял; теперь было немного приторно. В жертву… да, это же Людвиг. С него станется! «А я дурак, – подумал граф. – Как есть – дурак! Куда меня черти несли, как пьяного по бездорожью?»       Он снова посмотрел на сахарницу. Без колдовских книг магу, конечно, очень тяжко – это факт. Изучать их стоит, чтобы набраться опыта и знаний. Но ни один маг не достоин своего звания, если не чувствует магию вокруг себя и не способен, когда это нужно, обойтись без всех своих гримуаров… чтобы потом, когда-нибудь, увеличить их число, составив свой.       Граф взял ещё кусочек сахара, повертел его в руке и положил на салфетку. Потом отстегнул от галстука булавку с летучей мышкой. Она оказалась острой – в палец вонзилась легко, как по маслу, и кровь потекла на сахар, пропитывая его крупными алыми каплями. Поезд потихоньку тронулся, но Амадеус фон Кролок почти не обратил на это внимания: молчаливый и неподвижный, он заклинал ветер, воду и землю, призывая Тьму себе в свидетели… платил по счетам. С процентами! Защищал, охранял, просил прощения. Обещал всё… да нет, какие золотые горы? Не надо золотых гор! Всё и так твоё, что захочешь. Чувствуя, как мир вокруг вспыхивает и надламывается, он запрокинул голову, повинуясь внутреннему порыву, готовый сорваться в крик...       На крышу вагона что-то упало. Небольшое, как птица. Граф фон Кролок открыл глаза.       На крышу упало что-то ещё. Поменьше.       Герберт напротив вздрогнул и вроде как проснулся. Потом глянул на отца – и испуганно ахнул, поднеся руку ко рту.       – Папа! – в тревоге прошептал он. – Ты поранился!       – Всё в порядке, сын, – отозвался граф вполголоса, заматывая палец чистой салфеткой и слушая удаляющиеся по крыше тихие перестуки. Окровавленную салфетку он постарался незаметно свернуть и спрятать. – Кажется, я самую малость перестарался… Зато теперь мы точно знаем, где они. Куда вскочил? – строго спросил он Герберта. – Сядь посиди! И без нас разберутся.       – Папа, но они…       – Нас не ждут. Перестань, – осадил его граф. – Хотят побыть без нас, так пусть побудут. Думаешь, они будут рады? Если только тебе Альфред обрадуется. А мне не будет рад никто из них. Я что, такого эгоиста вырастил?       Герберт открыл было рот, но быстро справился с собой и сел на место.       – Папа, – начал он, – я прошу, не пойми меня неправильно, но Людвиг мне друг, и я просто имею право знать…       Граф вздохнул, закутываясь в пальто.       – Похвальное рвение, – произнёс он. – Ну так узнаешь – объясни заодно мне. А я, видно, слишком для него приземлённый, если до сих пор не могу понять. Что мне сделать? Вагнера полюбить? Замок ему ещё один во дворе выстроить? Голову себе о стену разбить или ещё раз на осине повеситься? Я-то на всё готов, только ведь он не попросит. Не приучены короли просить! И приказывают только подданным. А в мысли к нему пробиться – так о стену головой, пожалуй, проще. Уникальный экземпляр твой Людвиг! Чуть что – сразу в себя.       – Но…       – Ничего ещё не знаю. Посмотрим, что будет в театре! – граф отвернулся и стал смотреть в окно.       Угораздило же его так влюбиться!