Венера не начинает, но выигрывает

      – Странно, – рассеянно улыбаясь, прошептал Людвиг, промокая испарину со лба носовым платком, – голова прошла…       С недавних пор приступы, когда-то сводившие его с ума, вновь стали возвращаться – и даже Амадеус не знал причины. Очередной настиг прямо в воздухе – боль вгрызлась в мозг, и Людвиг понял, что лететь больше не может… Камнем он рухнул на насыпь у железной дороги, поднялся уже в человеческом облике и попросил своего юного спутника пройтись с ним немного… Альфред, конечно, согласился.       А потом они услышали приближающийся поезд.       Решение было очевидным.       – Вам правда лучше? – тревожно спросил Альфред, ёрзая на полке напротив. – Хотите, я вам что-нибудь принесу? Обещаю, меня никто не заметит. Только скажите!       Он так искренне горел желанием помочь, что Людвиг растрогался. Это было необыкновенно, и тем более необыкновенно для вампиров… впрочем, виконт фон Кролок, как ни странно, умел быть точно таким же, открытым и бескорыстным. Не таким закалённым и расчётливым интриганом, как его отец… Людвиг покачал головой.       – Нет, – сказал он, – мне правда уже лучше. Страшно подумать, как давно я не ездил на поездах… Надеюсь, нас не обнаружат.       – Это да, – согласился Альфред, – неловко получится… – Он помолчал, нерешительно опустив глаза, а потом спросил: – Это было когда вы попали в замок?       – Что именно? – не понял Людвиг.       – Поезд.       – Что поезд? Ах, поезд! Ну да. Да, так и было. Правда, я плохо помню то путешествие… вернее, нет. Не то. То я совсем не помню, потому что ехал в опломбированном гробу. Почти не помню я другое… когда мы с виконтом ехали в Зальцбург. Он ведь рассказывал вам, как выкрал меня из замка?       – Не подробно, – Альфред пожал плечами. – Он говорил, что пришёл за вами в ту самую ночь, когда вас хотели… арестовать? Или что-то в этом роде… я просто не знаю, как сказать правильно.       – Вывезти из замка и передать в руки врачей, под постоянный надзор… очень даже в этом роде, – Людвиг улыбнулся. Невесёлой была тема, но слишком славным юношей был его собеседник. – И, конечно, меня уже приговорили к смерти – они убили бы меня. Знать бы, кем был тот несчастный, которого за меня в итоге выдали… надеюсь, у него не было семьи и никто не оплакивал его, считая без вести пропавшим. Подумать только: когда его хоронили, я сам находился между жизнью и смертью…       Он задумался, вслушиваясь в частый стук колёс. В то, что боль отпустила голову, до сих пор не верилось. Обычно она не проходила мгновенно, и даже Амадеусу это не удавалось: он облегчал её долго, поглаживаниями, бережными прикосновениями, как вода стачивает камни, сосредоточенно и молча. Боль сглаживалась – оборачивалась глубоким сном, которому Людвиг не мог противиться... и поцелуем, на который он уже не мог ответить, охваченный тяжестью сна.       – Вас укусили? – спросил Альфред.       – Что? – Людвиг вскинул голову. – Ах, это... Нет… ещё нет. Я был очень тяжело болен. Всё случившееся не лучшим образом повлияло на меня, почти уничтожило. Я не знал, куда еду, для чего, что мне теперь делать… и только Герберт всё повторял, что я должен непременно познакомиться с его отцом. От того, чтобы сойти с ума, меня отвлекало только то, что я постоянно пытался понять: что же за человека я всё-таки увижу? Конечно, я и не подозревал, что еду на встречу с вампиром, жертвой которого мне суждено сделаться.       – Так это он вас обратил?       – Ну конечно. Правда, сначала… – Людвиг вздохнул. – Сначала я был только его гостем.       Он сказал – и вздохнул ещё печальнее. Да, сначала и почти тридцать лет потом… Правда, почти всё это время он проспал, и пугающая дата превратилась просто в цифру. А ведь Амадеус тем временем бодрствовал, и, конечно, для него действительно прошли тридцать долгих лет… половина человеческой жизни. Что происходит с желаниями и привязанностями за это время?       И что произошло месяц назад? Вспыхнуло угасшее чувство? Проснулась жажда мести, подогретая старой обидой? «Или всё проще, – подумал Людвиг, нервно кусая губы, – снова я сам себя обманул…» Он поглядел в окно, на заснеженные холмы, потом на Альфреда – тот тоже поглядывал в окно и вроде бы не горел желанием ни о чём расспрашивать, – а потом на дверь купе. Здесь было очень мало места – а ему хотелось нервно расхаживать по комнате, опрокидывая мебель, как случалось иногда… В те мгновения мысли захватывали его настолько, что мебели он просто не замечал. И всезнающий консилиум врачей, которые его в глаза не видели, не забыл указать и на это, объявляя его параноиком.       Да не был он параноиком!       Он вскинулся, желая ударить обеими руками по столу… но опомнился.       – Простите, – чувствуя себя виноватым, улыбнулся он Альфреду, – я ужасный сосед… Отдохните, друг мой, и я тоже немного отдохну. Так будет лучше всего.       Он закрыл глаза, сознавая, что полка не рассчитана на людей его роста и лечь не получится, и вздохнул, поднимая воротник пальто. Холодно не было – хотелось спрятать лицо. Он боялся, что иначе можно будет догадаться о его мыслях, только взглянув... впрочем, разве Альфред и без того не догадывался? Не понимал, не сочувствовал? Славный юноша… что ж, по крайней мере, он любим тем, кого любит. Разве это не замечательно? Мог ли сам Людвиг тем же похвастаться?       Хотелось сказать, что да, но ошибиться было очень страшно. Потому что полениться оставить записку, полениться сообщить через любое разумное существо в замке, включая Куколя, – ну это уж… Какое пренебрежение! Словно до сих пор всё было хорошо только потому, что исправно происходило то, что требовалось. Почти как супружеский долг… и хотелось признать, что было это отвратительно, но неправда, нет. Амадеус знал, что делал, и даже мысль о том, сколько партнёров обоего пола перебывало в его постели прежде, не могла вызвать у Людвига отвращения. Как с похмелья он был потом.       Ах, настоящее похмелье у него было всего раз в жизни – после он строго-настрого запретил себе напиваться, в ужасе припоминая, до чего едва не дошло. Чудом он проявил твёрдость и больше уж не отступался от своих принципов… жаль, в присутствии графа фон Кролока любые принципы оказывались бессильны. Может быть, потому, что у него самого их не было? «Я безжалостен с теми, кто меня не любит, – шептал он Людвигу перед самым первым рассветом, который они встретили в спальне, а не в склепе, – решительно отказываюсь их разлюбить...» Людвиг слушал его, почти впадая в беспамятство. Что они творили тогда! Хотя целовались, кажется, больше всего. У них была бутылка апельсинового ликёра на двоих, какого-то особенно крепкого, и целая долгая зимняя ночь в запасе. Было хорошо… и даже почти не стыдно. Всё же Амадеус оказался лучшим из мужчин – лучшим из вампиров, с которым можно было столкнуться, лучшим из создателей, который мог обратить… просто лучшим из всех, кого знал Людвиг за всё своё существование.       «А теперь я от него убегаю, – подумал он, глядя в окно на лес, который поредел и постепенно сменился заснеженной равниной. – И ещё не знаю, каким вернусь».       Что ж, по крайней мере, он точно знал, что вернётся.       Не как тогда, тридцать лет назад, когда возвращаться ему было, по сути, некуда.