Венера не начинает, но выигрывает

      – Ах, мой милый Августин, Августин, Августин, ах, мой милый Августин, всё прошло, всё…*       Чей это голос? Людвиг различил его сквозь тяжёлый, ужасающе тяжёлый сон. Сначала ему показалось, что он бредит или до сих пор ещё спит, но нет: мягкий и приятный, будто сдобренный мёдом, баритон, мурлычущий песенку про Августина, ему определённо не снился. Король-изгнанник (которого в разных кругах называли то королём-романтиком, то королём-безумцем, а то и королём-девственником) открыл глаза…       – Ах, мой милый Августин… ба! – обладатель баритона, сидевший в кресле прямо возле его постели, всплеснул руками и уронил газету. – Мой дорогой друг! Я так и знал, что вы очнётесь именно сегодня. Как вы себя чувствуете?       – И… извините? – Людвиг едва мог говорить: горло словно заржавело, к языку подвесили гирю. Больше всего он боялся, что у него сейчас разболятся зубы… а лекарств здесь наверняка нет! Он уже понял, что комната совершенно ему незнакома: это не его покои в Нойшванштайне, не его охотничий домик… Комната была не его, и этого мужчину – средних лет, темноволосого, с уже виднеющейся сединой, плотного, возможно, даже слегка полноватого, но в целом очень приятного – он тоже не знал. – Боюсь, я... не имею чести…       – Ба! – повторил мужчина. – Вы и в самом деле меня не узнаёте?       – Н-нет… простите.       – Интересно! Впрочем, конечно, я это предполагал, – мужчина придвинулся вместе с креслом ближе к кровати. – Вы позволите?       Он внимательно осмотрел Людвига: заглянул ему в глаза, поводил перед ним пальцем – проверил реакцию, – попросил согнуть и разогнуть руки в локтях, потом пальцы рук. Людвиг удивился, потому что ожидал, что он больше заинтересуется горлом и попросит открыть рот… показать зубы, из-за которых некогда самый красивый монарх Европы теперь улыбнуться боялся лишний раз. Какой позор! Пальцы он чувствовал странно, как будто не полностью, и его собеседник (доктор? Кто же он такой?) опечаленно кивнул:       – Мелкая моторика… я так и предполагал. Вы не замечали за собой такого прежде?       – Нет… что со мной случилось?       – Сильное нервное истощение и вдобавок очень тяжёлая простуда. Вы здесь два месяца. (У Людвига округлились глаза). Болели, бредили, сильно похудели... И сегодня первая ночь, когда вы действительно пришли в себя, с чем я вас и поздравляю. Что последнее вы помните?       Король-изгнанник углубился в воспоминания. К его удивлению, в памяти мгновенно всплыло знакомое лицо.       – Виконт! – произнёс он. – Да-да, мы ехали в коляске, был сильный дождь, а потом мне стало плохо… на самой станции, в поезде. Там были солдаты, на станции… – в груди у него похолодело. – Вы… вы схватили меня? Я ваш пленник?       Припоминая обстоятельства своего побега, он вспомнил и причину охватившего его тогда жуткого страха: он решил, что солдаты посланы в погоню за ним, что его схватят и в цепях, как дикого зверя, доставят… в клинику для душевнобольных? В тюрьму? Сразу в руки палачей? Куда же?       Сюда, к этому странному человеку! Он схватился за голову.       – О, нет-нет, – мужчина мягко тронул его за плечо, – не бойтесь, те солдаты были посланы вовсе не за вами – их отправляли к месту службы, и только… Вы не мой пленник, вы мой гость. Продолжайте же, друг мой, прошу вас. Возможно, вы вспомните и меня?       Людвиг взглянул на него, в его участливые и ласковые голубые глаза… Он замер: их взор захватывал, он даже почувствовал, как у него кружится голова.       – Ваши глаза… – произнёс он. – Я уверен, что помню их. Вы… граф фон Кролок?       Граф просиял улыбкой – на щеках у него появились ямочки:       – Конечно! – воскликнул он. – Ну конечно! Я знал, что вы меня не забудете. Граф Амадеус фон Кролок, к вашим услугам.       Его голос прозвучал неожиданно игриво. И эти ямочки… Людвиг смутился. Он осознал, что сидит в постели в одной ночной рубашке, на голове у него – сущее гнездо, где ужились бы лебедь Лоэнгрина с австрийским орлом в придачу**, борода нестрижена, и даже то, что он не может улыбаться иначе, как плотно сжав губы, не поможет ему выглядеть хоть сколько-нибудь прилично, а этот мужчина…       Граф фон Кролок! Отец Герберта!       …так к нему наклонился, будто вот-вот уляжется к нему на постель! Людвиг занервничал. Сбежать захотелось просто до смерти…       Но он всё никак не мог отвести взгляда от этих сияющих голубых глаз, которые словно говорили: «Как я ждал тебя! Одного только тебя!» Людвиг просто запаниковал. Что за дикие мысли?!       – О, теперь я узнаю, – произнёс он, отодвигаясь, просто хоть чтобы что-нибудь сказать. – Ваши глаза! И ваша улыбка… Честно сказать, я представлял вас иначе! Простите мой неподобающий вид, простите моё состояние...       Его охватил стыд. Ему захотелось улыбаться. И сердце у него стучало так, что он… хотел прижать ладонь к груди. О! Что это ещё за странное волнение? Нет, нет, он всё ещё слишком болен, должно быть…       Теперь он, конечно, вспомнил. И путешествие на поезде, когда виконт ухаживал за ним и давал какое-то питьё, от которого хотелось спать. И прибытие в Зальцбург – вечерние огни, очень смутно. За ними прислали карету, и опять же Герберт помог ему сесть… ехали долго, а потом карета остановилась.       «Сир Отто! Мой дорогой сир Отто! – Герберт взял его за руку. – Мы приехали – пожалуйста, очнитесь! О, отец так рассердится, он меня просто упокоит!»       «Упокоит? – переспросил Людвиг, но списал странно прозвучавшее слово на особенности диалекта: Трансильвания ведь не Бавария! Мало ли, как там говорят по-немецки… – Нет-нет, я готов идти… но мне нужно будет отдохнуть, конечно же… дайте руку!»       Он выбрался из кареты, и свет садовых фонарей поплыл у него перед глазами. Он ещё успел разглядеть фигуру в длинном тёмном плаще с высоким воротником… какие, наверное, носили сто лет назад.       Неужели это всё ему не показалось?       Впрочем, и сейчас наряд графа… казался несколько экзотическим для девятнадцатого века. Вышивка, блёстки, кружевные манжеты! Либо за эти два месяца мода изменилась до неузнаваемости, либо...       – Я – большой эксцентрик.       – Что? – Людвиг вздрогнул. Ему показалось, будто граф прочёл его мысли.       – Мой наряд смущает вас, я вижу, – вновь улыбнувшись, произнёс граф, – и потому я всего лишь хочу объяснить вам, что мои манеры… бывают слегка экстравагантны порой. Это у нас семейное, не пугайтесь. Я хочу, чтобы вы наслаждались моим гостеприимством: ваше присутствие для меня – большая честь.       – И вам не страшно оказывать приют беглому правителю другого государства? – Людвиг вскинул голову: в ночной рубашке, с нестриженной бородой, со всклоченными волосами – он всё ещё оставался королём! Однако… – Что произошло? – спросил он, заметив, как выражение лица графа вдруг переменилось – уголки губ опустились, на смену улыбке пришла болезненная скорбь. Он отодвинулся от кровати и наклонился, чтобы подобрать упавшую газету. – Что такое? Ответьте мне!       – Не кричите: у вас разболится голова. Вот, прочтите сами, – граф протянул газету ему. – У меня для вас печальные известия…       Людвиг взял газету… и увидел в ней себя самого, сперва портрет, а потом… посмертную фотографию?! Голова у него пошла кругом, он почувствовал, что падает… на руки графа фон Кролока, любезно подсунувшего ему под нос резко пахнущий флакончик:       – Нюхательная соль. Дышите, мой друг, дышите, – посоветовал граф, – сейчас всё пройдёт. Вы так отчаянно боитесь смерти… я знаю. Дышите. Всё хорошо.       Людвиг, закрыв глаза, не заметил, когда флакончик от его лица исчез и сменился прохладным воздухом и запахом духов – горьковатым, пряным, опьяняющим, который он сначала не воспринял сам по себе, но теперь понял, что это духи его собеседника. Его окутал холод, и он понял, что никогда не желал ничего другого. Холод, покой, эти руки, эти духи…       …голубые глаза, медовый тающий голос, ямочки на щеках.       – Я вам всё расскажу, – шептал граф фон Кролок ему на ухо. – Официально вы мертвы – утонули, на следующий же день после того, как вас отстранили от престола и доставили в замок Берг, назначенный местом вашего дальнейшего пребывания. Вы с доктором фон Гудденом, вашим лечащим врачом, отправились на прогулку…       – Но меня там не было!       – Конечно вас там не было. Но если бы там были вы – уверен, вас постигла бы та же участь. Теперь Баварией правит ваш младший брат…       – Отто? Но он же…       – Тяжело болен, это верно. Обязанности регента исполняет принц Луитпольд… регент при вас поначалу и ваш убийца, как уже поговаривают в народе. Хотите прочесть газеты? Я сохранил для вас их все, – он помог Людвигу лечь. – Впрочем, если вы хотите чего-нибудь другого, я сделаю это для вас – только попросите.       Людвиг скользнул взглядом по комнате – просто комната, хотя и роскошная, обшитая резными дубовыми панелями, с расписным потолком. Просто комната… и кто он, в этой комнате? О, что будет теперь с ним, с его страной? Елизавета! Не написать ли ей? Единственная, кто о нём наверняка скорбит, это, конечно, она.       Но… что может сделать она? Дать ему приют? Что случится, если кто-то ещё узнает, что он на самом деле жив? Ему вернут трон?       Едва ли.       – В Мюнхене не случилось никаких волнений из-за того, что я… меня убили? – спросил он.       – Ваш народ ещё долго будет оплакивать вас, – отозвался граф фон Кролок. Он стоял рядом – смотрел в окно. – Думаете о том, чтобы вернуться?       – Думаю о том, что у этого будут катастрофические последствия. Вероятнее всего, я погибну, и ещё вероятнее – погибнет множество других людей… нет, – Людвиг покачал головой. – Я так не могу. Нет. Ваш сын и вы спасли мне жизнь – не могу поверить, каким-то чудом… было бы чёрной неблагодарностью распорядиться ею подобным образом. Но что мне делать теперь?       Граф фон Кролок взглянул на него и улыбнулся:       – Выздоравливать и ни о чём не думать, друг мой. Не думать об этом. Я позабочусь о вас самым лучшим образом, обещаю! Не прикажете ли подать вам одеться? Я взял на себя труд слегка обновить ваш гардероб: костюм, в котором вы прибыли, теперь не придётся вам впору. Мы могли бы поужинать и, возможно, совершить лёгкую прогулку, если у вас останутся силы. Погода сегодня весьма располагает… Что скажете?       «Я хочу помолиться, – подумалось Людвигу. – Больше ничего». Он машинально протянул руку к шее… но цепочки от маленького распятия не нашёл. Неужели потерялось? Оно было дорого ему как подарок…       Впрочем, подумал он, всё в прошлом, в том числе и подарки. Не всё ли теперь равно?       – Простите меня, – вздохнул он, – я… не думаю, что смогу составить вам компанию на прогулке. Не чувствую сил… Но я очень голоден, так что, возможно, не отказался бы поужинать. Я могу просить вас и виконта присоединиться ко мне? Впрочем, вероятно, уже поздно, и вам хочется отдохнуть…       – О! – улыбнулся граф. – Ни в коем случае. Я ночная птица; отдыхать предпочитаю днём. Наши вкусы совпадают, верно? Мои слуги помогут вам одеться и, обещаю, не зададут никаких лишних вопросов. С этим у нас в Трансильвании по старинке… встретимся в столовой, мой дорогой друг! Надеюсь, вы позволите оставить по отношению к вам эту небольшую фамильярность?       – Да, – сказал Людвиг, – да, вы спасли мне жизнь…       – Зовите меня Амадеусом, – подсказал ему граф. – Итак, я вас покидаю.       С этими словами он вежливо поклонился и действительно покинул комнату. Бывший король Баварии остался лежать в постели, впечатлённый его эксцентричной персоной, безграничным, дьявольским обаянием…       Грациозной походкой. Обворожительной улыбкой. И ямочками на щеках.       Только потом, когда слуги, действительно молчаливые и покорные, как тени, помогали ему одеваться, он осознал две вещи: как бледны были эти щёки и как необыкновенно, мертвенно были холодны руки, которые его касались. И как-то сама собой наложилась на всё это мысль о странном и донельзя своевременном появлении виконта, который за десять с лишним лет ни на день не постарел, и о пропаже маленького золотого распятия… Что бы ни пытались внушить народу предатели-министры, Людвиг Баварский не был безумцем – не был он и дураком.       Зато был сыном своего времени и… не хотел верить в сказки. Не тогда, когда они касались единственных оставшихся с ним рядом людей.       Он хотел верить, что это всё ещё были люди.