Венера не начинает, но выигрывает

      Большая чёрная летучая мышь постучала крылом в стекло гостиничного номера.       Герберт, сидящий в кресле, тут же встрепенулся и побежал открывать окно:       – Папа!       Летучая мышь бочком протиснулась в приоткрытую раму и с подоконника вспорхнула в комнату. Мгновение спустя на ковре уже стоял его сиятельство, смахивая невидимую пылинку с рукава пальто.       – Нашёл! – объявил он, донельзя довольный собой. – Знаешь, это было не так уж и просто. И теперь я завидую: он изучал город по картам и путеводителю, а ориентироваться скоро будет лучше меня! Хотя с воздуха театр найти, несомненно, проще.       – Ты про Людвига? – Герберт закрыл окно, опустил тяжёлые шторы, чтобы отгородиться от приближающегося рассвета, и помог отцу снять пальто. – Так они в театре?       – Да, на чердаке. Нашли ящик, укрыли его пальто… словом, теперь это ящик с двумя прекрасными спящими представителями семейства рукокрылых, – граф вздохнул и посмотрел на свои ногти. – Представляешь, Людвиг ещё там походил, попытался рассчитать, как будет падать солнце, если что – ну, в надёжных руках твой Альфред, как думаешь? Интересно, где они собрались доставать деньги; но я так думаю, кто нашёл оперный театр, тот и ломбард найдёт. Не нашёл бы только приключений!       Нервничая, он опустился в стоящее рядом кресло.       – Папа! Они же не в такой уж большой опасности, правда? – спросил Герберт.       – Как сказать? Теоретически мы все находимся в той или иной опасности каждый миг своего существования, – отозвался старший фон Кролок. – Просто не каждый миг мы находимся в мире, который не посещали тридцать лет… с такой-то страстью к затворничеству, – он вздохнул. – Скажи мне, что ничего не случится, прошу тебя, – обратился он к сыну. – Я волнуюсь.       Герберт вздохнул, опустился на ковёр возле кресла и, как в детстве, обнял отцовские колени. Граф погладил его густые светлые волосы.       – С твоим Альфредом всё будет хорошо, – сказал он, – в нём я уверен. Мальчик умный, сообразительный, крепкий… из-под гипноза убежал – ты много таких видел? С Людвигом сложнее… пожалуй, рос бы он так, как твой Альфред, ему было бы лучше. Что они с ним сделали! Даже если я подниму всех этих мерзавцев из могилы и упокою ещё раз, это меня не удовлетворит.       – Его воспитатели?       – Воспитатели, родители, министры, дядюшка, челядь… знаешь, это как побивать камнями: побольше кинул, поменьше или просто поглазеть пришёл – невелика разница. Впрочем, до них мне нет никакого дела: я, знаешь ли, не с ними саркофаг делю, – он задумчиво соединил пальцы. – Вот что: ты, пожалуй, иди, ложись спать, а я ещё здесь посижу. Ключ от моего номера у тебя?       – На столе, – Герберт кивнул на столик, где стояла ваза с павлиньими перьями. Номер явно очень старались оформить в восточном духе, поэтому в гостиной были и многослойные шторы, и низенькая оттоманка с кучей подушек и балдахином, и каминный экран с павлинами, и инкрустированные низенькие столики, и узорчатые ковры, и шёлковые синие обои, разрисованные золотой краской, и много чего ещё. – Доброго дня, папа?       – Доброго дня, сын, – улыбнулся его сиятельство и, когда виконт пересёк гостиную скрылся в тёмной спальне, за дверями и бисерными шторами, тяжело вздохнул.       Он никак не мог себе простить собственной глупости. То, что при этом он был нежитью знающей и далеко не глупой, всё только усугубляло.       И с Людвигом он делил не только саркофаг. Далеко нет. Как-то так получилось, что сама идея Герберта – взять и завести знакомство с королём Баварским – удивительным образом вырвала Амадеуса фон Кролока из бесконечной и однообразной тьмы-тьмы-тьмы, разбавляемой иногда уже приевшимся досугом и Балами, которые были развлечением лишь для его гостей. Гости в замок фон Кролоков попадали по-разному: кто-то искал бессмертия, кто-то ухитрился его найти и теперь не знал, что с этим делать, кто-то знал, но было негде, потому что обстоятельства согнали с насиженного места. Особую группу составляли искатели неприятностей. Сами они называли себя то возвышенными личностями, то романтическими натурами, то охотниками на вампиров, то как-нибудь ещё, но Амадеус фон Кролок, любя оставлять последнее слово за собой, всегда говорил: «Позвольте! Давайте будем честны. Крестьяне вас предупреждали?»       И тут вдруг Герберт. И правящий король из династии Виттельсбахов!       Ещё тогда, давным-давно, едва представив себе, что из этого может получиться, граф внутренне содрогнулся. Но, конечно, не подал виду: незачем оскорблять ребёнка в лучших чувствах.       – Дитя моё, – как можно более деликатным образом пытаясь вернуть сына с небес на землю, он подвёл его к окошку, из которого было видно кладбище. – Сколько у нас царственных особ?       – Три, папа?       – Вот именно! Три штуки, и то не считая Влада. Тебе мало?       – Но я не собираюсь его кусать!       – Вот и правильно. Я слышал, он очень набожен, да и вообще отличается странностями… его кузина или тётушка, я не помню, постоянно лечится у светил психиатрии с тем, что будто бы проглотила рояль. Или софу? Впрочем, ты наверняка лучше знаешь. Близкородственные браки – плохая практика, а это семейство приводят в качестве наглядной иллюстрации… Ну что ты? Что он хоть из себя представляет?       Фотография молодого Людвига на графа впечатления не произвела. Ну подумаешь, мальчик… пройдись по деревне – будет тебе десяток таких мальчиков, только волосы завить. Более зрелые портреты тоже не вызывали у него особого энтузиазма. Ну да, высокий (почти два метра! И чем только поливали?), по слухам – самый красивый монарх Европы, но ведь слухи лгут. Да и вообще, видел граф тех самых монархов...       ...а всё же, какие у него глаза!       Да нет: придворные живописцы нарисуют и не такое. Это ведь без головы остаться можно, если рисовать как есть!       Хотя вот он как раз против насилия, развивает искусства, что-то какие-то лечебницы где-то строит, помимо своих безумно роскошных замков…       Со встречи с Людвигом Герберт вернулся окрылённым:       – Папа, он замечательный! Не совсем в моём вкусе, правда… но такой интересный! Мы говорили два часа и обещали дальше писать друг другу. Он замечательный!       – И действительно любит мужчин, как говорят? – спросил граф с подозрением.       – Папа! Он любит музыку, – вздохнул Герберт, – а об остальном не знаю. Строгий ужасно – ну так и понятно, он же король. И у него высокие идеалы. Понимаю, почему распускают слухи о его сумасшествии, но это всего лишь слухи. Он слегка не от мира сего – да, это правда, – но в целом он замечательный! Я бы пригласил его к нам, но… – он нервно поджал губы, а потом, наконец, сказал: – Несправедливо забирать у него то, с чем он хочет быть счастлив.       «Так-так, – подумал граф. – Какой у меня сын!» А вслух сказал:       – Верно. Если зайчику будет плохо у нас, мы оставим зайчика в лесу.       «С охотниками и волками», – отчего-то с очень неприятным чувством подумал он, но поспешил отогнать от себя эту мысль. Не хватало только мигрени нагнать! Вот уж правда, давно не виделись. Нет, он не будет вмешиваться в судьбу каких-то посторонних, набожных, давным-давно взрослых мужчин!       Управляющих, к тому же, чужим государством.       Так что если Герберту хочется – пусть общается со своим любителем музыки (да-да, знал Амадеус фон Кролок этих любителей!) по переписке.       Они и общались. Герберт рассказывал много – и, видно, с этим занятием не скучал. Граф был рад: чем бы дитя ни тешилось! – и невольно всё больше проникался этой дружбой. Письма, открытки, замки, Вагнер, лебеди, прекрасные баварские пейзажи, рыцари… Людвиг окончательно расторг помолвку, Людвиг убит горем из-за войны, Людвиг переживает за брата, чья развивающаяся болезнь грозит крахом династии, Людвиг… чувствует нарастающее беспокойство: странные разговоры, странные взгляды, слуги как будто следят за ним, еда… некоторые блюда, которые он любил раньше, как будто меняют вкус – и это тоже очень странно. Вероятно, его утомили государственные дела и недовольство министров – оно становится постоянным, это невыносимо! Кто, в конце концов, в этой стране король? Вокруг него как будто что-то смыкается… ах, вероятно, его просто измучила зубная боль, ему просто сорок, ему просто нужно немного отдохнуть. И он очень извиняется, но следующее письмо, наверное… будет нескоро.       – Я думаю, всё немного не так: его не будет, – граф отставил бокал и отложил смятую салфетку: Герберт читал письмо за ужином.       – Я думаю, тоже, papa, – печально отозвался Герберт. – Наверное, ты всё-таки был прав: Виттельсбахи…       – Да всё с твоим Людвигом в порядке! – раздражённо отозвался граф. – Он явно поумнее, чем многим хотелось бы. И не смотри на меня так: считай я его и впрямь безумцем, никогда не радовался бы его общению с тобой. Послушай: не хочешь пригласить его к нам? Не сюда – не будем слишком его пугать… давай в Зальцбург. А? Моцарт ему вроде бы нравится, думаю, и дом, где он останавливался, тоже понравится. Заодно отдохнёт от своих министров и от государственных дел…       – Но папа, – осторожно начал Герберт, – ты не понимаешь: ходят слухи, что он действительно… не в себе? Его оставляют даже близкие друзья или он сам бросает их…       – Это ты меня не понял, – улыбнулся ему граф. – Если мы не хотим, чтобы из нашего зайчика сделали фрикасе, мы достанем его из капкана и заберём домой. Теперь понимаешь?       Герберт открыл рот:       – Но папа… его же любит народ, они не допустят…       Граф закатил глаза. Дети-дети…       – Моя первая жена, – сказал он, – и её тогда ещё будущий любовник тоже любили меня, по-разному… увы, потом пришлось обоих отравить. Это я к чему: к его величеству я поначалу был предвзято настроен, но теперь вижу, что заблуждался, и горю желанием с ним познакомиться. Напишу ему очень красивое письмо – хоть целую оду напишу! Привози. Я тоже люблю искусство… и с большим уважением отношусь к тем, кто любит музыку. Ценителей, знаешь ли, с каждым днём становится всё меньше и меньше…       Герберт, потрясённый до глубины своего вечно юного существа, кивнул. Граф улыбнулся.       Он чувствовал себя всемогущим, когда знал, что надо делать.