Венера не начинает, но выигрывает

      Альфред – такой сладкий пирожочек!       Так и хотелось ущипнуть его, укусить, попробовать на вкус в самых чувствительных местах. Но будучи всего лишь очаровательной летучей мышкой, Герберт мог только распластаться у него на груди и всем своим существом излучать бесконечную любовь.       О, как же он скучал по своему мальчику!       Альфред, неся его за пазухой, ощущал его состояние, смущался и тихо блаженствовал, радуясь, что их разлука наконец-то завершилась. О! Прильнув к его сердцу, Герберт мог понимать всё без слов и слабо трепетать крыльями от окутывающей его нежности.       Впереди них, в полном молчании шли папа с Людвигом. Впрочем, Людвиг оставался непроницаем всегда: его отчуждённость защищала его, как ледяной панцирь. Молчание отца было другим: за ним скрывалась какая-то тёмная бездна.       Если долго присматриваться к бездне, бездна, в конце концов, обратит внимание на тебя и спросит папиным голосом:       «Да, Герберт?»       «Papa! – виконт, одновременно испуганный и недовольный тем, что его заметили, резко шевельнул крыльями, заставив Альфреда заволноваться. – Я только хотел спросить, всё ли в порядке...»       «Ничего не могу тебе сказать, дитя моё, потому что не знаю. Постарайся быстрее переодеть Альфреда и оставьте нас наедине до начала спектакля, хорошо? Нам с его величеством надо кое-что обсудить… – он помолчал и спросил: – Герберт?»       «Да, папа?»       «Я не слишком много позволяю себе в отношении него?»       Что?! Это было так неожиданно, что Герберт пискнул вслух (громко на пустой лестнице!) и чуть не свалился с груди Альфреда. Юноша испуганно вздрогнул и отодвинул край пальто, чтобы посмотреть, что случилось. Герберт укутался крылом. Какой позор!       «Спасибо, сын, я тебя понял. Можешь не отвечать».       «Но я вовсе не…» – поздно: отец уже не принимал его объяснений. Не понимая, что и к чему, Герберт огорчённо прижался к Альфреду; тот почесал его за ушком. Ой, ну ладно, ладно! Герберт разомлел. Можно ещё животик почесать и между крыльев тоже… лишним не будет!       – Альфред, вы можете продолжить в аванложе, – вдруг раздался голос отца, и Герберт испуганно очнулся: что, они уже пришли? Альфред, тоже испуганно, пробормотал:       – Ага!       И за ними закрылась дверь. Герберт красиво вспорхнул из своего уютного укрытия…       ...и вернул себе обычный облик. Прощай, летучемышиная сверхчувствительность!       И приветик, mon chéri! Виконт поймал взвизгнувшего Альфреда в охапку и радостно закружил по всему пространству аванложи. Потом усадил на мягкий диванчик и там поцеловал – такого испуганного, такого сладкого, такого растерянного… и такого пылкого, ого! Герберта охватила приятная дрожь, когда Альфред ответил на его поцелуй так порывисто и страстно, что едва не опрокинул его навзничь. Но ах, если бы он возражал!       Он прижал ладонь возлюбленного к своей груди: гладь меня! «А можно ещё и животик почесать...» – мелькнула у него в уме шаловливая мысль, и он не сдержался, хихикнув.       – Ох! – прошептал Альфред, прижимаясь к нему. – У меня к-к-колени дрожат и голова так кружится… ох! – повторил он, когда Герберт уткнулся ему в шею и погладил сначала его и впрямь дрожащие колени, потом бёдра… а потом просто обнял, позволяя расслабиться и успокоиться.       – Всё хорошо, – прошептал он. – Мы вместе. И я так тебя люблю!       – Я тоже тебя люблю, – вздохнул Альфред. – А где ты был, когда…       – О! – у Герберта в голове словно что-то щёлкнуло, и он вскочил с места. – Я ведь совсем забыл… Подожди меня немного, обещаю, я сейчас вернусь!       Он устремился к выходу из аванложи, распахнул дверь… и чуть не налетел на Людвига. Да, это было неловко, и да, взгляд отца на себе он почти сразу же почувствовал, но всё равно снял с безымянного пальца перстень – золотое солнце – и протянул другу.       – Мой дорогой сир Отто… – начал он. И без того большие глаза Людвига от удивления раскрылись ещё шире. – Думаю, было бы несправедливо доставлять вам беспокойство ещё и после спектакля, оставляя выкупать собственный перстень, поэтому я сделал это за вас. Простите мне мою дерзость…       – Мой дорогой виконт, вы… – Людвиг покачал головой. – Вы в очередной раз меня удивляете. Что ж, раз вам снова удалось совершить невозможное, вы заслужили награду – примите от меня этот…       – Нет-нет-нет-нет-нет! – Герберт поторопился поднять шум. – Постойте! Papa, excuse moi! – невзирая на разницу в росте, он легко увлёк Людвига за угол – всё под внимательным взглядом отца. – Нет, ну что вы?! – шёпотом напустился он на Людвига. – Невозможный вы человек! Это же ваша фамильная драгоценность! Как я могу её принять? Если хотите меня отблагодарить – поговорите с папой! Вы не сможете сделать меня более счастливым, – он вложил перстень в руки Людвига. – Прошу вас! Мой дорогой сир Отто, заклинаю вас, ради нашей дружбы…       – Мой дорогой виконт! Довольно, я вас понимаю, – остановил его Людвиг. – Что ж… примите хотя бы мою самую искреннюю благодарность. Как вам это удалось?       – Улыбка и немного гипноза. Самую чуточку! А ещё я сказал, что вы нуждаетесь в деньгах, но слишком горды, чтобы признаться в этом, так что я следил за вами с одной-единственной целью: не дать вам совершить какую-нибудь ужасную ошибку! Между прочим, это была правда: вы ведь впервые среди такого скопления людей! Как вам ощущения от прогулки?       Однако Людвиг не торопился отвечать на его вопрос: опустив глаза, он думал о чём-то своём.       – Улыбка и немного гипноза... – он вздохнул и встретился с Гербертом взглядом. – Ах, вот что такое быть фон Кролоком! Да, я понимаю, – он кивнул. – Прогулка… а я был так самонадеян, что не ощутил поблизости присутствия вашего отца! Какой позор…       – Вы очень сильны духом! – Герберт взял его за руки. – Учитывая, что это ваш первый выход в мир, после стольких лет…       – И он же последний?       – Вовсе нет! Отец ни за что не станет держать вас пленником. Только поговорите с ним, я вас прошу…       Людвиг взглянул в ту сторону, где они оставили графа.       – Но прятать от меня газету! – произнёс он с укоризной.       – Спросите его, почему он сделал это, – настаивал Герберт. Он-то знал, что у отца нашлись куда более весомые причины, чем «я просто хочу, чтобы его величество сидело на одном месте и никуда не дёргалось»! Тем более чтобы удержать на одном месте конкретно это величество, нужно было запереть его в гробу и сковать цепями. – Поговорите с ним. Он ведь так страдает…       – Не говорите мне! – перебил его Людвиг. – Я знаю. Мне мешает только неподобающая обстановка. Произносить что-либо там, где любой может это услышать – то же самое, что говорить во всеуслышание. К подобному я не готов, особенно учитывая всё, что я должен сказать вашему отцу.       – О... – Герберт на мгновение задумался о богатстве народных баварских выражений, но тут же рассердился на себя: да нет, Людвиг вовсе не такой! Глядя на него, разумнее предположить, что он и вовсе их не знает. – Но ваши мысли!..       Людвиг вздёрнул подбородок:       – Благодарю! Однако же позвольте мне оставить мои мысли при себе.       Вот упрямец! И что же с ним делать? Герберт с сожалением вздохнул.       – Тогда я пойду и поскорее помогу Альфреду переодеться! – улыбнулся он, помня, что лучше уж улыбнуться, чем показать свою озадаченность, и поторопился назад к своему chéri. Мимо отца он постарался проскочить как можно быстрее, только будто невзначай тронув его руку. Граф улыбнулся, и Герберт ещё обнял бы его, но с ними в коридоре был Людвиг, поэтому он только в мыслях мог пожелать: «Ох, держись, папочка!» Потом он оказался в аванложе и наконец-то смог перевести дыхание...       И увидеть, что Альфред с любопытством заглядывает за ширму, слегка наклонившись… маленький негодник! Герберт подкрался – и ухватил его пониже спины:       – Ах! Что это за чудесные сдобные булочки ты тут прячешь, mon chéri?       – Ой! Герберт! – Альфред покраснел и начал смущённо вырываться. – Ну не надо, ну…       – Тише-тише! Не убегай, – Герберт развернул его к себе и чмокнул в губы. – Нам надо тебя переодеть…       – В это?!       Герберт глянул за ширму: там висело два вечерних костюма. Тот, что поменьше, для Альфреда. Другой – для Людвига.       – А что тебя так удивляет? – спросил он возлюбленного.       – Н-но фрак… – Альфред потупил глаза. Ах, эти реснички! Если бы от умиления можно было умереть, Герберт получил бы сразу десять смертельных доз.       – А ещё, – сказал он, подталкивая возлюбленного за ширму, – сначала надо тебя раздеть.       – Но…       – Если я тебе помогу, мы сделаем это быстрее! – Герберт постарался не допустить возражений. – А нам это очень нужно, чтобы папа поскорее смог поговорить с Людвигом в этой самой комнате.       – А они там сейчас разве не…       Виконт покачал головой:       – Как воды в рот набрали! Да ещё и по углам разошлись. Людвигу нужна обстановка…       – Потому что он король? – спросил Альфред.       Герберт закатил глаза:       – Потому что он Людвиг! Стой спокойно, я пытаюсь развязать тебе галстук. Расстегни пока что-нибудь, мы должны поторопиться.       – С ним всегда очень сложно, да? – спросил Альфред, расстёгивая куртку.       Герберт кивнул:       – Да, но папа очень его любит. Будем надеяться, что… – он оглянулся на дверь: всё-таки лучше было не болтать. – Давай поговорим о чём-нибудь другом сейчас? – вполголоса предложил он Альфреду.       – О! Хорошо, давай, – Альфред отстегнул подтяжки и стал расстёгивать рубашку. – А брюки… ну, тоже снимать? – спросил он, очень смущаясь.       – Да! И бельё.       – Бельё?!       – Да! Да-да-да, – Герберт оставил Альфреда раздеваться, а сам шагнул за ширму дальше, вглубь, к столику, где лежали две коробки, прямиком из магазина, и ящичек из сандалового дерева, вроде того, в котором обычно хранят сигары… однако в этом были не сигары, а кое-что совсем другое, только Герберт пока держал это в секрете. Сейчас ещё рано. – Вот, смотри, это тебе, – почитав размеры, написанные на коробках, он выбрал нужную и показал её Альфреду. – О, mon chéri, котёночек мой, ты так смущаешься! Ну хочешь, я выйду? А потом помогу тебе с остальным…       – Хочу. Лучше выйди, – его возлюбленный и правда выглядел очень смущённым, но на полпути вдруг поймал Герберта за руку. – Дело совсем не в том, что мне неприятно, когда ты на меня смотришь или… или что-нибудь такое, – сбивчиво заговорил он, – просто… ох, у меня сейчас такое чувство, понимаешь, ещё когда ты сказал про укромные уголки…       Люцифер всемогущий! У Герберта натурально челюсть отвисла. Альфред был очень милым и заинтересованным мальчиком, очень темпераментным, активным... да просто мечта! – но чтобы такое сказать, так непосредственно, с такими блестящими глазами… Герберту срочно был нужен веер! Просто освежиться. Неважно. Можно и холодную ванну. О, о!       – Вообразить себе не можешь, как я тебя понимаю! – выдохнул он, думая о том, как бы не выйти сейчас отсюда, не броситься вон из театра и не кинуться ласточкой – точнее, нетопырем – в ближайший сугроб… хотя, пожалуй, сугроб растает. – Я тебя подожду… а ты позови меня. Ладно?       – Да… позову, конечно! Герберт, а ты… – он ещё раз остановил виконта. – С тобой всё хорошо?       – О, разумеется! – на Герберта как раз нашло совершенно образцовое смирение. Если не можешь осуществить свои желания (здесь и сейчас, прижав chéri к стене и замешкавшись лишь ради того, чтобы подготовить его к страстной атаке), посиди тихонько в уголочке, опустив глаза, и пострадай. Как-нибудь само уляжется – куда оно денется!       Герберт сел на диван – и вдруг услышал, через не такую уж и толстую стену, голос отца. Он что-то говорил, видимо, уже некоторое время; и виконт замер.       Кто именно решился нарушить молчание?       – Герберт? – Альфред выглянул из-за ширмы.       – Иду, мой сладенький! – беззаботно отозвался виконт и в мгновение ока очутился возле него. – Ну-ка, дай-ка я на тебя посмотрю… подними руки. Там папа разговаривает с Людвигом! – сообщил он взволнованным шёпотом. И, уже громче, спросил: – Как сидит? Не давит?       – Н-нет, – Альфред слегка дрожал. Бедный, он замёрз! Или волнуется? – Ты очень точно всё угадал… нам надо поторопиться?       – Да, но ты не волнуйся, – Герберт снял с вешалки сорочку. – Иди сюда, будем тебя одевать!       «А всё-таки, – подумалось ему, – ох, папа! Бедный папа…» Но с другой стороны – всё было вполне закономерно, и тридцать лет назад нужно было готовиться как раз к чему-то подобному. Но Герберт оказался не готов.       Больше того: тогда он столкнулся с глубоким душевным потрясением.       И неудивительно.