Венера не начинает, но выигрывает

      Герберт изводился нетерпением в коридоре, ожидая возвращения отца, когда тот вдруг буквально выпорхнул из комнаты, где разместился Людвиг, и, не замечая ничего вокруг, устремился куда-то мимо. Виконт только рот открыл:       – Папа?..       Такого он не ожидал. Да отец направлялся в эту самую комнату своей привычной царственно ленивой походкой (которая как нельзя более соответствует облику представительного мужчины слегка за сорок) всего лишь пару часов назад!       А теперь? Да Герберт его догнать не мог!       – Папа! – он выскочил из-за угла – и чуть не упал. И не только потому, что резко остановился. Граф вертелся перед зеркалом! Герберту захотелось ущипнуть себя.       – А, вот и ты! – ласковым голосом произнёс его сиятельство. – Сын! Как, по-твоему, я выгляжу?       – По-моему, ты просто неотразим. Если для прислуги, так уж точно… – опасно было шутить в такой момент, но Герберту было не привыкать играть с огнём. – Papa, пожалуйста, давай снова завесим зеркало и пойдём… в столовую? – предложил он удивлённо обернувшемуся отцу. – Мне не по себе.       – Слуги завесят, – граф небрежно махнул рукой и отошёл от зеркала. – Для того они и наняты… Герберт, что с тобой? Я произвожу такое пугающее впечатление? – он участливо тронул сына за плечо. Тот вздрогнул. – Да говори, говори, не бойся: мне важно знать.       Герберт оглянулся по сторонам – для надёжности. В коридорах слышались шаги слуг, и кто-то, вероятно, уже спешил подобрать сброшенный со старинного зеркала занавес, который должен был скрыть от всех смертных в доме, что хозяева, как бы ни была обманчива наружность, по сути своей не входят в число живых.       – Ты… папа, ты влюбился в нашего бедного сира Отто? – спросил виконт вполголоса. Он сам не верил тому, что говорит, но, кажется, все признаки были налицо.       Порхает! Воркует! И перед зеркалом вертится, буквально рискуя себя разоблачить! Настолько забывать о всякой осторожности… Никогда ещё Герберт не чувствовал себя из-за отца так неловко!       – Я? Кто тебе сказал?! – Амадеус фон Кролок засмеялся. – Нет, погоди, ты и вправду так думаешь? Ну… может быть и нет, а может быть и да, и такова моя судьба. Не самая худшая судьба, я скажу! Да ты не бойся: что бы ни случилось, я по-прежнему твой папа, а он твой друг, и я не собираюсь делать глупостей. Надеюсь, их не станет делать и он. Я, кстати, сообщил ему о том, что он в некотором роде умер. Бедняга! Однако он воспринял это с достоинством.       – Правда?       – Ну да. Подумаешь, немножечко упал в обморок! Это ничего, это бывает. К тому же он всё ещё слишком слаб, тоже имей в виду. Но каков! Он действительно не в твоём вкусе?       – Papa!       – Ну что я сказал? Не шуми, – граф на ходу обнял его за плечи. – Ты уже взрослый; расценивай это как то, что я не хочу путаться у тебя под ногами. Давай будем просто честны друг с другом, как бы там ни было. Так что?       – Он мне друг, и этого довольно. На самом деле, у него такой характер… – Герберт нервно поправил волосы, которые вдруг начали ужасно ему мешаться, вздохнул и заключил: – Он неприступен, холоден и набожен. К тому же горд – самый настоящий баварец! И хотя по натуре он истинный рыцарь, а ещё очень внимательный и добрый… с ним немного страшно. Трудно угадать, где его чувствительность перейдёт границы; а уж сблизиться с ним по-настоящему… Pardonne moi, papa. К тому же, прошло десять лет…       – И это тебя волнует?       Герберт пожал плечами:       – Говорю же: он мне только друг.       Граф усмехнулся:       – Хорошо. Я понимаю тебя.       Герберт вздрогнул. Эта усмешка, с одной стороны, успокоила его – относительно того, что отец действительно его понимает, – а с другой…       – И что ты намерен делать? – спросил он.       – Сейчас? Дождаться нашего гостя к ужину, конечно же, и поинтересоваться, как ему наше вино. Не уверен, что стоит подавать шампанское… с другой стороны, он любит шампанское. Как думаешь?       – Шампанское только на похоронах не к месту, – пожал плечами Герберт. – И то, на некоторых, знаешь… – он смутился и спросил: – Ну а потом?       – Немного показать ему дом, возможно, и побеседовать с ним.       – Он наверняка захочет… Ну а потом, потом?       – В конечном итоге? – граф посмотрел на него внимательно. – Хочу ли я, чтобы он присоединился к нам? Ты об этом?       Герберт опустил глаза. Конечно же, он имел в виду именно это… но это же Людвиг, во имя Тьмы!       – Ты, наверное, успел заметить… – начал он.       – Что именно?       – Его набожность, и… он совсем не любитель крови. Понимаешь? Что бы о нём ни говорили, ему чужда всякая жестокость и чуждо насилие, и он вовсе не ищет ни вечной жизни, ни даже вечной молодости. Если случится так, что он… если он вдруг откажется?       – Ты не хочешь его потерять?       Герберт вздохнул. И помотал головой. Мысль о том, что как бы он ни старался, Людвига не получится спасти, была такой ужасной, что на глаза у него навернулись слёзы. Он услышал, как отец тоже вздохнул, а потом произнёс:       – Ты в своё время тоже мог бы отказаться, но ты же меня не бросил. Больших трудов, конечно, стоило тебя вытащить, но… я был готов бороться до последнего. И я тебя вернул. Опустим то, как мне потом пришлось и что за зрелище я представлял из себя – это не имеет значения. На что я мог бы пойти, чтобы вытащить его?       Он пожал плечами и засучил рукав. На запястье обнаружился бледный розовый след, прямо под ним – второй, ещё менее заметный. Герберт раскрыл глаза:       – Папа?..       – Папа не выдержал и вмешался, – граф пожал плечами. – Он, значит, мучается, хрипит, бредит, а я что должен делать? Оставить всё на волю божью, да простит меня Люцифер, и у моря погоды ждать? Покорнейше благодарю! Эти ритуальные ножи такая пакость… и почему непременно серебро? Но у меня не было времени ни ставить опыты, ни тем более рисковать. Всё равно неплохо зажило, да? – он опустил манжету. – И совсем заживёт, следа не останется – ты же не думаешь, что я с первого раза наловчился резать так аккуратно? Все два месяца, каждую неделю этим занимаюсь. Не сидеть же нам тут до следующего лета чёрт знает с каким результатом?       – Ох, папа… – у впечатлительного виконта закружилась голова. Свет перед глазами померк…       ...а когда он очнулся, то понял, что лежит в темноте, у себя в гробу, только почему-то без крышки, и ужинать, конечно, уже безнадёжно опоздал. Вдруг рядом, из темноты, возникла отцовская фигура. Герберт чуть не подскочил:       – Папа?!       – Герберт! Проснулся? Спи. Всё потом! – граф засмеялся, и виконт понял, что шампанское на ужине явно было. И вино тоже. – Давай-ка я тебя накрою… береги голову! – Амадеус фон Кролок легко закрыл крышкой гроб сына и сам стал готовиться ко сну. Засыпая, Герберт ещё слышал, как он мурлычет под нос: «Ах, мой милый Августин!», и тихий смех. Что бы ни случилось за ужином, отец явно был доволен.       О, всемогущий Люцифер! Теперь Герберт хотел только одного: чтобы с Людвигом тоже всё было в порядке. Чтобы не случилось ничего плохого…       Хотя, пожалуй, подумал он, всё худшее, что могло, уже случилось.