Венера не начинает, но выигрывает

      Людвиг надел перстень и, задумчивый, устремил взгляд в противоположную стену.       Амадеус фон Кролок смотрел на него не отрываясь, положив руки на трость.       Он старался замечать всё, абсолютно всё. Боль, обиду, волнение… подавленность и глубоко затаённый страх. В осанке Людвига, в его напряжённых плечах, в застывшем взгляде, также выдающем крайнее напряжение, и очерке плотно сжатых губ – во всём этом сквозило то, чего граф никак не хотел видеть!       Всесильный ещё несколько минут назад, теперь он ощущал себя бессильным. Это чувство сокрушительного падения было ему, увы, во всей своей ядовитой горечи знакомо, и теперь он переживал его снова.       Тридцать… да ладно – ох уж эта любовь к красивым числам! Почти двадцать семь лет спустя.       И, вероятнее всего, заслуженно.       – Я мог бы ответить на все твои вопросы, – начал он, – которые ты не решаешься задать.       Он сказал это – и Людвиг посмотрел прямо на него. Красивые глаза… взгляд как с портрета. Завораживающий, но совершенно нечитаемый. Идеальное, возвышенное, как будто слегка удивлённое, но, впрочем, абсолютно ничего не выражающее лицо.       Виттельсбах. Царственный безумец!       Да, безумец, если надеялся, что его защитит хоть от чего-нибудь всего-навсего нечитаемое выражение лица.       – Тебе следовало бы родиться не в том месте и не в то время, – продолжал граф фон Кролок. – Нет, вовсе не в те времена, о которых ты думаешь. Я о временах римских императоров и первых мучеников. Ты был бы великим философом и остановил бы великие кровавые зверства, ты был бы куда лучшим артистом на троне, чем Нерон… впрочем, возможно, в один прекрасный момент тебя разорвала бы толпа. Не слушай меня, Люци… – он вздохнул. – У меня есть один бесспорный талант: разрушать своими руками всё, что мне дорого. И ты – не исключение.       – Я? Отчего это вдруг? – спросил его Людвиг. Граф вздрогнул от звуков его голоса. В них заключалось что-то томительное, что-то нестерпимо приятное… этот голос мог влиять, чёрт побери, почти магически. На него – влиял.       – Хочешь сказать, ты счастлив, Люци?       – Странные слова, – Людвиг шагнул ближе к нему. – Отчего вдруг я слышу их именно сейчас?       – Оттого, что раньше я и не думал сомневаться, – отозвался граф. Это было больно, но это было правдой. – А теперь… Я много раз заблуждался, думая, что понимаю тебя правильно. В разное время ты казался мне мальчишкой, гордецом, возвышенным безумцем, несчастным чудаком, в конце концов… прости, едва ли тебе приходилось слышать о себе такое раньше, но всё это я думал. В разные моменты… в последнее время я начал думать, что у тебя получается чувствовать себя счастливым рядом со мной. Да нет там никого, – вздохнул он, когда Людвиг с опаской обернулся. – Не вертись. Никто нас не услышит, а дети заняты своим делом, им в любом случае не до нас. Не хочешь здесь говорить – не говори. Я сам поговорю. А если разноюсь, как девица перед венцом, то имей в виду: Венера у меня в гороскопе сильная, даже хуже, чем у Герберта. Достоинства у этого свои есть, кое-что ты видел, но есть ещё и недостатки.       – Венера? – переспросил Людвиг, осторожно подходя ещё ближе.       – Да, – граф взглянул ему в глаза и этим взглядом невольно остановил. – Впрочем, если ты не желаешь говорить об этом, – он вновь уставился на трость, – то…       – Почему ты пытался спрятать от меня газету?       Вопрос был хорош! Немногие смогли бы выбить Амадеуса фон Кролока из колеи настолько, чтобы он аж моргнул.       – Газету? – переспросил он. – Какую ещё газету?       – Ту, где говорилось о постановке.       – О постановке?.. А! О! Погоди-погоди, да я вовсе… (Людвиг нахмурился.) Что? Неужели Герберт сказал? Родной сын! Вот лишу наследства, будет знать. Не то чтобы я куда-то торопился…       Он опустил взгляд и поправил волосы, пряча улыбку. Да нет, ну будь он проклят! Как Герберт мог так с ним поступить? Обидно даже. И наверняка ведь не намекнул, что на такой поступок были причины! Просто потому, что он их не знал…       – Он сказал, у тебя были на то причины?       ...зато догадывался. Молодец! Граф даже повеселел. Всё-таки сын у него и впрямь золото. Единственный – зато какой!       Жаль, от объяснений это не спасало. Ну что ж… страдают все!       – Люци… – начал он. Да во имя Кровавого Бога! Одно то, как он произносил это имя, выдавало его с головой – выдавало всё, что он испытывал. Он сам слышал, как томно у него смягчался голос! «Пропал ты, приятель», – усмехнулся Амадеус сам себе. – Да, – продолжал он, – да. У меня были причины. Я непременно озвучу их, когда мы останемся наедине, но до этих пор хочу, чтобы ты пообещал мне одно…       Он задумался. Как произнести фразу «не дай мне потерять тебя» так, чтобы она звучала предельно ненавязчиво и невинно?       Да если б он знал!       – Не приходить в ярость? – Людвиг, ещё раз для надёжности оглянувшись, всё-таки сделал к удивлённому графу ещё пару осторожных шагов – а затем последним, широким и решительным, преодолел всё оставшееся расстояние. – Могу пообещать.       – Правда?       – Правда. Ты мне дорог.       – И ты мне, Люци, – прошептал граф. Они находились уже на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы переговариваться шёпотом, а разницу в росте и всё, что могло бы помешать им отчётливо слышать друг друга, компенсировал острый вампирский слух.       Но, проклятье, какая же жалость, что нельзя было притянуть его к себе, зарыться пальцами в его непослушные волосы! Приблизиться к его губам, ощутить прикосновение его бородки к лицу, тереться о неё щекой, шеей… получить поцелуй, наконец, испытать головокружение от него и в очередной раз понять, что его неприступное величество не просто знает, как нужно, а любит и с каждым разом всё лучше и лучше умеет целоваться. Странно: то, что должно было быть чем-то вроде медового месяца, превратилось, по сути, в месяц поцелуев. И граф не возражал! Не потому, что готов был терять собственную волю, падать ниц и расстилаться в пыли, а потому что чувствовал: пока Людвиг его целует, пока хочет делать это сам и отвечает так, что становится даже жарко, у них всё не безнадёжно. Подумаешь, временные трудности!       Ах, Люци-Люци…       Минуту! А что, если поцелуи – это всё, в чём он до сих пор на самом деле научился понимать толк? Вернее говоря, если поцелуи – это всё, к чему он на самом деле был готов той ночью, когда состоялось их, так сказать, сближение?       Да, но как же тогда всё остальное?!       «Дурак! – мягко сказал сам себе его сиятельство. – Ты что, забыл всё, о чём думал в поезде? Уложить-то ты его в ту ночь уложил, но не принимай слишком много на свой счёт. Соблазнитель! Казанова клыкастый! Ты хоть теперь понимаешь, идиот, что ты с ним сотворил? Дожил, Люцифер прости, до седой головы… ума не нажил! Потерять он тебя боится! Вот и… погляди, что с собой готов вытворить – хорошо, если ещё себя не потерял! Давай, собирай его обратно – делай всё как было!»       Тут дверь распахнулась, и Герберт с Альфредом на буксире (граф не без умиления отметил, что они держатся за руки), оба смущённые, поспешили покинуть аванложу. Хвала Люциферу! Граф приосанился – и сделал приглашающий жест:       – Прошу?       – Спасибо, – с выражением ледяного спокойствия на лице Людвиг переступил порог. Одёрнув на себе пальто, Амадеус фон Кролок с чувством пообещал себе, что нынче же ночью – без дураков! – этот лёд растопит, после чего шагнул за любовником вслед.       Дверь закрылась.