Венера не начинает, но выигрывает

      Людвиг вздрогнул, когда за ним закрылась дверь аванложи. В тишине звук получился слишком громким.       – Прости! – сказал его любовник, подходя к нему. – Я вовсе не хотел тебя пугать.       – Я не испугался, – Людвиг улыбнулся. – Меня не напугать так легко. Всё в порядке.       – Но тебя тревожат резкие и громкие звуки, я заметил, – Амадеус фон Кролок развернул его лицом к себе; Людвиг позволил. – Особенно если ты и так беспокоишься, Люци.       Взгляд его голубых глаз был пристален и завораживающе серьёзен. Людвигу хотелось поддаться его чарам – и ещё он знал, что действительно любит эти глаза. Возможно, никакие другие глаза и не осмеливались смотреть в его собственные так прямо… Тут он заметил, что рядом стоит диван. Он сел. Амадеус сел рядом.       Ситуация действительно становилась тревожной. И почему здесь нет окна, которое хотя бы можно было открыть? Да, чтобы воздух циркулировал свободнее, можно открыть дверь, но тогда они с Амадеусом не будут наедине. Хотя, возможно, тогда не будет так страшно от того, что он молчит и смотрит…       И берёт его за руку, даже не спросив разрешения. Правда, от этого становилось не страшно, становилось по-другому – жарко. Хотелось запретить ему приближаться. Хотелось приказать… да кто бы теперь стал исполнять его приказ?       Нет, нет… Поэтому Людвиг просто закрыл глаза.       – Я слишком близко? – услышал он.       – Нет… нет. Я не знаю, – Людвиг перевёл дыхание. – Не могу понять, что происходит. Газета – давай лучше поговорим о ней! – он открыл глаза – и хотел вовсе высвободить руку и вскочить, но у Амадеуса был слишком печальный взгляд… – О! – вырвалось у Людвига. – Неужели я тебя убиваю?       Он сказал это – понял, что сказал, – и сам испугался сказанного, придя в глубокое смятение. Амадеус улыбнулся:       – Да ну что ты! Выдумаешь тоже: меня так легко не убьёшь. Про газету так про газету… погоди: сначала у меня есть для тебя кое-что.       Он поднялся, ушёл за ширму и вернулся оттуда без трости, без цилиндра, с распущенными по плечам волосами, без пальто, зато с небольшим ящичком. Людвиг нахмурился: сигары? Что-то не время! – но потом понял свою ошибку, когда Амадеус достал из ящичка флакон резного стекла, полный тёмно-алой жидкости.       У Людвига самым натуральным образом зачесались клыки – и, кажется, заострились ногти. Он поднялся – точнее, его потянуло вперёд… Чувство лёгкости наполнило его тело – сейчас он прошёл бы и по волоску, натянутому над пропастью, – но Амадеус его остановил:       – Люци, подожди. Я не могу тебя держать и ещё левитировать. Давай-ка назад… аккуратно – иди, иди… всё, садись! (Людвиг опустился обратно на диван.) Молодец. А теперь – ты знаешь: открой рот, закрой глаза.       При словах «открой рот» Людвиг заволновался: он вспомнил про свои ужасные, испорченные, больные зубы…       ...а потом вспомнил, что они давно уже не таковы – слишком давно. Амадеус склонился над ним и напоил его кровью – по глотку, придерживая его голову, – и Людвиг чувствовал у себя под горлом его прохладные сильные пальцы…       Потом его охватила слабость. И, кажется, даже сытость. Он вытянул ноги, расслабил колени… сам расслабился. Веки сделались очень-очень тяжёлыми и голова тоже. Повинуясь этому состоянию, он совсем-совсем откинулся назад. Да, так удобно...       – Надо было пальто с тебя снять, – граф сел с ним рядом. – Люци? Ты в порядке? Ты же не в обмороке, ты где-то здесь, я знаю! Давай же, поговори со мной, – он погладил Людвига по щеке. Бывший король Баварии открыл глаза и, чувствуя себя бесконечно странно, то ли проговорил, то ли прошептал:       – Поцелуй меня.       Амадеус этого не ждал – улыбнулся, во всяком случае, обескураженно. Ох, и эти его ямочки…       – Ладно, – сказал он, наклонился к полулежащему на диване Людвигу и поцеловал. Людвиг прижал его к себе – наверное, по-медвежьи сгрёб в охапку, а впрочем – всё было неважно, всё было всё равно, кроме губ мужчины, которого он любил, кроме его вырвавшегося дыхания, его рассыпавшихся тёмных волос, за которыми тоже можно было спрятаться… его тела, оказавшегося сверху. Людвигу очень хотелось вспомнить, каково это оно – так. Слишком давно ничего такого не было.       Поцелуй они закончили уперевшись лоб в лоб и тяжело дыша. Людвиг облизнул губы. Он чувствовал сильный душевный подъём. Амадеус пронаблюдал за ним, задумчиво… и вновь прикоснулся губами к его губам. И никакой возможности не поддаться ему не было.       Его поцелуи, прикосновения его мягко скользящих по телу ладоней, наконец-то забравшихся под пальто, завораживали, как погружение во тьму, как прикосновение к её трепещущему сердцу… и если всей немыслимой силой, средоточием и сутью этой тьмы был он, то и сердце принадлежало ему. Людвиг хотел его касаться – его, его всего в ответ на эти волшебные ощущения, – но не знал, как правильно и как… чтобы просто не мешать. Просто ухватиться за его плечи и…       И не выдержать – скользнуть ладонями по телу ниже, до поясницы, задержать одну руку там, другой снова провести вверх, до лопаток, неловко скользнуть выше, под волосы, боясь в них запутаться и потянуть их, боясь помять и их, и великолепный чёрный фрак, хотя он, наверное, уже и сделал это, не подумав… Нельзя же так хватать людей! Однако не успел он прийти из-за этого в какое следует отчаяние, как Амадеус сам просунул руку под его поясницу и прижал его к себе… Ах! Ему-то можно! Страсть опалила огнём, одурманила, сделалась как путаница чар, как морок; Людвиг почувствовал, что ни толком шевельнуться, ни встать и уйти не может… Задыхаясь, он вынужден был разорвать поцелуй, запрокинуть голову на спинку дивана, разжать объятия, с трудом втягивая сквозь зубы воздух. Амадеус коснулся губами его шеи над краем воротничка. Лишнее… но Людвиг понимал: ему мало. Он и сам страдал от того, что ему тоже мало – так мало, что у него с трудом хватает соображения держать себя в руках. Это что, сила перемены обстановки? Как же это…       Он хотел подумать что-то по-французски, может быть, по-латыни, но, с трудом владея своим разумом, не смог вспомнить ни одного подходящего слова. Хороши же его успехи! Это опять привело его в отчаяние, но тут Амадеус коснулся его щеки, и Людвиг, повинуясь этому нежному прикосновению (как этот мужчина может касаться его так нежно?), открыл глаза. Обращённый на него взгляд, полный любви, сначала его смутил – однако потом он понял, что приходит в себя.       – Люци! Ну и унесло нас с тобой! – Амадеус засмеялся. – Погоди, ты как? А то я ног под собой не чувствую… – он пошатнулся и тяжело опустился на диван; тот заскрипел, но выдержал. – Да уж, мебель тут не под нас с тобой выбирали, – заметил граф фон Кролок, откидывая волосы назад. – В отеле получше будет. Так о чём я говорил? Сердце так и прыгает, – он прижал руку к груди, – даже вспомнить не могу… мне нравится быть в тебя влюблённым! – он засмеялся. – А память – это не страшно, это ничего…       – Газета, – напомнил Людвиг. Он сел ровнее; голова слегка кружилась, но не болела, хотя в висках чувствовалась некоторая тяжесть… Ничего – пройдёт. – Ты сказал, что у тебя были причины…       – Да, верно… причины, причины, – Амадеус вздохнул. – Скажи мне, Люци, как ты относишься к тому, кем стал? Тогда, тридцать… да не тридцать! – раздражённо перебил он сам себя. – Двадцать семь почти лет назад, любим мы всё округлять!       – Ты хочешь знать, жалею ли я? – удивился Людвиг. – Но… разве ты не говорил, что без моего искреннего на то желания у нас ничего бы не вышло?       – Говорил.       – Так что же?       – Дело опять не в этом.       – А в чём тогда? – Людвиг никак не понимал.       С желанием он всё точно помнил: ведь это было условие. И предупреждение. «Если вы этого не хотите, ваше величество, – сказал тогда Амадеус, – всё обернётся очень печально и просто: вы умрёте». Людвиг помнил, как была произнесена эта фраза: размеренно, очень чётко и ясно. Он помнил свой смутный ужас от осознания того, что сам всё испортил, что добился того, чтобы с ним говорили именно так… но тогда ему казалось, что он совершил единственный правильный поступок, на который он ещё был способен. И вот об этом поступке, о годах, которые были потеряны, он теперь жалел, но об обращении – нет!       – Трудно объяснить… Послушай! На месте твоей якобы гибели установлен крест, а недалеко есть прелестная часовня… так говорят – она прелестна, тебе бы она понравилась, но ты никогда к ней не приблизишься. То, кем мы являемся, накладывает на нас некоторые… ограничения, – он вздохнул и посмотрел на Людвига. – Как ты относишься к этому?       Людвиг сел совсем-совсем прямо:       – Ты говоришь о религии? В самом деле?       – Я говорю, что законы, которым мы подвластны…       – Это законы Тьмы? Я понимаю.       – Уверен, что понимаешь? Спасение души, благодать, святость – всё это не имеет к нам никакого отношения, и все чудеса обращены против нас. Всё, чему ты поклонялся, пока не оказался рядом со мной, теперь может быть обращено только против тебя.       – Как мои министры, моя армия и моя семья, – усмехнулся Людвиг. – Да. Это я понимаю. И я давно смирился с этим – в ночь, когда мне пришлось выбирать между короной и головой, на которую она была надета. Моей собственной головой! Ты хочешь сказать, что бог отверг меня? Нет – боюсь, первым это сделал я! Той ночью, когда эти жалкие предатели явились за мной, надеясь схватить и запереть в клетку, я готов был броситься с башни вниз, лишь бы не даться живым в их грязные руки. Будь у меня ключ…       – Отношения с божеством – не то же самое, что отношения с любовником. Не нужно, Люци, – Амадеус коснулся его руки, и Людвиг, смущённый, умолк, понимая, что да, всё верно. – Не ко двору ты им всем пришёлся, ну что с тобой будешь делать…       Его негромкий ласковый голос был очень сильнодействующим средством, и Людвиг просто вынужден был заметить:       – Ты близко.       – Знаю. Я соскучился. Но держу себя в руках и, между прочим, прекрасно к этому способен, так что безобразий со своей стороны не допущу, не бойся. Или само моё присутствие для тебя непереносимо?       Непереносимо или нет? Людвиг помучился с ответом: да, находиться с Амадеусом рядом ему сейчас было непросто, но в силу совершенно других причин… Было бы проще соблюдать дистанцию. С другой стороны, после того, насколько близки они были хотя бы в ночь последнего Бала, нет смысла отрицать в себе всякие желания, не так ли?       – Нет, – произнёс он поэтому. – Но чувствую я себя… да чёрт возьми, мне жарко! – он снял пальто и широким жестом отбросил его на подлокотник дивана. Получилось очень шумно; Амадеус посмотрел с интересом. Людвигу сделалось за себя стыдно. – Прости, – пробормотал он, складывая ладони на коленях, – что с моими манерами, я…       – С манерами? Со мной-то наедине? Ну я даже не знаю! Они тебе сейчас так нужны, правда? – Амадеус накрыл его руку своей. Людвиг дёрнулся. В этих прикосновениях было что-то… за что следовало бы выслать из страны. Насовсем! Есть что-то противозаконное в том, от чего бросает одновременно и в жар, и в холод… Людвиг повернул голову.       А потом совершил действительно ужасный поступок. Потому что набрасываться, хватать и целовать – это плохо, это ужасно! Это… ну да, да, хорошо, Амадеус удержал его, подхватив под затылок, когда Людвиг уже хотел отодвинуться, и силой вернул обратно. Его рот был таким горячим, таким страстным, что просто хотелось быть им съеденным, а его руки…       ...отчего-то вдруг столкнулись с руками Людвига где-то в районе коленей. И хвала небесам, что ещё на нейтральной территории! Осознав, что сам тянулся им навстречу, Людвиг с ужасом вскочил с дивана.       – Нет, останься там! – крикнул он любовнику, предупреждая. Пусть этот искуситель держится на диване – а он подальше, потому что всеми силами намеревается сохранить вертикальное положение! Амадеус поднял ладони: он сдавался. Но вид у него при этом был такой довольный…       Казнить бы следовало. На кол посадить… да чёрт возьми! Людвиг развернулся на каблуках и в ужасе, проклиная себя, на самого себя досадуя, зажмурился. Что у него за мысли!       Он даже не мог сказать, что виноват во всём Влад Дракула, потому что они практически не общались. Слишком это было сложно! Людвиг не готов был обсуждать тысячу и один способ расправы над турками, а у Влада, как у героя сопротивления, все разговоры сводились именно к этому. Для человека своего времени он был вовсе не кровожаден, просто… он не рассматривал врагов как точно таких же полноценных людей. И иноверцев тоже. Глядя на него, Людвиг начал понимать, чего в любимом им когда-то средневековье просто не было – в том числе там не было места для него. Удивительное дело: он с тоской глядел в далёкое прошлое, где его, как казалось ему, могли понять, – но вышло, что понимания он искал не там. Совсем не там…       Там он тоже пришёлся бы – как это Амадеус сказал? – не ко двору.       Вдруг за дверью послышались шаги! Людвиг повернул голову, но не успел ничего предпринять, как в дверь постучали. Потом послышался женский голос:       – Господин граф, у вас всё в порядке?       А почему это только господин граф?! Людвиг растерялся, зато не растерялся Амадеус, который ловко потдолкнул его за ширму, а сам воскликнул:       – Да-да!       И устремился к дверям. Это была очень хорошая идея! Меньше всего на свете Людвигу хотелось с кем бы то ни было встречаться взглядом, так что он спрятался. Пришлось встать на колени, правда, но…       По крайней мере, ширма закрывала его вплоть до пола.       – Могу вас заверить, что всё в порядке! – меж тем объяснял граф побеспокоившей их билетёрше. – Я просто запнулся о ковёр, а мой друг предупредил меня: ему-то нужно переодеться… (Людвиг, спохватившись, торопливо снял пиджак и набросил его на ширму; та пошатнулась, но устояла). У нас ещё есть время до начала спектакля, не так ли? Мы кого-то напугали?       Его голос начал отдаляться, а потом и дверь закрылась. Людвиг вздохнул с облегчением: опасность миновала! Потом посмотрел на свои руки.       У него действительно получилось просто так расстегнуть пуговицы, которые он застёгивал, одеваясь, чуть ли не битый час, потому что пальцы его до сих пор словно через раз слушались? Но почему? И как?       Вернувшийся Амадеус застал его за странным, должно быть, занятием – застёгиванием всех расстёгнутых пуговиц на жилете ещё раз, стоя на коленях. Потом за расстёгиванием их снова. Потом…       – Люци?       – Да?! – Людвиг порывисто вскочил на ноги и чуть не снёс ширму. Её успел спасти граф, только пиджак свалился на пол. – Ты напугал меня, к твоему сведению!       – Прости, я не хотел. Хотел бы, было бы вот так: бу! – он сделал резкое движение – и Людвиг шарахнулся от него так, что ширму пришлось спасать вторично. – О, как я ужасен и невыносим! Извини меня. Я пришёл помочь тебе переодеться – а тут… подожди, неужели глаза и впрямь не обманывают меня? Ты управляешься с пуговицами? Так, подожди! Как бы не сглазить… – Амадеус зажмурился и спрятал руку за спину, видно, чтобы сделать какой-то охранительный жест. Об этих трогательных суевериях Людвиг слышал. – Глаз у меня дурной – я как-то раз чуть цыганку наземь не сбросил. Она меня проклясть хотела в спину за то, что я на неё чуть конём не наехал, ну так чего же меня в спину, я и повернулся… – Амадеус смущённо кашлянул и опустил глаза. – Какой я сегодня, однако, разговорчивый! Впрочем, чего ещё ждать, когда уже второй день на небе такая Венера… Да, как ты, наверное, заметил, все мои изыскания – это не просто философия. Об этом мы ещё особо не говорили…       – Да, – согласился Людвиг. – Но я давно заметил.       – И тебя это не пугает?       – А разве есть какие-нибудь причины, чтобы это пугало меня?       Амадеус посмотрел на него с удивлением.       – Ты не видишь ни одной? – спросил он.       – Я… почему-то не склонен думать, что ты готов подставить меня под удар или бросить в опасности, – Людвиг вздохнул. – Хотя вполне мог бы сделать это, чтобы меня проучить.       – Ну нет!       – За что ты так ненавидишь Вагнера, скажи?       Амадеус выдохнул.       – Я могу помочь тебе расстегнуть рубашку? – спросил он. – До спектакля не так много времени…       Людвиг вздохнул:       – Амадеус…       – Я в состоянии делать два дела одновременно! И лучше я расстегну на тебе именно рубашку, а не брюки, так что стой спокойно, – он приблизился вплотную, пользуясь тем, что Людвиг решил: да, так будет действительно лучше! – Музыка не вызывает у меня никакого отторжения – музыка хороша, хотя от некоторых идей я предпочёл бы держаться подальше, но и не это главное. Понимаешь, Люци… от посещений спектаклей, где по ходу действия на сцену выносят определённые предметы, да ещё и вот такой величины, я, по причинам, которые ты, надеюсь, понимаешь, стараюсь воздержаться.        Его голос звучал очень многообещающе – Людвиг едва напомнил себе, что речь вообще-то идёт о «Тангейзере», и всякие двусмысленные аллюзии неуместны. Следовательно, это просто загадка, а у него больное воображение… право, это же какое-то кощунство! Святотатство! Свято… о! Минуту...       – Постой! – в удивлении воскликнул он. – Пилигримы? Ты сейчас говоришь о пилигримах? С крестом?       – Угадал! Ты молодец, – Амадеус расстегнул всё множество мелких пуговиц на его рубашке и легко скинул подтяжки с его плеч, не забыв ещё скользнуть по ним ладонями. В его действиях были одни сплошные намёки! Людвиг хотел было возмутиться, но потом подумал вдруг, что таких намёков, в ответ на которые он немедленно обязан бросаться в объятия хоть даже и Амадеуса, просто нет, да и всё уделяемое ему внимание, все эти прикосновения и взгляды, очень ему приятны – сейчас, когда всё происходит наедине. Это так его озадачило, что он даже спокойно дал себя раздеть – совсем раздеть, снять всё, включая даже нижнее бельё, а потом и одеть тоже, как если бы с ним был его слуга или личный врач, а вовсе не любовник, да ещё и с хорошим, подогретым разлукой аппетитом.       – Ничего не понимаю… – пробормотал он, уже позволяя закрепить у себя в петлице фрака полураспустившийся цветок белой розы.       – Потом поймёшь, – успокоил его Амадеус и спросил: – Ну, как ты себя чувствуешь?       – Голова… – вздохнул Людвиг. Правда, виски и затылок ломило так, что хоть не живи, и неважно, что он и так не-мёртвый. Амадеус посмотрел на него внимательно-внимательно, как будто взглядом площадь лба измерил, а потом обхватил руками его голову, соединив под затылком кончики пальцев, и заставил сесть на стул.       – Смотри мне в глаза и не сопротивляйся, – велел он тихо. – Смотри мне в глаза, смотри мне в глаза… смотри.       Его голос звучал всё тише, и Людвиг пришёл в какое-то странное состояние, сосредоточившись на том, как он стихает. Он смотрел Амадеусу в глаза – сначала просто смотрел, как его просили, а потом вдруг понял, что замечает одну только чёрную бездну зрачков, а потом его вдруг повело куда-то… то ли в беспамятство, то ли просто вбок. Невообразимо, но каким-то странным чутьём он почувствовал, что так и должно быть, расслабился и позволил этому случиться. Плохо не будет… его глаза закрылись, боль сначала усилилась, но потом он начал дышать – раз, два, три! – и очнулся.       Что случилось, он не понял, но голова у него прошла.       – Как ты… – он хотел было вскочить со стула, но потом понял, что резких движений лучше не делать – мало ли что, а ему ещё оперу слушать. – Как ты это сделал? – просто спросил у Амадеуса.       Тот пожал плечами:       – Легко. Ты ведь не сопротивлялся! А когда ты не сопротивляешься, я всё могу. Кстати… я хочу попросить тебя кое о чём, чтобы мы могли спокойно посмотреть спектакль, не покидая зал, когда появятся эти господа со своим большим крестом… ну ты меня понимаешь.       Если речь шла про крест, то Людвиг, в общем, понимал.       – О чём? – спросил он.       – Разреши мне взять тебя за руку. На самом деле, мы все возьмёмся за руки. Просто тебя я возьму за руку последним, и ты не должен мне сопротивляться. У тебя получится. Договорились?       – Договорились, но… это какой-то ритуал?       Амадеус засмеялся:       – Люци! Ну какой ещё ритуал? Ну хорошо, ладно. Допустим, совсем чуть-чуть. В любом случае, чтобы не пришлось прятаться под кресла, это должно охватить нас всех, иначе для всех не сработает. Понимаешь?       – Понимаю.       – Отлично. С вами просто приятно иметь дело, ваше величество! А сейчас я попытаюсь сделать что-нибудь с твоими волосами и закончим на этом. Опера вот-вот начнётся, – Амадеус обошёл его кругом и встал за спинкой стула. За ширмой было мало места, но он ухитрялся прекрасно в нём лавировать. Людвиг вздохнул.       Он ничего не имел против того, что ему расчёсывают и укладывают волосы. Совершенно ничего. Тем более он успел узнать, что его любовнику это нравится. Но всё же!       За этими приятными ловкими прикосновениями и всей ощутимой увлечённостью чего-то ему не хватало.       – Послушай, – наконец, не выдержав, сказал он, – и всё-таки я не понимаю одной вещи…       – Да? – граф закончил с его волосами и отошёл полюбоваться эффектом.       – Я думал, что если мы окажемся здесь, то… – Людвиг смутился. Он был не совсем честен: ни о чём таком он вовсе не раздумывал, напротив, он гнал от себя всякую мысль, он искренне старался держаться от своего соблазнителя подальше, пока не обнаружил, что соблазнитель как будто наигрался и больше его не соблазняет. Теперь это, чёрт возьми, его беспокоило! Он просто имел право знать. – Я находился в полной твоей власти, ты знал и знаешь это! – он обернулся к графу. – Так почему? – спросил он, немного успокоившись. – Ты мог бы… о, не делай вид, ты понимаешь всё, о чём я говорю! Если не ты, то никто!       Амадеус усмехнулся:       – Понимаю, – сказал он. – А вот ты был в моей власти двадцать семь лет – и неужели так ничего и не понял, Люци?       У него был насмешливый, но такой ласковый взгляд… Людвиг смутился.       – Кажется… кажется, мне этого всё-таки мало, – отозвался он, чувствуя себя одновременно и ужасно, и всё же… О, как просто, как понятно всё оказалось! – Но я думал, ты злишься на меня, или я сделался тебе противен, или…       – Или просто слишком хорошо держишься. Я понял, – Амадеус нетерпеливо махнул рукой. – Нет, разные вещи иногда случаются, но почему ты подумал, что именно со мной? Ты хотел держаться от меня подальше, я это видел… во имя Тьмы, Люци, неужели я похож на какого-то дикаря, который берёт то, что ему хочется, просто потому, что он сильнее? Неужели я и впрямь выгляжу так, что обо мне можно такое думать? Погоди! – он перебил Людвига; тот не успел ответить. – Неужели… погоди, да будь я проклят! Неужели и весь этот месяц у тебя в голове крутилось что-то такое? Не отвечай, подумай пока об этом. Не торопись… Ну что, что там у вас стряслось такое, что никак не может подождать?!       Он сердито крикнул это в сторону двери – раньше, чем в дверь раздался стук. Собственно, стук раздался чуть погодя; сначала было переминание с ноги на ногу и лёгкое покашливание. Людвиг, слыша всё это, ушам своим не поверил. Потом донёсся голос Герберта:       – Papa, извини, что помешали…       – Ну? – граф вышел из-за ширмы и направился к двери. – Извиняю, – он открыл её. – Так что случилось?       – А… ну… у нас профессор! – бодро начал виконт, но по голосу было слышно, что его энтузиазм спал к концу.       – Проблемы, – поправил его граф. – Герберт, ты заговариваешься: ты хотел сказать, у нас проблемы.       – Да, папа, и проблемы, – послушно согласился Герберт. – И профессор тоже.       К удивлению Людвига, последовала немая сцена.       Амадеус просто не нашёлся что сказать.