Венера не начинает, но выигрывает

      – Какой ещё, к дьяволовой матери… – опомнившись, начал граф – но вовремя взял себя в руки и улыбнулся Альфреду, который стоял рядом с его сыном: – Альфред! Ну надо же! Как тебе всё к лицу. Ну-ка, повернись… ну! Очаровательно. Герберт, – продолжал он, пока Альфред смущался и краснел, – ну-ка расскажи мне, о чём ты? Пойдём, – он взял сына за локоть. – Они нас в аванложе подождут.       – Papa, профессор Абронзиус тебе всё сам расскажет! – Герберт деликатно высвободил локоть. – Он вон там, за колонной… а мы с Альфредом цветы приколоть забыли.       – Да уж, сбежали вы быстро… где за колонной? – Амадеус огляделся по сторонам. До спектакля действительно оставалось совсем немного времени: в ложи начинали собираться зрители, в бельэтаже становилось людно, и в первый миг от ощущения того, что кругом кровь, очень много крови, даром что заключённой в телах, у его сиятельства слегка помутилось в голове. Он прижал пальцами висок. Надо было вернуть сознанию ясность.       – А вон там! – Герберт указал рукой, и Амадеус фон Кролок действительно разглядел тёмный силуэт. – Папа? Ты в порядке?       – Я-то? В полном, что со мной сделается? Ты забыл, что у тебя очень чувствительный папа, – граф улыбнулся. – Беги к Альфреду, я всё решу.        – Ладно, – Герберт оглядел его не без подозрения, но возражать не стал и ушёл. Вот и славно, сказал граф сам себе. Три вампира в аванложе лучше, чем только два, и оба неопытные. Герберт присмотрит.       Он вздохнул и, приосанившись, лёгкой походкой направился в указанную Гербертом сторону, лавируя среди зрителей. Жаль, зеркала поблизости не было ни одного, а то ведь глянул на себя, пылинку стряхнул, улыбнулся – и вот, совсем другой человек, точнее нежить. Зеркала грозили вампиру разоблачением, но Амадеус их любил. Неважно, что смертные не видят его отражения: он-то себя видит!       В любом случае он улыбнулся, приближаясь к профессору Абронзиусу, который дожидался его у колонны. Вытянувшись по струнке, учёный почти что превратился в незаметную тень, и только нервно кусал губы, озираясь кругом. К удивлению графа, костюм на нём оказался новый, с иголочки. Ещё и фрак… откуда? Нет, ясно, что из магазина готового платья, но всё же!       – Не ожидал увидеть вас здесь, профессор, – мягко произнёс граф, поравнявшись с ним. Профессор Абронзиус испуганно дёрнулся и уставился на него: не заметил приближения. Что ж, это бывает. – Не объясните ли…       – Вы должны спасти фройляйн Шагал! – немедленно выпалил профессор. Граф моргнул.       На кладбище, конечно, у него имелись разные гости, в том числе и королевской крови, но приказывали ему впервые в жизни. И в не-жизни, разумеется, тоже.       – Что-что? – переспросил он.       – Они сейчас в ложе с неким отставным офицером, – профессор нахмурился, – и у них есть намерение…       – Говорите тише! – граф втолкнул его глубже за колонну. – И кто такие, чёрт возьми, эти самые они?       – Графиня Батори, её подруга и фройляйн Шагал…       – Требующая спасения? Ба! Да уж кого там стоит спасать, так этого беднягу, который с ними! Проклятье… Они что же, привезли вас с собой? – граф окинул профессора взглядом. – Как вы добрались?       – На том же поезде, что и вы. Так вы поможете или нет?       Его тон становился нетерпеливым. Однако!       – Слушайте, – граф отстранился, – я вам не Альфред, и, честно сказать, судьба фройляйн Шагал волнует меня в наименьшей степени…       – Она волнует меня.       Услышав такие речи – да ещё таким тоном, – граф оглядел профессора ещё раз. Для верности. Помешанным профессор не выглядел, а вот решительным – да, и даже слишком. Амадеус фон Кролок вздохнул. Пора создавать в замке Общество Влюблённых Идиотов.       Он даже готов его возглавить.       – Ваши волнения, профессор, меня волнуют ещё меньше, – произнёс он тем не менее, сожалея, что не может оскорблённо закутаться в плащ. – А вот убийство в театре – это, знаете ли…       Его прервал первый звонок. Это было как петушиный крик, возвещающий зарю – не смертельно, но неприятно.       – Проклятье! – прошептал граф. – Идите смотреть спектакль! – он вытолкал профессора из-за колонны. – И проследите, чтобы ничего не случилось. Я разберусь.       – Да, но…       – Что? Мужчина вы или кабинетная крыса, в конце концов?       Профессор Абронзиус сердито засопел, глаза его засверкали, и он, пробормотав что-то себе под нос, двинулся к ложам, расталкивая запоздавших зрителей. Граф понаблюдал, в какой аванложе он скрылся, дождался второго звонка, изящно выскользнул из-за колонны и, обогнув по пути нескольких человек, включая билетёршу, очутился наконец в своей аванложе, где с порога мрачно объявил:       – Возможно, я кого-то убью.       Герберт с Альфредом теснее прижались друг к другу, сидя на диванчике. Людвиг – он просто стоял, видно, уступив им место, – удивлённо спросил:       – Неужели случилось что-то настолько серьёзное?       Амадеус посмотрел на него и задумался. С одной стороны, хорошо, никаких попыток оспорить его решение. С другой… ну что ж всё так сразу всерьёз воспринимать-то? Даже немного обидно.       – Ещё не знаю, – вздохнул он. – Посмотрим. Ну, идёмте? Нет, Герберт, я не знаю, кто остался в замке, – вдруг уловил он тревогу сына. – Почему ты за это так волнуешься?       – Но… папа, – Герберт смущённо кашлянул, – если это Влад, возможно, по возвращении нас могут ждать… неприятности?       – Неприятности? Да перестань: он, конечно, ужасный ретроград, но знает, что нельзя сажать крестьян на колья, – весело улыбнулся граф. – Не думай обо всяких глупостях: ты пугаешь Альфреда, – заметил он, посмотрев на юношу, который и впрямь глядел такими испуганными глазами, что хотелось дать ему конфет и щедрую горсть орехов… ну или хотя бы лишнюю порцию крови. Прелестный ребёнок, даром что уже двадцать один стукнуло. – Идёмте уже, увертюра вот-вот начнётся. Герберт, ты садишься с правого края. Люци, ты с левого. Между вами сядем мы с Альфредом: так нужно.       Он проскользнул мимо сына, подхватил под локоть возлюбленного и потянул его в ложу, не встретив никакого сопротивления с его стороны. Напротив, в самый момент прикосновения он уловил, м-м-м… некоторое не лишённое приятности волнение и ещё желание снова остаться наедине. «У нас потом в номере целая ночь и день», – мягко подумал граф и незаметно погладил его руку.       Людвиг поглаживание принял. То ли близость искусства действовала, то ли ещё что, но сейчас он стал таким пластичным и покорным! Ледяная броня растаяла – и ему хотелось целоваться. А ведь опера ещё даже не началась! Прекрасно – Амадеусу нравилось.       Он сел в обитое бархатом кресло – их поставили в один ряд и близко друг к другу, как он и просил. Справа плюхнулся взволнованный Альфред, но за ним сел Герберт и слегка его успокоил. Граф окинул их взором – да, Герберт действительно сел чуточку позади, чтобы иметь возможность наклониться Альфреду над плечом и что-то такое шепнуть. Недаром у него так глаза блестели. Словом, атмосфера в ложе царила исключительно аморальная.       Кстати… Амадеус повернул голову, ища взглядом ложу, где расположились три вампирши, их жертва и профессор. Первым делом он заметил Сару: та, в новом красном платье, в рубиновом ожерелье, опять же незнакомом графу, сидела в первом ряду кресел со своим спутником – действительно офицером, в парадном мундире и с пышными усами… но, в общем, мундир и усы – всё, что в нём можно было найти интересного. Лет ему было всего только слегка за сорок, но вид, как безжалостно оценил граф, какой-то потасканный – блёклый, ссохшийся и жалкий. Недаром он так и набросился на хорошенькую юную девочку: даже сидя в кресле ухватился за её руку! Стервятник. Во втором ряду Дельфина и Эржбета, обе с хищным взором, одетые как почтенные вдовушки, сидели по обе стороны от профессора: взяли в клещи, это было понятно. Профессор вовсе не выглядел как кто-то, у кого есть гениальный план, и смотрел довольно отстранённо.       Сара, впрочем, смотрела точно так же и в никуда. Её не интересовали ни другие зрители, которые занимали свои места, ни пестрота партера, ни сцена, ни спутник, который пытался рассказать ей что-то, поглаживая её руку. Граф мог с уверенностью сказать, что и его самого она до сих пор не заметила. Однако!       Зато её заметил он – и Альфред, который сейчас же заволновался, и Людвиг, который тоже напрягся. Один только Герберт осмотрел ложу беглым взглядом и отвернулся. Теперь он хмурился.       – Тихо все, – вполголоса приказал граф, хотя вслух никто ничего и не говорил. – Вы мне мешаете думать.       Свет в зале начал потихонечку гаснуть. Послышались первые аплодисменты. Это был тот самый момент, и граф, оперевшись о бортик ложи, обратил свою мысль в сторону и назад, в темноту:       «Слушай, дитя...»       И Сара сейчас же услышала его.       И да – теперь она его видела.