Ice

***

С металлических прутьев капает вода. На руках уже имеются ссадины от наручников, являющихся признаком длительного тюремного заключения. Холодно, мерзко, грязно. Чуя стирает рукавом подранной рубашки кровь, что течёт из носа, и вслушивается в каждый звук. Но, впрочем, ничего нового не слышно — лишь капли. Накахара старается шевелить онемевшими от холода и единой позы конечностями, но в ответ получает лишь хруст в костях и чрезмерно неприятное чувство в связках. Хочется зашипеть, заорать от боли, вырваться из плена, разрушив цепи собственными руками. Каждая вещь, предмет, обстоятельство и тварь делает всё, чтобы открыть путь для побега. Возможность имеется, тянет своими руками Накахару за пределы темницы, что полна трупов виновных людей. Но дело в другом, совершенно не в наличии шанса на то, чтобы сбежать из подземелья королевства льда. Сил нет. Чуя истощён и подавлен, не ел несколько дней, может пить лишь капающую с решёток талую воду. Обстоятельства слишком плачевны, Накахара уже смирился с болью в мышцах и желудке. Чуе уже плевать на раздающиеся где-то впереди осторожные шаги правителя этой страны и господина подземелья, в котором пленным является сам Чуя. Хочется плюнуть в лицо, что отдаёт бледностью, что подобна трупу, но Накахара не умеет плеваться — он отродье голубых кровей. — И зачем ты притащился сюда? — Накахара уже плюнул даже на свою жизнь, поставив каждое из возможных мгновений на кон. — Чтобы заключить сделку, — Фёдор складывает руки с карманы белой шубы, смотря на Чую снизу вверх как-то чрезмерно властно. — И что же тебе понадобилось, сволочь? — Чуя потерял остатки инстинкта самосохранения, следит за каждым движением собеседника и скалится, но не от злости. От разочарования в беспомощности своего тела, что обычно сильно и непокоримо перед обычным человеком. Но перед ним настоящий демон, который демонами и руководит. — Полагаю, тебе известно, кем ты являешься, — Достоевский поправляет свою перчатку и делает шаг вперёд, приближаясь к пленнику, с которым заключит контракт. — Но меня никто там не помнит, придурок, — усмехается слишком откровенно. Насмехается. — Суть моего предложения заключается в том, чтобы о нас с тобой могли знать, — прикрывает глаза и протягивает руку. Его план, наверное, идеален и совершенен. Ему, возможно, верить в этой ситуации можно. Ставить на кон больше нечего, осталось лишь то, что глубоко внутри. Чуя делает неосознанно последнюю в своей жизни ставку. И протягивает израненную руку.

***

Николай открывает глаза, поднимает ладонь над собой, смотря на такое забавное падение теней меж пальцев. Рефлекторно пытается поправить волосы, откинув чёлку назад. Утро добрым не бывает, когда чувствуется такое предвкушение очередной поездки. И страх повторения его первого побега. В этом маленьком периоде жизни, похожим на небольшую войну, Николай, кажется, даже забыл все чувства, что сковывают сердце, будто стальной капкан. Не давая летать снова. Но сейчас, в такой момент, Гоголь просто улыбается, вспоминая о существовании того, кто смог пробудить в нём самую настоящую любовь за какие-то сутки. Дазай просил посещать его каждое утро для передачи дополнительной информации, но вставать никуда не хочется, а идти — тем более. И всё равно на настоящий ор птиц за окном и удары молотков о железные трубы. Очень своеобразный метод разбудить весь дворец после массовой попойки. Но, видимо, действенный, потому что слышны недовольные стоны и благородный мат вельмож и прочего сброда из верхушек социального слоя. Что за ужас в этом мире, когда элита по поведению равна прокуренному слуге? Гоголь вылезает из своей постели, подходит к зеркалу, смотря на пока что опухшее после сна лицо. Он еле как приводит себя в относительно адекватный вид и выходит на прогулку в сад. Николай помнит, что ему нужно идти к королю и обсуждать вчерашние вопросы. Но вокруг никого, ведь по-прежнему есть ощущение, что время остановилось, а бабочки, будто статуи, зависли в опьянённом ароматом роз воздухе. Открывается потрясающий вид на рассвет, по небу расплываются яркие облака, раскрашенные солнцем в пёстрые оттенки. Принц садится на небольшую деревянную скамейку и умиротворённо улыбается. Вокруг никого, вокруг тишина, разбавляемая дуновением ветра. Не поют даже птицы. Слуги не проплывают мимо мрачными тенями, не несут еду и воду юному принцу. А юному ли уже? Сзади слышится шум, Гоголь оборачивается, чтобы взглянуть. Перед ним открывается вид на короля лета, идущего к нему с дневником друга в руках. Осаму подходит ещё ближе и садится на другую скамейку, тихо и с ощутимой усталостью в голосе здоровается, откидывая голову назад. — Доброе утро, Николай, — он потирает покрасневшие от усталости глаза, ожидая ответ от своего собеседника. — Доброе! Так что там с планом? — всё же Гоголь по-прежнему слишком нетерпеливый и эксцентричный. Он мило улыбается и ёрзает в кресле из нетерпения получения ответа. — Ты ещё не понял, куда я хочу, чтобы мы отправились? — Осаму прячет дневник во внутреннем кармане халата. Странно, Николай и не заметил, что его союзник сейчас выглядит абсолютно непохожим на короля и посылает нахрен все манеры. Всё слишком неформально. Они будто встретились тут вовсе не для обсуждения важнейшего вопроса, а просто выпить чёрный кофе. В котором, судя по последним обстоятельствам, запросто может оказаться яд. — Ээ… Нет, — Гоголь вопросительно изгибает бровь и кусает губы. Ему правда интересно, что понял за эту ночь Дазай. Ах, точно, он же понял это за единое мгновение. — Всё предельно просто и основывается на моём знании владельца дневника, — Дазай вздыхает и поднимается с места, ходя по тропике близ роз кругами, постепенно озвучивая свои мысли на счёт происходящего вокруг дерьма. — Остальные страницы или в королевстве Лета, или внутри… Небольшая заминка — шанс Николаю догадаться до всего самостоятельно. — Эйвельса? — Гоголь спрашивает чрезмерно тихо, но достаточно громко, чтобы Дазай кивнул в ответ. — Именно! — усмехается практически огорчённо. — И мне кажется, что нам нужно туда. — Но как вы догадались, что именно эти места? — На самом деле — простая индукция, — поправляет рукава бледно-жёлтого халата, — Одасаку никогда не путешествовал, а лес — последнее место, где ему, по-видимому, пришлось быть. Я сказал Ацуши и Акутагаве, чтобы они собирались. Советую тебе тоже начать именно сейчас. Мы отправляемся через час. Дазай уходит вглубь сада, сбрасывая халат с плеч и устраивая его на своей руке. Николай смотрит за этим и облизывает губы, вспоминая каждый кошмар и от него спасение. Везде Фёдор, в мыслях, в жизни, в судьбе. Принц идёт к себе в комнату, одеваясь в первую попавшуюся одежду и опираясь о стену спиной. Ему никуда не хочется, ему ничего не хочется, он хочет быть маленьким ребёнком, что не читает книжки и считает себя большим. Николаю семнадцать лет. Он считает себя маленьким человеком, что не умеет абсолютно ничего. Он понимает, что не может дать отпор ни одному чудищу. Даже самому себе. Но идти нужно, долг зовёт. Ноги становятся почти ватными, голоса отражаются в голове. Его покорило самое обыкновенное чувство, что имеет название «страх». Ацуши и Акутагава идут впереди, Гоголь тащится где-то рядом с Дазаем, что погряз в глубине собственной мысли. На горизонте уже намечается лес, жилые постройки уменьшаются, запах крови и воспоминания об ужасе усиливаются. Они стоят перед вековыми деревьями, что прячут Эйвельс от человеческих глаз. Ведь это не совсем лес, как думает Гоголь. Ведь Осаму знает некую информацию, что неизвестна остальным. Но говорить он этого никому не станет. Скоро сами поймут. Деревья расходятся всё дальше друг от друга, люди идут просто вперёд и не видят вокруг себя ни одной твари и ни одного кошмара. Всё слишком просто, всё слишком мертво, без капли света, но одновременно и без капли темноты. Эйвельс сейчас сам похож на сгоревшую берёзовую рощу, что медленно гниёт, отдаваясь воле времени. Но это отчасти красиво. Стволы деревьев вьются и переплетаются ветвями между собой. Листья медленно колышутся от ветра. Становится прохладнее, от изменения атмосферы тело пробивает дрожь. Они на поляне, Рюноскэ садится прямо на землю, наслаждаясь открывшимся на реку видом. Дазай ходит по берегу, сложив руки в карманы тёмного плаща. Ацуши присел на какой-то древний пень и засопел, что слишком неосмотрительно с его стороны. Ведь они в лесу, который обычно кишит страхами, что имеют воплощение вполне даже материальное. Сам Эйвельс — страх. — Я нашёл! — вскрик Дазая заставляет всех обернуться. Мужчина с одуванчиком в волосах тянется к листку, который почти разъела речная влага. Но стоит ему его коснуться и поднять записи дневника… Всё темнеет, слышатся крики людей, Акутагаву затягивают в реку чьи-то руки. Кошмары в своей гниющей плоти. Они явились тогда, когда настал миг умиротворения. Они просто прятались. Они здесь. Ацуши зажали ветви, но не спешат убивать. Мучают, постепенно лишая кислорода слабое человеческое тело. А потом забирают в своё логово, унося всё дальше в лес. Слышатся крики просьб о помощи, слышатся всхлипы, стоны, плач. И смех, что пробивает до дрожи. Николай и Осаму одни. Перед их глазами появляется ангел в рваных лохмотьях. Из глаз его течёт чёрная жидкость, а когти на руках подобны стальному клинку. Оно улыбается, смотрит на Дазая выжидающе, а потом бросается на него. Доли секунды, Гоголь кричит, король дочитывает надпись на взмокшем обрывке бумаги. В глазах мутнеет, листок падает, одуванчик начинает вянуть, создаётся ощущение, что жизнь постепенно угасает у обоих в глазах. Времени нет, сил нет, голос почти сорван слёзы текут по щекам быстрее, чем монстр мчится. — Он мой! — слышится крик. Гоголь не знает этого голоса, но ангела сшибает человек с рыжими волосами, который через доли секунды налетает на Дазая. Удар за ударом, ножом по скуле, кровь, боль, Осаму обороняется, но не имеет для этого подходящих средств. Лес оживает, голова кружится, Николай прячется от ветвей, что пытаются схватить и его. Перед глазами мрачный ангел, готовый напасть. Дазай приказывает принцу бежать прочь их последних сил, а потом получает кинжал под рёбрами. Мужчина с рыжими волосами и в шляпе валит короля Лета на землю, ударяет ещё раз, начиная душить. Гоголь в прострации, руки не слушаются, его трясёт. К ногам подбираются ветви, обвивают, но двигаться не хочется. Аромат мака заполняет ноздри, хочется спать. Ангел начинает смеяться, поднимает руки вверх, кричит почти во весь голос: — Вы думали, что Эйвельс и Кошмары — нечто различное? Считали, что между вселенными есть край? А есть ли край единого организма? Нет, разумеется! Он оборачивается в сторону Николая, смотря с какой-то огромной и одновременно неясной ненавистью, и шепчет почти неслышно: «Сегодня ты не моя цель…» Дазай лежит на земле почти без сил, на его шее чужие руки в чёрных перчатках. Мужчина с рыжими волосами говорит вполне громко и отчётливо: — Прости, но король должен быть сильнее, это у нас в крови. Почему, спросишь ты… Потому что сам ты, сука, далеко не голубых кровей… — он выдерживает небольшую паузу в своём монологе, смотря в карие глаза. — Потому что здесь только я…король. Николай падает на колени от безысходности и непонимания того, что происходит, перед глазами всё ещё мутно, уши заложило. Сердце пропускает один за другим удары, почти не бьётся. В ноздрях приятный аромат мака, на ногах — ветки, что постепенно уползают прочь, прекращая пытку. — Чего стоишь, валим уже, блять! — это адресовано демону Эйвельса, который вместе с ними растворяется в воздухе через секунд пять. Николай снова один. Гоголь снова не знает, что делать дальше. Дазай потерян в неизвестности. Акутагава затянут в бескрайний брод. А Ацуши уже и не слышно далеко в елях. Неподалёку слышится знакомый тихий голос с хрипотцой, на плечи ложатся бледные ладони, успокаивающе поглаживают.

— Реальность жестока… — губы касаются макушки. — Уходи в мир сна.