Gothic Tales.

— Несовершеннолетним не наливаем. Документы есть? Она улыбается. Крайне безбожно. В темноте бара глаза кажутся черными. Она поспешно опускает ресницы и качает головой: — Нет, прости. Я хмыкаю и отхожу. От нее мурашки идут по коже. Черные, чуть спутанные волосы, закрывают половину бледного, совсем юного лица. А глаза такие внимательные, будто насквозь видят. А желания, чтобы меня видели насквозь, нет. — Думаешь, в тебе скрываются демоны? — внезапно смеется она, подпирая подбородок ладонью и склоняя голову. — Тогда ты ничего не знаешь о демонах. Я игнорирую, но сердце сжимается. В такое время в бар частенько заглядывают всякие чудаки, которые считают своим долгом прицепиться к бармену с философскими разговорами. Но в ней как будто бы есть что-то особенное. — Ох уж эти глупые люди со своими метафорами о том, о чем они понятия не имеют, — скучающе протягивает она, распластавшись на стойке. — Поверь, будь ты полна демонов, тебя бы это не волновало и не пугало. Ты бы этим упивалась. — А ты себя к этим самым людям не относишь? — усмехаюсь я. — Не такая, как все. Попахивает юношеским максимализмом. — Разве не очаровательно? Я молчу. Старательно протираю бокалы. Такое барменское клише, что самой тошно. Хочется все разбить. Чувствую, как чужой взгляд щекочет затылок. Руки начинают дрожать, а сердце — судорожно биться, потеряв свой ритм. Так должны чувствовать себя люди, на которых смотрят в прицел. Сколько секунд до выстрела? Три. Два. — У твоей юности мертвые глаза и переломанный позвоночник. Бокал падает из рук и рассыпается во все стороны брызгами стекла, переливающимися в тусклом свете желтых ламп. — Мне жаль. — Ты здесь ни при чём. Я просто неаккуратная. — Я не о бокале. Уже почти нагнувшись, я останавливаюсь и оборачиваюсь. Она сидит на прежнем месте, взлохмачивая свои и без того спутанные волосы, и больше не смотрит на меня. Почти обидно. — Тебе не пора домой? Все-таки уже поздний час. Я могу вызвать тебе такси. — У меня нет дома. Беспризорница? Непохожа. Волосы чистые и ухоженные, одежда явно не дешевая. Разве что чуть бледноватая и худая, но это может быть всего лишь особенностями физиологии. — Как тебя зовут? Она заметно приободряется от этого вопроса и улыбается, поворачиваясь ко мне. Мне все еще кажется, что глаза у нее черные, как бездна. Как пустота. Чертова игра света. Безбожная улыбка на потрескавшихся губах. Кажется, за такое умирают. — Имени у меня тоже нет, — совершенно с детской наивностью заявляет она. — Вернее, их слишком много, но ни одного настоящего. Но можешь звать меня… как насчет Гекаты? Один из моих любимых вариантов. — Геката… — задумчиво повторяю я, пытаясь вспомнить, откуда знаю это имя. — Так ты нальешь мне немного вина? Обещаю, никто не узнает. — Несовершеннолетним не наливаем, — заученно отзываюсь я. — А если я скажу, что я, на самом деле, старше тебя? Старше этого бара. Этого города. Мира, который ты знаешь. Старше даже древних богов. Ее красивое узкое лицо становится серьезным, даже в чем-то пугающим. Я смотрю в темноту ее зрачков и тону. Тону. Тону. Задыхаюсь. Но ее едва уловимая улыбка — как удар по ребрам, возвращающий к жизни. Я смаргиваю наваждение, обрываю тончайшие паутинки. Мне хочется быть серьезной и зрелой женщиной и обвинить эту девушку в юношеском максимализме и подростковой неформальности. Но… но я просто ей завидую. Тому, как легко она болтает такие глупости, заходит далеко за полночь в пустующий бар и треплется с уставшим от жизни и всем раздраженным барменом в моем лице. Мой максимум риска — перейти дорогу в неположенном месте. Или налить вина несовершеннолетней. — Не дурачься, — устало бормочу я, потирая переносицу и отходя к стене с бутылками. — Деньги хоть у тебя есть, богиня древности Геката? А ведь точно, кажется, это имя какой-то богини. Она едва слышно смеется и хлопает по карманам своей кожаной куртки. Еще пару минут, и на барную стойку со звоном сыпется горсть монеток самого разного номинала и словно бы разного происхождения. Как будто попрошайничала. Несколько падает на пол под мой угрюмый взгляд. — Этого хватит? — воодушевленно спрашивает она, смотрит так открыто. Монеток даже на колу едва ли хватит, но я киваю и робко улыбаюсь в ответ. — Красное, белое или может быть… — Красное, — поспешно отвечает Геката. — Кровь в бутылках из-под вина. Я качаю головой. Потрясающее воображение. Ставлю перед ней бокал и аккуратно наливаю вино. Она следит пристально, чуть прищурившись, и кажется невероятно серьезной. А я нахожу это почти забавным и трогательным. — На большее не рассчитывай, — говорю я, отставляя бутылку в сторону. Геката моргает, будто приходит в себя, и пристально смотрит теперь на меня. Почти недовольно. — А себе? — Я на работе. — Зануда. Вот поэтому твоя юность и истекает кровью. Твои правила и нормы вбивают в нее гвозди. — Так устроен взрослый мир. — Скууукаааа. Ее слова почему-то задевают. Я кусаю губы до ноющей боли и все-таки ставлю перед собой бокал. Это просто безумие. Но она выглядит довольной собой, гладит пальцами кромку бокала и наблюдает, как я наливаю себе. Гораздо меньше, просто чтобы было. — Довольна? — Ты ведь недавно в этом городе? — внезапно спрашивает она. Я хмурюсь. Откуда… — Да, переехала после смерти родителей. Они… — Разбились на машине. Я знаю. Из рук чуть не падает второй бокал за ночь. Дыхание как будто перехватывает. Откуда? Никто в этом городе не знает меня, а уж тем более то, почему я здесь оказалась. Ни друзей, ни знакомых, ни родственников. Это был мой чистый лист. А теперь… Она смотрит открыто и улыбается безбожно. И я понимаю, что чернота ее глаз — ни черта не оптический обман. Я смотрю в бездну. Нет, в пустоту. — Хочешь, расскажу тебе городскую легенду? — шепотом произносит она, поднося к губам бокал. Вино в нем кажется слишком густым и слишком насыщенно красным. Кровь в бутылках из-под вина. Но с моим бокалом все в порядке. Хочется скинуть все на игру света, но не получается. Мне кажется, что я в сюрреалистичном сне, и даже время замерло ради этой девушки. — Говорят, каждую среду, с трех до четырех утра, Смерть берет себе перерыв. Она забредает в первый случайный бар, обязательно пустующий. Садится за стойку. И просит налить ей вина, которое под ее ледяным пальцами превращается в кровь. Мило болтает с барменом о всяких глупостях. А потом уходит. И если ее попросить, она может забрать с собой что угодно: болезнь, разбитое сердце, бедность, твою жизнь или жизнь какого-нибудь недруга. Интересно, правда? Что бы ты попросила ее забрать? Я пропускаю тот момент, когда ее красивое бледное лицо оказывается напротив моего. Сегодня среда, и время близится к четырем утра. Я смотрю в ее полностью черные глаза, и меня не существует. Это не бездна. Это вселенская пустота. И я даже готова поклясться, что вижу яркие точки умирающих звезд в глубине ее зрачков. — Ничего, — едва слышно выдыхаю я. — Я бы ничего не просила ее забрать. — И даже боль от потери родителей? — И даже боль. Потому что эта боль — тоже я. Она смеется, искренне и беззлобно, но от этого смеха шрамы должны на теле оставаться. — Почему я? Из-за родителей? — Никаких закономерностей. Ты не избранная и не особенная. В мире постоянно кто-то умирает, и твои родители здесь ни при чём. Просто приятная случайность. Надеюсь, что приятная. Она чуть отодвигается от меня, и наваждение рассыпается. Я моргаю, пытаясь прийти в себя. Неужели я готова поверить, что эта хрупкая юная девушка — воплощение смерти? Безумие. Безумие. Безумие. — Смерть выглядит ровно так, как ты ее представляешь, — протягивает Геката, усаживаясь на место. — Твоя смерть юна, прекрасна и в чем-то желанна, как запретный плод. Чья-то смерть стара, дряхла и постоянно ворчит. Чья-то — сильна, жестока и ездит на байке. Это удивительно, не так ли? Я молча смотрю на девушку перед собой, которая как будто внезапно стала старше на пару лет и серьезнее на несколько веков. Это безумие, и я окунаюсь в него с головой и тону. Улыбаюсь ей. В ее черных глазах умирают звезды. И я ей верю. — Ты удивительная. Обычно люди всегда находят то, от чего хотят избавиться. Привычка, воспоминание, навязчивая мысль. Неужели действительно ничего нет? — Нет. Это все я. Такая, какая есть. — Тогда могу я тебе кое-что подарить? — Я думала, что смерть не делает подарков. — Я тоже. Но всегда есть исключения. Тонкие пальцы подхватывают мой бокал и протягивают мне. Я без раздумий принимаю его, все еще загипнотизированная пустотой. Она берет свой бокал с рубиновой жидкостью и легко переплетает наши руки в локтях, улыбается безбожно. И я умираю. Вино и горькое, и сладкое. И в баре как будто одновременно и смертельно холодно, и удушливо жарко. Она смеется и целует меня. Трепетно и осторожно, ледяными, но мягкими губами. Я ожидаю почувствовать запах и металлический вкус крови, но ничего этого нет. Есть только упоительное спокойствие. Она щекотно касается языком моих покусанных губ и тут же отстраняется, не позволяя ответить. Смерть улыбается мне и целует в лоб. Мне хочется попросить ее не уходить, но я не произношу ни слова, а она отрицательно качает головой, будто знает, о чем я думаю. — Спасибо. Мы еще обязательно встретимся, но я хочу надеяться, что это будет не скоро. Я сглатываю и киваю. Прекрасный сон о юной смерти утекает сквозь пальцы. Я закрываю глаза и делаю вдох. Открываю — и в баре ни одной живой души, кроме меня. На часах четыре ноль одна.