Свет в замочной скважине

***

— Помер? — Не-е-е, принцесса спасла. Но старался сдохнуть еще как. Голос сдержанно хохотнул: — А правда, что он дракона завалил? — Ага. Своими глазами видел. Только ему самому тоже крепко досталось. Вторые сутки без сознания валяется.       Слова гвоздями вколачивались в голову, отзывались дребезжанием в барабанных перепонках, будто невидимый шутник хлопал ладонями по ушам. В пересохшем рту язык стянула шершавая кровяная корка. Рисхель натужно сглотнул и хрипло закашлялся, когда слюна обожгла горло. Голоса смолкли. Послышались шаги. В поле зрения возникли два стражника, с интересом заглянули Рисхелю в лицо и многозначительно переглянулись. — С возвращением, — хмыкнул один, обернулся к товарищу и скомандовал: — Беги за господином. Он приказал: как очнется — сразу сообщить.       Собрав волю в кулак, Рисхель рывком сел на своем лежаке, но темный свод потолка предательски прыгнул ему в глаза, а каменные стены завертелись в дьявольском хороводе, заставив подавиться приступом тошноты. Соломенный тюфяк протестующе затрещал. Запястья холодили широкие ободы кандалов. Соединяющая их цепь тянулась к торчащему из стены кольцу.       Через зарешеченное окошко под потолком в камеру лился рыжий свет закатного солнца, разбегаясь по полу косым прямоугольником.       Оставшийся стражник наблюдал, скрестив руки на груди. Крепко зажмурившись, Рисхель осторожно мотнул головой, стараясь согнать морок, чтоб при этом не стошнило — ему почудились на человеческом лице надзирателя желтые драконьи глаза. Последние события плыли в кровавом тумане, но поинтересоваться, что происходит, не вышло — из пересохшего горла вырвалось совсем иное: — Пить.       Стражник понимающе хмыкнул и вышел. Через пару минут он вернулся с кружкой, полной холодной колодезной воды.       Смуглая кожа, впитавшая жар солнца, и темные волосы выдавали в нем уроженца южной Хогрии, а тонкие усики и золотая цепь поверх кирасы — щеголя. — Они-то сказали с тобой не трепаться, — доверительно сообщил стражник. — Доложить, как очнешься, и больше ни-ни. Но только я-то понимаю, каково тебе сейчас. Сам после битвы под Фасфурдом валялся с дырявым бедром. Знаю, как это — когда в горле будто кошки дерутся, и ты за один глоток готов последнюю рубашку с себя снять.       Дверные петли предупреждающе заскрипели, дверь каземата распахнулась еще шире, впуская нового гостя, но пустившийся в разглагольствования стражник отскочить не успел. — Фелтон! — Властный голос резанул не хуже ножа. — Я запретил кому бы то ни было приближаться к этому человеку. Тем более - разговаривать с ним! В миг погрустневший щеголь покорно опустил голову, неуловимо съежился и будто потускнел. — Да, отец пресвитор. Прошу прощения.       Неизвестный не понравился Рисхелю с первого взгляда: надменным лицом, холеным видом и синевой чисто выбритых щек. От одного вида красной мантии с эмблемой обнимающихся золотого диска солнца и серебряного полумесяца веяло горечью смертельной опасности. — Жди снаружи, — ровным голосом распорядился новопришедший, обращаясь к стражу. — Здесь ты более не нужен.       Рисхель, наблюдавший картину из-под полуприкрытых век, втайне позавидовал самообладанию стражника. C человеком, носившим титул пресвитора Церкви Матери Люстис, было опасно не то что спорить — смотреть косо. Церковь простирала свое влияние на все королевство и большую часть империи Флоуд. Соседние Плаоя, край непревзойденных ремесленников и оружейников, изрытый гномьими шахтами Асцен и даже его родные Флединские острова были вотчиной епископа Адриана и его слуг.             Пресвиторы же — глаза и уши епископа, рыцари-в-рясах, как их называли, были достаточно важными птицами, чтобы не склоняться ни перед кем, кроме королей. Одного слова этого, с гладко выбритым подбородком, было достаточно, дабы заставить человека исчезнуть.       Стражник, названный Фелтоном, однако, присутствия духа не растерял. — Нижайше прошу простить, пресвитор, но мой господин, принц Викхед, запретил мне отлучаться. — Этот… человек… может быть причастен к покушению на твоего господина, — выплюнул церковник. Он был на голову ниже щеголя в кирасе, и по крайней мере на пару фунтов легче. Однако даже дурак распознал бы сейчас, на чьей стороне сила. — Я должен допросить его. Я выполняю высочайший приказ. — И выполняете весьма ревностно. При звуке голоса пресвитор содрогнулся, словно его плетью вдоль хребта вытянули, оглянулся. — Ваше высочество… Фелтон тихо облегченно выдохнул. В дверях камеры стоял принц Викхед. Из-за его плеча выглядывало лицо второго стража, умчавшегося, как только Рисхель очнулся. — Ваши люди стоят у меня на пути, Ваше Высочество. Нордлинг должен быть подвергнут допросу: необходимо заставить его рассказать все, что ему известно. — Мои люди никогда не осмелились бы пойти против вас, отец пресвитор, и воли Церкви. И раз вы желаете, мы проведем дознание. Только без участия палача, которому вы, как я слышал, уже сказали приготовиться.       Принц, не торопясь, обогнул фигуру в красной мантии, прошел вглубь камеры, постукивая кнутом по голенищу сапога, будто невзначай стал между церковником и Рисхелем, в то время как два стражника заняли места по обеим сторонам двери, отрезая выход, таким образом взяв пресвитора в кольцо. — Вы так спешили исполнить волю епископа, что мы до сих пор официально не представлены друг другу, — миролюбиво заметил принц. — С самого приезда погрязли в делах, пытаясь разобраться. — Когда должно действовать на благо Хогрии, время дороже золота, — непреклонно возразил церковник и, не сводя глаз с Викхеда, медленно поклонился. — Аттиас Гар' Норрэ, младший пресвитор его святейшества, к вашим услугам. — Какая честь, — отозвался принц, но его голос сочился ядовитой насмешкой. — И что привело вас сюда? Что случилось? Ноздри Аттиаса гневно раздулись, он явно терял терпение. — Разве ваша милость не знает, что случилось? Дракон на площади. Дракон напал на кортеж Вашего Высочества. И это не где-нибудь в горах, а посреди города. — Дракон. Не он. — Принц ткнул через плечо на Рисхеля. — Я говорил об этом раньше и повторю сейчас: у вас не было оснований приказывать арестовать этого человека. Тем более помещать его, тяжелораненого, в тюремную камеру. — Люди, которых вы приставили, оберегают его от всякого, кто попытается приблизиться, — пресвитор, не удержавшись, бросил взгляд на Фелтона. — Здесь, под их охраной, вашему спасителю, должно быть, спится крепко. Но вы должны понимать: во время всех событий он был рядом. Рыцари храма — люди в вышей степени достойные — в один голос утверждают: дракон взялся из ниоткуда. Их мечи были бессильны против брони чудовища. И тут подоспел этот нордлинг. По свидетельствам, он видел на чешуе зверя некое светящееся пятно — слабое место — которое не видел более никто. Во всей этой истории замешана магия невообразимой силы. Мог ли он оказаться в толпе неслучайно? — Вы могли бы увидеть звезды под полуденным солнцем, отец пресвитор, — брезгливо покачал головой принц. — Неужели вам всюду мерещатся заговоры, и вы не верите вовсе в прозорливость праматери, что привела в толпу зевак нашего спасителя?       Человек в алой мантии дернул плечом, мельком взглянул на Рисхеля, сидящего на своем лежаке, привалившись спиной к стене, сожалея, что придется выпустить добычу. — Я верю, что праматерь доверяет своим детям и позволяет самим определять свою судьбу. А потому мы должны держать глаза широко открытыми, дабы не попасться на удочку врагов и оправдать оказанное доверие. Мне жаль, что Ваше Высочество этого не понимает. Впрочем, если уж все так сложилось, может, мы уйдем отсюда и поговорим в более приятном месте и без свидетелей.       Викхед резко кивнул и первым направился к выходу. Стражники переглянулись, довольные, что у заносчивого церковника в кои-то веки не сложилось, и последовали за принцем. Пресвитор замешкался, оправляя полы мантии.       Наблюдая за его потугами стряхнуть приставшие пыль и паутину, Рисхель качнул головой. — Неужели ты и правда лучшее, что мог предложить ваш гадюшник, отец Аттиас? — Шепнул он, едва шевельнув губами. — Не нашлось кого-то посообразительнее?       Пресвитор поморщился. Оглянулся, проверяя, не маячит ли кто за плечом. Убедившись, что позади никого нет, неуловимым жестом ярмарочного фокусника извлек из широкого рукава лист бумаги, сложенный вчетверо, и быстро бросил его Рисхелю. Тот от неожиданности дернулся, но исправно поймал, торопливо скомкал в кулаке. — Не сейчас. С ума сошел? Куда я это спрячу? На лице отца Аттиаса отразилось злорадство. — Сообрази. Может… Съешь? И, не дожидаясь ответа, пресвитор поспешно вышел. Голодной пастью лязгнул засов.       Следующие минут десять Рисхель просидел неподвижно, буравя дверь злым взглядом, в ожидании, не вернется ли Фелтон, мысленно проклиная церковника. Стражники не возвращались: то ли получили новый приказ, то ли остались караулить снаружи. Убедившись, что никто не собирается нарушать его одиночество, Рисхель медленно, стараясь не тревожить лишний раз больную голову, улегся на бок, спиной ко входу, обезопасив себя тем самым от взора, направленного в замочную скважину, и осторожно расправил смятый листок.       Записка состояла всего из четырех строк: «Золотой грифон». Нордхолд, в полдень, шесть лун от летнего солнцестояния. Судье Лендеру два золотых и юродивому один. Ключи в Змеиной заводи.       Рисхель перечитал записку несколько раз, пока не заучил ее содержимое наизусть. К сожалению, смысл лишь первой строки был ему более-менее понятен. Остальное же выглядело бессвязной ерундой. И если Аттиас и намеревался пояснить что-то на словах при встрече наедине, то судьба в лице принца Викхеда распорядилась иначе.       Рисхель попытался вспомнить на карте королевств место под названием Змеиная заводь, но на ум так ничего и не пришло.       Зато Нордхолд — главная твердыня и оплот Хогрии — сразу вставал перед глазами как воочию, стоило лишь подумать. Барды в кабаках пели, что замок — дитя гор, возвышавшихся над столицей Хогрии, Локерделлом. Частично высеченный в скале, частично достроенный на небольшом выступе над пропастью, накрепко вросший в гору подвалами и подземными тоннелями, замок напоминал замшелого неповоротливого монстра, высунувшего голову из пещеры, где он проспал несколько веков. Но именно поэтому Нордхолд считался неприступным: заснеженные перевалы и узкие горные тропы на подходе охраняли его от полчищ вражеских армий надежнее любой магии.       К несчастью, до Нордхолда была добрая неделя пути. Рисхель представил плохие, размытые весенними грозами дороги, тряску в седле дни напролет, вообразил, каково ему будет ехать верхом в нынешнем состоянии и тихо выругался.       Помятый листок надо было немедленно куда-то деть. Возле лежака стояла кружка, принесенная сердобольным Фелтоном, опорожненная, к счастью, лишь наполовину. Свернув записку трубочкой, Рисхель сунул ее в воду. Чернила начали расплываться, превращая строки в аляповатые пятна. Не останавливаясь на достигнутом, Рисхель дождался, пока вода превратит саму бумагу в набухшее расползающееся месиво, после чего скатал ее в аккуратный плотный шарик и зашвырнул в солому в углу.       От мыслей о предстоящей тяжелой дороге накатывала смертельная тоска и ломило кости. А потом в круговерть размышлений ворвались воспоминания о желтых драконьих глазах, и дрожь прошла по хребту. Это было не по плану. Такой поворот событий не был предусмотрен. Никто не упомянул о чем-то, похожем на дракона, или о кровавой пене, клокочущей в горле после того, как железный прут с мерзким хлюпающим хрустом пробил грудную клетку.       «Это была смерть», — неожиданно понял Рисхель и почувствовал, как моментально пересохло во рту. Впервые за много лет костлявая гадина снова подобралась так близко. Та самая, однажды оставившая свою метку на его лице. Теперь она чуть было не взяла реванш, и в этот раз некому было отдаться ей на откуп вместо намеченной жертвы. Слабость заползла в живот тошнотой, и забытье стало видеться желанной усладой, но провалиться в сон пленнику не дали. Щелкнул отворяемый засов, и на пороге камеры возник Фелтон.