Когда все рушится

These days I’d trade sight for feeling There are days my feeling’s gone Can’t figure out whose life I’m living I don’t know right from wrong © Bon Jovi — Love me back to life

Привести Элсвиту в чувство всё-таки было необходимо. Хвитсерк открыл кран с холодной водой и, не особенно церемонясь, сунул её голову под струю. Элсвита вскрикнула, дернулась в его руках, но против хватки Хвитсерка у неё не было шансов. «Давай же, принцесса, — подумал он, — приходи в себя! Не такая уж ты пьяная, как кажется… Но дура, ох, дура!» Вода стекала по её волосам и шее на платье. Ткань намокла, облепила тонкое тело, и Хвитсерк сглотнул, видя, что как минимум, одной части белья на Элсвите не было. Линия груди отчетливо и соблазнительно вырисовывалась под потемневшем от воды платьем, и Хвитсерку, стоявшему сбоку от Элсвиты, было очень хорошо её видно. И он бы с удовольствием попялился на неё, будь она другой девушкой и в другой ситуации. Не Элсвитой МакАдамс, которую только что едва не придушили в его собственном клубе. «Да ладно, Хвитсерк Лодброк, у тебя ещё совесть осталась? Вот это новость!» Правда, наличие совести не отменяло возбуждения, которое всё ещё не схлынуло. Наоборот, стоило Хвитсерку перевести взгляд на её шею, на которой капли воды оставляли влажные дорожки, как в паху у него скрутился тугой, жаркий узел. «Я хочу трахнуть тебя, принцесса, — подумал он. — Прямо сейчас…» Хуевая мысль, Хвитсерк. Просто хуевее некуда. Самая тупая из твоих тупых идей. Даже мысль переспать с Маргрет, пришедшая тебе однажды в голову, была не такой хуевой. «Если ты её прямо сейчас трахнешь, она обблюет тебе что-нибудь, — включился глас разума. — А потом пожалуется своей семье или своему жениху, и тебя будут собирать по частям на помойках Чикаго. Оно тебе надо?» Элсвита закашлялась, вновь забилась в его руках. Видимо, к ней начало возвращаться сознание.  — Вот и отлично, — вслух сказал Хвитсерк, радуясь, что может отвлечься. В собственном тоне он слышал раздраженные нотки, но он действительно злился: на неё, на себя, на Астрид, на всю ситуацию и на собственную совесть, проснувшуюся так некстати. Или это был инстинкт самосохранения? — Успокоилась? Еще скандалов мне в моем клубе не хватало. Элсвита попыталась кивнуть, но голова её дернулась, и она только сама себя ударила краном по затылку. И, как бы Хвитсерк не злился, это вызвало у него улыбку. Эта девчонка была охуительно очаровательной, хотя мало кому из женщин удавалось быть очаровательными, будучи при этом пьяными в три пизды.  — Ладно. Будем считать, что ты охладилась. Выпрямившись, Элсвита отбросила с лица мокрые волосы, и Хвитсерк понял, что залип на её губы в остатках красной помады, на капли воды на её шее, на грудь, обрисованную платьем, и сглотнул. Элсвита была много красивее и нежнее Астрид, и прямо сейчас, вот прямо в эту минуту, Хвитсерк Альфреда не понимал. Совсем. И был безумно зол сам на себя, а заодно и на неё. Мало ему проблем за этот вечер? Клуб, Астрид, теперь еще и Элсвита, которая как раз заскользила на кафельном полу и ухватилась руками за раковину, чтобы не полететь носом вперед. Ну, или затылком назад, море крови будет и так, и сяк.  — Ну, и какого черта ты устроила истерику? Она молчала, только смотрела на него, разглядывала, как он — её несколько минут назад, но мысли у неё явно были другие. «О чем ты думаешь, принцесса? И прекрати так пялиться на меня, я не железный, я и так стараюсь не опускать взгляд ниже твоих глаз. Хороший Хвитсерк, хороший мальчик, возьми с полки пирожок, йотун бы меня взял да прямиком к Хель…» Принцесса продолжала молчать, и Хвитсерку вновь пришлось брать всё в свои руки.  — Твое лицо мне знакомо, — протянул он. — Элсвита, я прав? Она закашлялась, выдавила:  — А ты… кто? Святое неведение, сама наивность! Хвитсерк закусил губу, нечаянно (специально) скользнул взглядом по её фигуре. Наверное, это сраное платье было писком (предсмертным) моды, и подружки Элсвиты МакАдамс им восхищались, но сейчас ему хотелось лишь стащить его с неё — Элсвита дрожала в нем, как цуцик, и грудь её тяжело вздымалась после кашля. Совсем ты ебанулся, что ли, Хвитсерк Лодброк, раз тебя возбуждают девчонки, почти вывернувшие содержимое своего коктейля на твою обувь? Удивительно, но это почему-то его не охладило. Разум твердил, что от Элсвиты нужно избавиться поскорей, пока он в состоянии держать себя в руках, но, кажется, Хвитсерка несло потоком собственного идиотизма.  — Хвитсерк Лодброк, — ответил он, усилием воли возвращая взгляд к её лицу. — Я бы сказал, что мне приятно познакомиться, но ты сначала едва не устроила скандал в моем клубе, а потом облила меня водой, так что… Милое, кстати, платье…было. И, только произнеся эту фразу, он понял, что, кажется, переборщил, пытаясь сделать вид, что ему плевать на неё. Элсвита всхлипнула раз, другой…и разревелась у него на глазах. О, только этого не хватало, Один Одноглазый…! Он не умел обращаться с пьяными рыдающими девушками, он умел девушек трахать, но, как бы он ни хотел эту девчонку, ситуация была очевидно не та.  — Так, мне что, снова тебя искупать? Не реви, — Фрейя и прочие боги, какую несусветную херню он несет! Он шагнул к Элсвите, не вполне уверенный, что хочет сделать, она отступила назад, опять пошатнулась… — Не реви, кому я сказал? — Хвитсерк едва успел подхватить её, прижал к себе, и хрупкое тело в мокром платье прильнуло к нему. Элсвита уткнулась лицом в его плечо, вымачивая худи в слезах и воде из-под крана, и Хвитсерк надеялся, что Элсвита не почувствует, как у него, йотун возьми его либидо, стоит на неё. Возможно, она почувствовала, потому что попыталась вырваться, уперлась кулачками в его грудь, но не смогла.  — Идем, я дам тебе запасные шмотки и отвезу домой, — произнес Хвитсерк фразу, которую никогда прежде не говорил девушкам. Впрочем, он раньше не сталкивался и с девой в беде, будем честны. Кто ты, и куда ты дел Хвитсерка Лодброка? А потом он отвез Элсвиту МакАдамс домой. * * * Хвитсерк упал на кровать и уставился в потолок. Возвращаться домой ему не хотелось, но пришлось. Домой. Какое чудное слово. Что такое дом вообще? Полгода, что были выделены судом на исполнение условий завещания Рагнара Лодброка, истекали через полтора месяца, а ему уже опротивела вся семья, включая Торви и Бьерна. Не говоря уже об Иваре, который, как обычно, считал, что все должны обслуживать его нужды, как это делала мать. Хвитсерк метался, как дикое животное в клетке, но вокруг были только прутья решетки, и единственный глоток свободы, настоящий её вкус, он испытал только сегодня, хотя всё, что он делал до этого, преследовало только одну цель — быть свободным. Да только глядя на девушку, чья жизнь еще больше напоминала золотую клетку, чем его собственная; целуя её, он осознал, что впервые за долгое время ощущает себя свободным. И не оглядывается ни на кого — ни на Ивара, ни на кого-либо ещё. И это чувство было новым для него. Пьянящим покрепче алкоголя. Над Чикаго занимался рассвет. В комнате постепенно светлело. Хвитсерк смотрел, как на полу спальни колышутся темные тени деревьев и пытался не уснуть. Потому что каждый раз, как он смежал веки, он видел чертову Элсвиту МакАдамс — её распахнутые оленьи глаза и её губы, алые от его поцелуев, и темные вьющиеся пряди, спадающие ей на плечи, и хрупкую шею, и линию груди, заметную даже под футболкой. Там, в машине, Элсвита смотрела на него так, будто способна забраться к нему на колени вот прямо сейчас, и Хвитсерк отчаянно хотел отвезти её на свою квартиру, повалить на постель и трахать её, пока она не попросит пощады. Отчего-то ему казалось, что Элсвита будет всхлипывать и стонать, и шептать его имя, и эти звуки будут для него самыми сладкими на свете. И, возможно, последними женскими стонами в его жизни вообще, потому что Экберт обязательно узнает, найдет его и прикажет расчленить. Хвитсерк еще очень хотел пожить на этом свете, но чертова девчонка свела его с ума. И теперь он не собирался останавливаться. А образ Элсвиты смеялся над ним прямо сейчас. Сдаваясь, Хвитсерк расстегнул джинсы и обхватил член ладонью, зажмурился. Всё к черту, он хочет её, хочет и получит. В его воображении Элсвита была богиней Фрейей в покрывале из собственных волос, и её пальцы ласкали его, а потом Хвитсерк почти ощутил прикосновение её губ к члену (о да, хорошее воображение творит чудеса), прогнулся в пояснице, издал низкий стон. Обманывать себя было и сложно, и легко, а напряжение таяло, уступая удовольствию, накатывающему, будто волны прибоя. Уже очень давно Хвитсерку не приходилось удовлетворять себя самому, будто подростку, которому не дают девочки в школе. Элсвита в его воображении добивала его, касаясь и лаская его языком, обхватывая губами, и Хвитсерк снова хрипло застонал, кончая себе в руку. Черт. Он вытер ладонь о простыню. Служанка будет счастлива. Распахнув глаза, он изучал потолок и медленно собирал себя по кускам. Элсвита в его собственных шмотках была намного сексуальнее Элсвиты в её дурацком платье. Её влажные волосы, её умытое лицо без косметики, её губы, и как она отзывалась на его поцелуй, льнула к нему…  — Охуительная… — пробормотал он. — Совершенно охуительная ирландская принцесса… О, великие боги. Пора прекращать это. Хвитсерк пытался и не мог переключиться на деловое предложение Лагерты. Мозг предавал его, и он сдался, просто представляя, что сделал бы с этой девчонкой, с Элсвитой, если бы мог. Как целовал бы её хрупкое тело, ласкал языком, губами, ладонями, раз за разом убеждая, что она может быть желанна. Не словами, но действиями доказывая, как сильно он хочет её. И пусть для них обоих это будет просто секс — почему бы и нет? Если Экберт или семейка Элсвиты захочет его расчленить, он хотя бы ещё поживет напоследок. И поможет жить ей самой. Потому что эта чертова ирландская девчонка, эта маленькая, не знающая жизни принцесса точно так же хотела вновь почувствовать вкус свободы, как и он сам. Чикаго за его окном просыпался для нового дня, и ближе к семи Хвитсерк наконец-то уснул. А потом ему приснилась Джейна. Сон, начинающийся с поцелуев Элсвиты, продолжился прикосновениями подгнивающей ладони его бывшей девушки, давно покоящейся в земле. Хвитсерк пытался и не мог проснуться, а труп Джейны оседлал его бедра. Склонившись к его лицу, она выдохнула, обдавая его могильным смрадом:  — Ты не будешь с ней счастлив. Ты ни с кем не будешь счастлив, кроме меня… И это прозвучало, будто проклятье. Хвитсерк сел на постели, тяжело дыша и рвано хватая ртом воздух. На лбу выступили капли пота.  — Отпусти меня, Джейна… — Он провел рукой по влажным волосам, рухнул обратно на подушку. — Отпусти… Ничего он не мог с этим сделать, как ни старался. Джейна приходила к нему во снах — иногда окровавленной, но живой, иногда — начавшимся разлагаться трупом. Она шептала ему хрипло, что он — её, навсегда её, потому что он виновен в её смерти, и она никогда не забудет и не простит ему этого. Хвитсерк просыпался, лицо его всегда было мокрым от слез, а простыни липли к телу от пропитавшего их пота. Но об этом никто не знал. Пока он просто развлекался с другими девчонками и заливал раны виски, Джейна не возражала. Но сегодня Элсвита явно внушила ей страх. Джейна была его личным призраком, и Хвитсерк не понимал, игра ли это его воображения, порожденная чувством вины, или это происки богов, которые хотели видеть его страдающим и подыхающим от презрения к самому себе. Как будто воспоминаний о Джейне, его Джейне, разрубленной на куски по приказу Рагнара, было мало. Как будто он три года не боролся с этой болью в себе и не собирал себя, как паззл, чтобы снова стать самим собой. Будто не убеждал себя все это время, что он поступает так, как может поступить. И пусть он не различает больше хорошее и плохое — а кто различает? Однако норны (боги? Джейна?) считали, что он недостаточно намучился. Надо больше. Хвитсерк потянулся за сигаретами. Наблюдая, как тает дым в пропитанном утреннем светом воздухе спальни, он пытался прочистить себе мозги и подумать о чем-то еще, кроме Элсвиты или Джейны. Закуривая вторую подряд сигарету, Хвитсерк наконец-то смог переключить себя на клуб. И он знал одно — Лагерте он свой бизнес не отдаст. И пусть она только попробует его отнять. * * *  — Говорят, Лагерта хочет купить твой клуб? — Ивар отрезал приличный кусок от своей яичницы и отправил его в рот. Пищу он всегда пережевывал медленно, будто, лишенный многих радостей в жизни из-за своей болезни, он пытался получить удовольствие хотя бы от еды. Хвитсерку после кошмара с Джейной кусок в горло не лез, но он запихивал в себя завтрак, чтобы никто не догадался, как ему хреново. Впрочем, вкуса еды он все равно не чувствовал. И Ивар, как всегда, выгадал момент, чтобы с размаху ударить в место, которое и без того ныло, будто поставленный синяк.  — Говорят, братец, что христианский бог слепым помогал прозревать. — Хвитсерк запил кусок бекона водой. Он понимал, что ходит по лезвию бритвы, отпуская такие комментарии, но также знал, где нужно остановиться. Научился, глядя на Сигурда, никогда не знающего меры. — Никаких официальных коммерческих предложений мне не поступало.  — А разве до тебя вчера это предложение не донесла Астрид? — Деланно удивился Ивар. Будто невзначай. Будто ничего особенного он и не спросил. И всё стало ясно. У братца просто нарисовались шпионы, которые подслушали разговор с Астрид. Ничего удивительного, ведь у Бескостного шпионы были везде. Он не доверял никому из братьев. Что уж там, он и самому себе не доверял. Мог бы — приставил бы шпионов к собственным мыслям. Хвитсерку стало одновременно и смешно, и противно: не раз и не два он доказывал Ивару свою лояльность, и руки его были по локоть в крови. Но Ивар по-прежнему не доверял ему. Не верил. Предпочитал отслеживать если не его личную жизнь (на это Ивару было плевать), так его бизнес.  — К чему ты клонишь, Ивар? Ивар отложил вилку и нож, постучал пальцем по губам. До отвращения знакомый Хвитсерку жест, говоривший, что Бескостный размышляет, как преподнести очередную гадость.  — Продай клуб, — наконец произнес он. Хвитсерк едва не подавился очередным куском, и мысли об Элсвите, которые преследовали его всю ночь, как и кошмарный сон, отступили на второй план. В конце концов, его другой кошмар воплощался прямо сейчас. Как гейтсы, что друиды предсказывали младенцам при рождении.  — Ты ебнулся? — напрямую спросил он у Ивара. — Ты предлагаешь мне продать мой собственный бизнес? Лагерте?! Его. Собственный. Бизнес. Детище, которое Хвитсерк взращивал и поднимал в одиночку, потому что больше всего на свете ему хотелось иметь что-то, не привязывающее его ни к состоянию отца, ни к его бизнесу. Доход клуб приносил не такой уж и большой, но на хлеб с маслом Хвитсерку хватило бы даже без наследства. Впрочем, самостоятельность от Lothbork Inc., разрушение которой пустило бы по миру и Ивара, и Бьерна, стоила всех трудов. Возмущение, черной опухолью разрастающееся в груди Хвитсерка, подавить получилось не сразу.  — Во-первых, не вздумай так говорить со мной хоть когда-либо, милый братец. — Тон Ивара не предвещал ничего хорошего. — А во-вторых, запомни: я сам могу пустить тебя по миру, если захочу. Поэтому я предлагаю тебе продать клуб, но не Ингстадам. А мне. Твою мать. Хвитсерк почувствовал себя загнанным в угол. С одной стороны на него наступала Лагерта, которая наверняка будет искать способы заставить его подписать куплю-продажу бизнеса. С другой — подъезжал Ивар, который мечтал утереть Лагерте нос даже в такой мелочи и явно не собирался упускать денежной выгоды. Возможно, даже стал бы использовать клуб как прикрытие для продажи оружия. Он закрыл глаза и мысленно начал считать до десяти. Раз. Они не получат его клуб. Никогда. Два. Перед взглядом Хвитсерка замаячили лица его сотрудников, для которых работа в его клубе была единственным источником денег и возможностью выжить в Чикаго. И каким бы он ни был эгоистом, он не мог оставить их на произвол судьбы. Выкинуть, как ненужных котят. Три. Он не собирался становиться орудием в войне между Иваром и Лагертой. Хватит с него. Четыре. Пять. Шесть… Десять. Он отложил вилку, поднялся.  — Читай по губам, Ивар, — тихо произнес Хвитсерк, наклонившись к брату. Он понимал, что совершает глупость, понимал, что нож, которым Ивар только что разрезал яичницу, может оказаться у него в боку. — Пошел на хер.