Когда все рушится

Лагерта демонстративно отряхнула диван прежде, чем сесть на чуть протертую кожаную обивку и закинуть ногу на ногу. Ей было уже за пятьдесят, однако она по-прежнему выглядела так, будто Идунн позволяла ей откусывать немного от яблок молодости, питаться которыми позволено только богам.  — Астрид передала мне, что ты отказываешься продавать клуб. — Она взглянула на Хвитсерка. Прозрачные серо-голубые глаза смотрели чуть насмешливо и устало. — Почему?  — Не вижу объективных причин лишать себя постоянного дохода, знаешь ли, — пожал плечами Хвитсерк. — А если бы я и решился продавать клуб, нашел бы другого покупателя. Хвитсерк никогда не верил, что в покушениях на его семью виновен Исайя Блэк. Ответ казался слишком очевидным, лежащим на поверхности, и, хотя он никогда не обсуждал это с Иваром, он чувствовал, что ситуация была ещё более гнилой, чем казалась поначалу. Доказательств у него не было, но где-то в глубине души Хвитсерк подозревал, что не обошлось без Лагерты. Пожалуй, вина Лагерты в смерти их матери, — единственная вещь, в которой они четверо сходились безо всяких споров. Даже Сигурд, никогда не согласный с выводами Ивара, не спорил. Он тоже был уверен, что именно Лагерта отравила Аслауг. Ивар мечтал отомстить за смерть матери, но из-за Блэков Лагерта отошла на второй план, и, кажется, не преминула этим воспользоваться. Формально её бизнес-интересы и интересы Lothbrok Inc. совершенно не пересекались: Лагерта открывала рестораны и бары, Лодброки подмяли под себя казино и пытались ворваться на оружейный рынок, потеснив Экберта. Иногда они даже заключали контракты, благодаря которым Лагерта могла получать прибыль, открывая бары в казино у Лодброков, а наркодельцы Ивара чувствовали себя в безопасности, проворачивая свои сделки в её пабах. И это выглядело как мир, но таковым не являлось. Лагерта жаждала больше власти и денег. Она была разинутой пастью чудовища, жаждущей плоти незадачливых путешественников.  — Твои дела идут плохо, Хвитсерк. — Лагерта достала из сумочки папку и протянула ему. — Мне удалось собрать кое-какую информацию, и твои расходы почти сравнялись с доходами. Клубу понадобится много капиталовложений, если ты хочешь удержать его на плаву. Таких заведений в Чикаго слишком много.  — Как и пабов, — съязвил он, взял из рук Ингстад папку, пролистнул, скривился: тоже мне, открыла Америку. Он прекрасно знал, что дела его идут не настолько хорошо, чтобы шиковать, но не собирался в панике продавать свое детище. — Я смотрю, у тебя везде свои «крысы», да, Лагерта? Ингстад смерила его взглядом.  — Я не желаю тебе зла, Хвитсерк. Это просто бизнес.  — Да, — кивнул он. — Просто бизнес, но за этим бизнесом скрываются люди, которые прошли со мной огонь, воду и кровавые реки. Я плачу им зарплату, даже если мои дела идут не идеально, и я знаю, что многие из них снимают на эту зарплату квартиры, платят алименты детям, отдают часть их больным родителям. Уж не знаю, в каком ты живешь мире, Лагерта, но в мире, который регулярно вижу я, не все могут позволить себе дорогие машины и пальто от Гуччи. И работа в моем клубе держит их на плаву. Пока я могу платить им зарплату, пока они могут работать на меня, не боясь увольнения, я буду держаться за это руками, ногами и зубами, и ты нихрена не сможешь сделать. Ни-хре-на. Хвитсерка внутренне трясло. Ни Ивар, ни Лагерта, ни даже их отец никогда по-настоящему не видели, что вокруг них находятся не марионетки, призванные работать на чужие нужды и молчать в тряпочку, а живые люди, по которым продажа клуба ударит хлеще молота Тора. Им было наплевать — лишь бы бизнес работал бесперебойно, а винтики в машине двигались без скрипа. Хвитсерку было наплевать, если его руки обагрялись кровью людей, заслуживающих смерти, или тех, кто для него оставался всего лишь безликой фигурой в толпе. Но каждого своего работника он знал в лицо, и никто из них не был для него просто именем в сводке расходов на заработную плату. Они поднимали этот клуб из дерьма вместе с ним, и хрена с два он их предаст.  — Кто бы мог подумать, что ты такой сентиментальный, Хвитсерк Лодброк, — усмехнулась Лагерта. — И такой глупый. Рагнар никогда бы не позволил убыточному бизнесу поломать себе хребет, именно поэтому он и создал империю, которую вы теперь тщетно пытаетесь удержать. Никогда ты не сможешь быть похожим на него, как ни старайся. Это был удар ниже пояса. Хвитсерк стиснул зубы так, что они скрипнули. Нет, никогда он не пытался быть похожим на отца: это пусть Ивар и Бьерн, щелкая волчьими челюстями, соревнуются между собой, кто из них — истинный наследник Рагнара Лодброка. Но Лагерта надавила на больное, наступила на мозоль тонкой шпилькой своих кожаных полуботинок и напомнила, что всю его чертову жизнь Хвитсерк был тем самым средним сыном, что «и так, и сяк». Не воспринимаемый всерьез, нелюбимый матерью, забытый отцом, он карабкался, выбираясь со дна, и ему казалось — он смог. Хрена лысого. До сих пор — мальчишка, не способный даже обеспечить себя без отцовских денег. В чужих глазах. И только ли в глазах Лагерты? И как воспринимают его братья: как равного или считают ребенком, не наигравшимся чужими деньгами и чужими жизнями?  — Я не продам тебе клуб, Лагерта, хоть что мне говори. — Он вернул Ингстад папку. — Я не боюсь твоих угроз.  — Очень зря. — Лагерта изящно поднялась, подхватила сумочку и легкое пальто. От её голоса в комнате будто значительно похолодало. — Не стоит лазить голыми руками в гнездо со змеями, Хвитсерк, их яд бывает смертельно ядовит.  — Вороны не боятся змей, Лагерта, — в тон ей ответил Хвитсерк. — Хорошего тебе дня. «Трахни себя в зад» * * * Но, как Хвитсерк ни старался держать хорошую мину при плохой игре, он понимал, что Лагерта не остановится. Зачем-то ей был нужен его клуб, словно она хотела постепенно перекрывать кислород всей семье и находилась в поисках слабого звена, способного сдаться без боя. Но не на того напала. Может быть, Лагерта Ингстад и была «железной леди» в мире алкогольного бизнеса и его прямым конкурентом, способным сожрать с потрохами, но сначала он ещё поборется с ней, сколько может. И постарается выклевать ей глаза, потому что он — Ворон. «Жили-были две лягушки, — вкрадчиво подсказал ему внутренний голос. — Однажды они упали в молоко. Одна утонула сразу, а вторая била-била по поверхности лапами, что взбила его в масло и выбралась. Наладила продажу масла и молочки, разбогатела, купила себе яхту и машину, но однажды проверяла качество продукции, упала в горячее молоко и сварилась. Зачем ты бьешь лапами по молоку, в котором тонешь, Хвитсерк Лодброк, ты все равно сдохнешь? Тронешь — утонешь, тронешь — утонешь…». Внутренний голос был до отвращения похож на голос Джейны. Не той, что любила его и готова была любить вечно. Другой, что приходила в кошмарах. Шипящий, змеиный, вкрадчивый, он звучал из глубин его сознания, заставляя вновь и вновь сшибать костяшки пальцев в кровь о боксерскую грушу, висевшую у него в кабинете.  — К Хель! — выдохнул Хвитсерк и швырнул об стену даже не начатый стакан с виски. «Тронешь — утонешь, тронешь — утонешь…» Он знал только один способ избавиться от Джейны, плотно поселившейся в его мозгу. Амбары, в которых собирались гонщики, находились на самой окраине города, но добираться до них из центра Чикаго в пятничный вечер всегда было легче: основной поток машин стремился не к периферии городских пейзажей, а в самое его сердце, где рекой тек алкоголь, а при желании, можно было закинуться наркотиками или найти себе девочку на одну ночь. Иногда Хвитсерк пользовался щедрыми предложениями, поступавшими в его адрес, но сейчас злость, клокотавшая в нем, требовала выхода, а не успокоения. В основном полиция закрывала глаза на подпольные бои и гонки. По крайней мере, пока это не приводило к кровавым последствиям. Хвитсерк участвовал в гонках почти каждую неделю, в боях — чуть реже, но деньги, получаемые им за победы, он всегда вкладывал исключительно в клуб.  — Как жизнь, Ворон? — приветствовал его Паук, стоило Хвитсерку снять с головы шлем.  — Нормально. Что сегодня? — Хвитсерк стукнулся кулаком о протянутый кулак. Ветер, пустые закоулки бедных районов Чикаго и скорость немного охладили его пыл, но не до конца. Адреналин в крови кипел, и голова у него по-прежнему мутилась от злости. Чертова Лагерта Ингстад.  — Бои. — Паук мотнул головой в сторону одного из амбаров. — Примешь участие? Хвитсерк поставил мотоцикл на сигнализацию, хотя и понимал, что только самоубийца захочет украсть «железного коня» Лодброка. Только если этот незадачливый вор желает умереть молодым.  — Ясное дело. Эрик уже разогревался, готовясь к следующему бою. Хвитсерк стянул куртку и швырнул её на пол, повел головой, разминая шею, хрустнул пальцами. Потянулся за перчатками.  — Я надеру тебе зад, Ворон, — ухмыльнулся Эрик. Он был единственным, кто не скрывал собственного имени на боях и гонках, кто не боялся открывать собственную личность. В отличие от многих любителей побывать в чикагском «бойцовском клубе» или принять участие в опасных для жизни мотогонках, Эрик не был богат. Его семья по-прежнему обреталась в бедных районах, и все свои деньги, полученные на ставках, он отдавал им. Похвально, только беспринципности это не оправдывало. Эрику ничего не стоило испортить противнику тормоза или насыпать стекловаты в боксерские перчатки.  — Посмотрим. И, хотя бой с Эриком для Хвитсерка был далеко не первым в его жизни, он мог стать тяжелым. Эрик был юрок, и в бою он с самого начала пытался утомить противника прежде, чем нанести уставшему соперника сокрушающий удар. Выходя на импровизированный ринг, Хвитсерк на мгновение зажмурился, успокаивая бешено колотящееся сердце. В этих амбарах собирались все. Те, кто тратил родительские деньги на ставки. Те, для кого скорость стала наркотиком, а кровь на чьем-то лице — способом уйти от проблем. Девчонки-оторвы из богатых семей и те, кому нечего терять. Впрочем, всем здесь было нечего терять, так или иначе. Как и самому Хвитсерку. Андреналин клокотал в нем, будто лава. Эрик не стал терять даром время, и, чтобы не выдохнуться в первые минуты боя от его «танцев», Хвитсерк моментально выставил блок, принялся уходить вбок. Удар. Эрик уклонился, ушел вправо, заставляя развернуться, сменить удачное положение. Он пытался вывести Хвитсерка на усталость, заставить следовать за ним, выдыхаясь, и поначалу ему это даже удавалось. «Спокойно, спокойно, ты — ворон, а не суетливый грызун, ты знаешь, что делаешь». Не поддаваться на провокации было трудно. Перед глазами у Хвитсерка танцевали черные «мушки», он мотнул головой, убирая прядь, вылезшую из хвоста и упавшую прямо на глаза. Любая секунда могла стоить пропущенного удара. Ему приходилось наносить Эрику удары непрерывно, чтобы заставить его пятиться, защищаться вместо нападения. Оттеснить Эрика в угол никак не удавалось.  — Ворон, мать твою, я поставил на тебя, соберись! — Голос Паука прорвался сквозь звон крови в ушах. — Давай! Великий Один, да к черту твое бабло, Паук! Ярость, бушующая внутри, скапливающаяся, будто лава в жерле вулкана, требовала выхода. Никто из братьев, из семьи, даже не подозревал, как же иногда Хвитсерку требовалось просто выпустить свой гнев, что рвался из него, подобно зверю, разрывал грудную клетку. Кто-то из толпы поддержал крики Паука. Воспользовавшись секундным отвлечением Хвитсерка, Эрик попытался нанести удар, но тот снова ушел вправо, всадил кулак Эрику под ребра.  — Ворон, размажь его!  — Э-рик! Э-рик! Вопли разрывали Хвитсерку барабанные перепонки, отвлекая, и он пропустил удар по уху — мощный, такой, что в голове зазвенели десятки христианских колоколов. Он пошатнулся, отступил назад, упираясь в сетку, ограничивающую ринг, помотал головой. Ему казалось, что рядом с ним разорвалась мина, а в мозгу протяжно пищало, перекрывая остальные звуки отвратительным, резким звуком. Хвитсерк даже собственного дыхания не слышал, но все же умудрился блокировать удар Эрика в самый последний момент, ушел влево и, пока Эрик разворачивался, на миг потеряв защиту, ударил в ребра снова. Даже сквозь звон в ушах Хвитсерк услышал треск. Эрик пошатнулся, ступил назад, и это стало его ошибкой. Удар в челюсть сбил его с ног. Слух постепенно возвращался. Медленно, неохотно, с противным пищанием, вгрызающимся в мозг.  — Нокаут! — объявил Паук, присевший рядом с Эриком. — Молодец. — Он показал Хвитсерку большой палец. Хвитсерк закрыл глаза. Злость, кипевшая в нем, полностью выплеснулась в бой, оставив за собой тянущую, гулкую пустоту. Иногда он думал: почему не пойти на бои без правил, те самые, что не до первого падения, но до смерти? Он не был профессиональным бойцом, хотя умел драться и регулярно тренировался, но, возможно, именно бои без правил помогли бы ему не травиться злостью, не подыхать от ненависти — к Лагерте, к отцу, иногда — к Ивару, а чаще всего — к самому себе. Быть может, Лагерта права. Быть может, он ни на что не способен. Хвитсерк оперся спиной о сетку, пытаясь отдышаться. Это не был бой в полную силу, и он зря ударил Эрика так — скорее всего, ребра у него сломаны, он дышит тяжело. А это значит — Эрик запомнит и отомстит. Гонки и бои ломали руки и ноги, а иногда — жизни, и все, кто приходил сюда, знали, но всё равно… Всё равно. Эрик был мстительной тварью. Он запомнит. То же сказал ему и Паук, прикладывая лед к его опухшему уху. Голова болела, будто вот-вот собиралась взорваться. Хвитсерк размял ноющие запястья.  — Мне плевать. Паук только покачал головой.  — Надеюсь, ты не собираешься садиться на мотоцикл?  — Я не умираю, Паук. Но головная боль застилает глаза мутной пеленой, и, едва выехав с заброшенной зоны на трассу, Хвитсерк понял, что добраться до дома не сможет. «Фенрирово дерьмо, лишь бы не сотрясение…» Ему пришлось вызвать такси, чтобы добраться домой, и вовсе не в холодный и пафосный дом Лодброков, где Ивар в очередной раз обмозговывал свои замыслы — что ещё у него оставалось после того, как он потерял последних, кто был ему дорог? Нет, Хвитсерк назвал таксисту адрес собственной квартиры, где пережидал бури и чувствовал себя самим собой. Всё, что ему было нужно — тишина.