Когда все рушится

Элсвита возвратилась домой около девяти вечера, измученная долгим разговором с Джудит. Общение с будущей свекровью всегда вызывало у неё головную боль. Джудит говорила, говорила и говорила, будто собиралась вывалить на Элсвиту всю информацию об Альфреде, но та сомневалась, понадобится ли ей эта информация вообще. Альфред не желал сходиться с Элсвитой и прежде, а теперь это желание было ещё и взаимным. У неё болела голова. Не только после общения с Джудит, в которой «душило» всё, вплоть до терпкого запаха духов, но и от беспокойства за Хвитсерка. Оно никуда не делось. Поселилось в самом сердце ноющим волнением, замирающим от каждой смски или вибрации смартфона в кармане. Заставляло переспрашивать и отвлекаться, думать о совершенно другом. Элсвита с удивлением и некоторым ужасом осознавала, что меняется под воздействием чувств, которые она испытывала. Становится смелее, возможно. Пытается что-то изменить, а не плыть по течению, хотя что, к черту, она может изменить вообще, дату свадьбы? Если даже Альфред, который никогда не хотел на ней жениться, ничего не смог сделать, то что зависит от неё? Раньше Элсвите казалось, что нет ничего плохого в следовании курсу, заложенному родителями. У неё была дорога, которую они проложили, и что всё, что она должна была сделать — это не опозорить их и не опозориться самой. Алкоголь и потеря девственности? Ей не казалось, что это как-то заставит её свернуть с пути, всего лишь поможет почувствовать вкус к жизни. Теперь она думала, что никогда, по сути, не понимала, кто она есть на самом деле и чего хочет от жизни. А понимает ли теперь? Всё, что Элсвита знала: она хочет любить Хвитсерка Лодброка. Всю жизнь, если получится. Всегда, если он позволит. И тем больнее от того, что скоро Хвитсерка в её жизни не будет. Элсвита открыла дверь и зашла в тёмную квартиру, встретившую её тишиной и пустотой. С удивлением заметила, что обувь Альфреда стояла на положенном ей месте — на полке для ботинок, справа от входной двери. Вообще-то в Америке, как Элсвита успела заметить, не принято снимать обувь при входе в дом, но Альфред всегда это делал. Возможно, он вернулся со своих ужасно срочных встреч, и теперь отдыхает. Элсвите не хотелось его беспокоить, а хотелось просто умыться, почистить зубы и лечь в постель. И поскорее уснуть, чтобы не таращиться бессмысленно в экран телефона, где уже несколько дней не появлялись новые сообщения. Она как можно тише сняла туфли и поставила их на полку для обуви — каблук стукнул о поверхность, и Элсвита на мгновение зажмурилась. Вот черт. На цыпочках и босиком Элсвита направилась к своей спальне.  — Элсвита, — позвал её Альфред. — Подойди сюда. Она вздрогнула и замерла. Что? Ей не послышалось? Альфред редко заговаривал с ней, если не было такой необходимости. Редко появлялся дома, а если появлялся, то валился спать на диване, а утром уезжал очень рано. Раньше Элсвите было больно признаваться себе, что у них нет ничего общего. Раньше она жила среди иллюзий, которые сама же себе и придумала, зато теперь она понимала: порой люди просто не предназначены друг для друга. И это нормально. Альфред сидел на диване в зале, и Элсвита, уже привыкшая к темноте, видела его темнеющий силуэт. Она потянулась к выключателю, чтобы зажечь свет, — смотреть на Альфреда и не видеть толком его лица ей было некомфортно.  — Не надо, — он остановил Элсвиту. — Не включай свет. Это было странно. Альфред говорил так тихо, будто у него на части раскалывалась голова, и ей приходилось прислушиваться, чтобы разобрать негромкие слова.  — Хорошо, — в её тоне прозвучало чуть больше удивления, чем она испытывала на самом деле. — Что-то случилось? Разумеется, что-то случилось. Наверняка. Иначе Альфред не стал бы с ней говорить. Они почти ничего не знали друг о друге, и за всё время, что прожили в одной квартире по требованию родителей — и его, и её, — они так и не потрудились узнать хоть что-то. Вернее, поначалу Элсвита пыталась, но все попытки будто разбивались о стену, и она, как бы ей от этого ни было больно, прекратила даже пытаться. Что-то ей удавалось узнать от Джудит, что-то — самой, пока у неё была хоть какая-то небольшая возможность наблюдать за Альфредом. Но, в общем, они были незнакомцами, по стечению обстоятельств делившие между собой квартиру. Только простым соседям обычно не предстоит пожениться через несколько месяцев. Элсвита подошла к окну, коснулась ладонью подоконника. Чикаго шумел там, за непрочным стеклом, и ей казалось, что жизнь точно такая же — лишь с виду кажется устоявшейся, устаканившейся, но любой камень способен заставить стекло пойти трещинами, а любое потрясение способно разрушить привычный уклад жизни. Если уж окна идут трещинами от ударов, то был ли у самой Элсвиты шанс, когда в её жизнь стихийным бедствием ворвался Хвитсерк Лодброк? Он перевернул всё с ног на голову. Или наоборот, сделал простым и понятным. Сорвал шелуху с её существования, оставив лишь то, что, как оказалось, было ей нужно. Любовь не подчиняется разуму. Элсвита злилась раньше на Альфреда, ненавидела Астрид, а теперь понимала, что у них не было возможности поступать как-то иначе. У неё самой не было никаких шансов остаться в здравом уме. Или наоборот, в этот здравый ум она возвратилась. Альфред изучал её. Элсвита ощущала его взгляд и думала: скажи уже что-нибудь, раз позвал сюда. Какого черта ты молчишь?  — Ты играешь с огнём, — прошло ещё несколько мучительно-долгих секунд, прежде, чем Альфред вздохнул. И что-то в его голосе подсказывало, что он всё знает. О ней и о Хвитсерке. Он всё знает. Элсвита ощутила, как ледяная волна страха прошлась вдоль её позвоночника. Разлепила губы, чтобы хоть что-то сказать, но Альфред прервал её: — Я знаю о твоих отношениях с Хвитсерком Лодброком. Здравый смысл кричал, что нужно всё отрицать. Делать вид, что она не понимает, о чем речь. Но Элсвита никогда не была сильна в сокрытии эмоций, когда её заставали врасплох. Она ахнула, выдавая себя с головой, и тут же зажала рот рукой. Боже… Боже, и что теперь будет? Что она наделала, Господи? И следующая мысль, как удар по лицу тяжелой ладонью: а если Альфред рассказал обо всем Экберту? Если с Хвитсерком что-то случилось? Если Экберт решил его убить — и убил? Элсвите стало трудно дышать, и воздух из легких куда-то исчез, превращаясь в обжигающий внутренности огонь. Страх, чувство вины, боль, ужас, — всё смешалось, падая тяжелым грузом на её душу. Боже, нет, только не Хвитсерк, только не он… Кажется, Альфред в темноте не сумел распознать её реакции. Когда он снова заговорил, его голос был вполне спокоен и всё так же тих.  — Мне можешь не врать, — он пожал плечами. — У меня хорошие и надежные источники информации. Если бы у него в качестве козыря была отрезанная голова Хвитсерка, он бы её уже предъявил? Так? Элсвита постаралась перестать паниковать. Ещё ничего не случилось. Ещё ничего не известно. Быть может, Альфред просто хочет надавить на неё, заставить признаться. Но зачем это ему? Вернуть её обратно родителям? Должна ли она признаться сейчас — Господи, это может быть опасно! — или отрицать всё, до последнего? Возможно, правду говорят, что лучшая защита — это нападение. Альфред ждал ответа. Вопрос лишь в том, что он будет с этим ответом делать. Элсвита понимала, что если ложь вскроется потом, то ей будет хуже. А если он уже уверен в том, что говорит, то им с Хвитсерком не поздоровится обоим. Но у неё ведь тоже есть козырь. Астрид. Элсвита сжала пальцы в кулак. Если ещё не поздно… не поздно защититься, то она может выставить свои условия. Вряд ли Экберт обрадуется, узнав, что его внук так и не расстался с единственной женщиной, которую любил и будет любить всегда.  — И ты уже рассказал деду и матери, так? — да, её тон был агрессивен. Однако что, скажите на милость, ей делать дальше? Элсвита чувствовала, как её жизнь рушится, как осыпается под ногами и без того непрочная опора, на которой она стояла. Почему она должна сдаваться без боя? Альфред потер виски пальцами. Снова вздохнул.  — Нет. «Нет?» Элсвита не ожидала этого простого слова, и весь её запал испарился. Она моргнула. «Нет? Что значит — нет? Но… Но почему?» — ей очень хотелось задать этот вопрос вслух, но язык не слушался, и она просто ждала, когда Альфред заговорит снова. Он массировал виски так, будто у него действительно очень сильно болела голова.  — Не повышай голос, пожалуйста, у меня мозг сейчас взорвется, — значит, он и правда мучился болью. В иное время Элсвита предложила бы ему таблетку, хотя и знала, что с детства Джудит старалась не приучать его к лекарствам. Да, Джудит рассказала, что аптечка в доме не должна содержать химии. Глупость какая. Элсвита снова моргнула. Глупость, что она об этом думает сейчас. Альфред продолжил: — Я не собираюсь об этом никому говорить, Элсвита. Я хочу предупредить тебя, что для тебя отношения с ним могут быть опасны. Его хотят убить. Всю их семью хотят убить, и все, кто им близок, тоже могут попасть под эту раздачу. Элсвита обхватила себя руками. Хвитсерка хотят убить. И его братьев тоже. Это даже не казалось, к черту, ничем удивительным (она слишком много чертыхается, пора это прекращать). Хвитсерка всегда хотели убить, как и Ивара, и всех остальных. Мир, в котором он жил, не предполагал ни стабильности, ни спокойствия, и каждый день в нём мог стать последним. Почему Альфред говорит ей всё это? Неужели он и правда не собирается пользоваться этой картой, что только что выложил на стол? Что происходит?  — Зачем ты мне это говоришь? Зачем? Зачем? Зачем? Элсвите казалось, будто все мысли разом исчезли из её головы, оставляя только этот вопрос — глухой, бьющий в самые виски, будто барабанный бой. Этот вопрос мог стать её погибелью. Кто знает, что за идеи бродят у Альфреда в голове? Что за план он разработал и сейчас планомерно осуществляет? Вдруг он всё-таки хочет избавиться от неё? Отступать было поздно.  — Потому что не желаю тебе зла, — Альфред снова прикрыл глаза. Элсвита привыкла к темноте, и его жест не укрылся от неё. — И потому, что сегодня, может быть, спас ему жизнь.  — О, Боже… У Элсвиты в груди что-то оборвалось, и она плюхнулась на стул, подвернувшийся так кстати. Хвитсерк всегда, всю жизнь ходил по самому краю, и вряд ли он когда-нибудь прекратит. Ему нравилось слушать, как осыпаются камни под его ногами, летят в пропасть. Ему нравилось ощущать, что он и сам в любой момент может рухнуть в темноту, и эта тьма поглотит хруст костей, когда он ударится спиной о дно пропасти. Тогда, перед своим отъездом, Хвитсерк ей говорил, что должен будет уехать по делам семьи и отключить телефон. А дела Лодброков никогда не бывали безопасными. И он мог… он знал, что может умереть, и он не сказал ей, даже не попрощался, а сделал вид, что просто уезжает и вернется. А еще он сказал ей, чтобы она была осторожна. Не выходила из дома одна. Не совалась в клубы. Вела себя осторожно. А ещё он рассказал ей о своей семье. А ещё — предупредил, что чем больше они друг о друге знают, тем сильнее привязываются. И был так нежен, что Элсвите на миг показалось, будто он прощается. Возможно, не показалось. Она впилась ногтями в предплечья ещё сильнее, сквозь тонкую ткань блузки, пытаясь вернуть себя к жизни этой болью. Альфред спас Хвитсерку жизнь. Хвитсерк мать его Лодброк жив, но он собирался умереть. И не собирался ей об этом сообщать. Страх, боль, злость вновь перемешались в ней, и она могла слышать, как звенят её нервы. Ей хотелось вот прямо сейчас сорваться, поймать такси и добраться до Хвитсерка, и хорошенько засветить ему в лицо. Элсвита не успела даже подняться на ноги. Альфред заговорил снова.  — Я знаю, что лишь тебе решать, будешь ли ты продолжать отношения с Лодброком. И поэтому я хочу предложить тебе сделку, Элсвита. Мы не любим друг друга, это очевидно, и не спорь. Ты никогда не знала меня, чтобы любить, ты только представляла меня и набрасывала на меня воображаемый образ… не понимая, какой я на самом деле, — он очень осторожно подбирал слова, это было заметно. И, наверное, Элсвита была бы ему за это благодарна. Если бы не была зла. — И я думаю, что свадьба не принесет нам обоим радости. Как будто иных потрясений было недостаточно. Как будто новости, что Хвитсерк едва не погиб, ему не хватило. «Да что ты, Альфред? — вот теперь она злилась и на него тоже. Злилась на обоих, и этот гнев клокотал внутри, будто лава. — Неужели ты задумался о том, что я чувствовала всё это время? О нет, если бы! Ты не задумывался ни о чем, кроме себя. Для тебя всё это — лишь предмет сделки, лишь возможность добиться того, чего ты хочешь! Не поэтому ли ты спас Хвитсерка? Просто хотел, чтобы у тебя была козырная карта?!» Альфред старался говорить с ней откровенно, разумом она понимала это. Но злость, и страх, бушевавшие внутри, мешали ей реагировать адекватно.  — Как будто тебя хоть когда-то заботило, что меня радует! Никогда не заботило. Никого не заботило, кроме Хвитсерка, да и тот, похоже, предпочел не ставить её в известность, что может не вернуться из своей поездки. Боже, как она была зла, как ей было больно, и эта боль была похожа на обжигающее пламя, она полыхала, превращая всё внутри в пепел. Хотелось вскрыть грудную клетку и выпустить её наружу. Альфред сжал губы. Она явно задела его за живое. И поделом.  — Послушай до конца. Ты сама отлично понимаешь, что просто так разорвать помолвку мы не можем, хотя это было бы лучшим выходом. По крайней мере, пока Экберт жив. Но я обещаю, что враги Лодброков умоются кровью, — он провел по лицу ладонью. С таким видом, будто Элсвита была ребенком, которого нужно было вразумить. — И ты получишь своего Хвитсерка, а я получу свободу от нашей помолвки. Моя семья повязана договором с твоей, и я знаю, что если я оставлю тебя без причины, то наживу себе врагов. Врагов. Разумеется. Её родители не будут счастливы, если жених дочери вдруг решит разорвать помолвку. Только Альфред плохо знал их. Отец, быть может, и ринется защищать её, даже будет готов спустить с Альфреда шкуру, но мать… Мать решит, что во всем виновата сама Элсвита. И наверное, будет права. В этот раз.  — …и поэтому ты предпочтешь, чтобы тебя бросила я, так? Альфред, как и любой из его семьи, в первую очередь предпочтет прикрыть свой собственный зад. И спасти от лавины дерьма свою женщину. Элсвита на мгновение зажмурилась. Её чувства напоминали яркое пламя, и теперь она почти могла увидеть их. Возможно, именно этим Хвитсерк и отличался от Альфреда: последним, кого Хвитсерк ринулся бы прикрывать, был бы он сам.  — Кровь — не вода, Элсвита. Твои родители не пустят тебе пулю между глаз, если ты уйдешь от меня. Она была вынуждена признать его правоту. О, да, мать устроит ей Ад на Земле. Быть может, разыщет нового жениха. Но не сможет запереть её дома, не сможет проследить, не сможет запретить видеть Хвитсерка. Быть может, Альфред спас его только чтобы заставить Элсвиту бросить его и самому остаться в белом пальто. Быть может, Хвитсерк поступил, как козел, когда не сообщил ей, что может погибнуть, — и, Боже, он заплатит за это! Но сейчас разум, кое-как пробившийся через марево её чувств, кричал: ты должна согласиться! «Дай себе шанс жить! Просто будь счастливой, пока этот придурок Лодброк ещё вообще жив. Просто будь рядом с ним. Даже если ты сейчас поедешь и изобьешь его до полусмерти, добавляя повреждений к уже наверняка существующим. Даже если счастье продлиться недолго. Лучше так, чем самой запереть себя в клетку» Альфред ожидал её ответа. Элсвита поднялась, изумленная, что ещё может стоять на ногах от новостей, свалившихся на неё. Протянула руку.  — Я согласна. * * *  — И когда ты планировал мне сказать, что собрался умереть?! Хвитсерк недоуменно моргнул, глядя на разъяренную Элсвиту. Прижал к щеке ладонь. Элсвита могла поклясться, что вообще не может понять, что происходит. У неё болели пальцы от удара, но, Боже, она с радостью отвесит ему ещё пару оплеух, если он так и продолжит молчать! Где-то на лестничной клетке щелкнул замок. Любопытные соседи явно собирались выяснить, что за скандал намечается здесь. Пошли они к черту. Хвитсерк склонил голову набок.  — Что случилось, принцесса? Простой вопрос всколыхнул в Элсвите очередную волну гнева. Хвитсерк Лодброк, хренов придурок Лодброк, стоял на пороге собственной квартиры — в одних джинсах, с перемотанным боком, и спрашивал её, что случилось? Злость была практически ослепляющей. Почти как боль в руке, когда Эл отвесила Хвитсерку вторую пощечину.  — Так! — на этот раз он просто перехватил её запястье и втащил её в квартиру, с грохотом захлопнул дверь, отрезая их от любопытных соседей. — Какого драуга, принцесса?! У тебя, что, ПМС?! Элсвита рванулась в его объятиях раз. Другой. Ей хотелось откусить ему нос, избить его, зареветь у него на плече. Её трясло. Тонким, звенящим голоском в мозгу начинала зудеть истерика, и, как бы она ни пыталась утихомирить её, истерика прорывалась наружу со всхлипами. Здесь, в его квартире, где они множество раз ужинали, занимались любовью, разговаривали. Здесь, где она могла вообще больше никогда не увидеть его. Это было страшно. Нет, Элсвита знала, что Хвитсерк был катастрофой, чертовым балансом между тем, что правильно, и чего не должно быть, но никогда не осознавала до конца, какой жизнью он живет на самом деле. Теперь Элсвита понимала — он ходил по краю, и едва не утянул за собой и её. Его смерть стала бы и её смертью. Но собственный полет волновал её мало. Слушая Альфреда, вкратце рассказавшего ей о похищении Ивара, Элсвита осознала простую вещь: она бы доверила свою жизнь Хвитсерку Лодброку, самому ненадежному человеку во всем Чикаго. Доверила без колебаний, потому, что верила каждому его слову. Потому, что любила его. Влюбиться в него — самая тупая вещь, которая могла случиться с ней в жизни. Бояться за жизнь Хвитсерка, потому что это всё было слишком опасно — тоже было глупо. Потому, что он плевать хотел на законы и правила. Потому, что он мог погибнуть — и что бы она стала делать? Как жить без него? Элсвита хихикнула. Тихо, громче, громче. Она хихикала, давая волю своей истерике, пока Хвитсерк не обнял её крепче, притягивая к себе.  — Всё хорошо, — наконец, произнес он, беря её лицо в ладони. — Слышишь меня? Все хорошо, принцесса…  — Ты так думаешь? — Элсвита чувствовала, что от истерического смеха по её лицу текут слезы, но она не могла их остановить. — Ты так думаешь?! А если бы с тобой что-нибудь случилось?! А если бы ты погиб?! Если бы ты…погиб?! — картина окровавленного Хвитсерка, глядящего остекленевшими глазами в пустоту, делала ей больно. Физически. Элсвита всхлипывала и дрожала в его объятиях, цепляясь за его рубашку. Хвитсерк осторожно вытер слезы с её щек. — Как ты мог подвергнуть свою жизнь опасности?! Вообще-то, он делал это каждый день. Каждый чертов день он осознанно заглядывал в Бездну, ожидая, что Бездна начнет вглядываться в него. Элсвита и влюбилась в него такого — отчаянного и сумасшедшего. Рядом с ним она ни о чем не жалела — даже о том, что совершала страшный грех по собственной воле. Хвитсерк был сумасшедшим, но мир без него стал бы другим. Элсвита не верила, что, случись что-то с ним, всё, окружающее её, не стало бы черно-белым. Хвитсерк ворвался в её жизнь, как врывался в жизни людей, что были ему не безразличны, и дарил им толику собственного безумия. Лишить Вселенную его самого тоже казалось безумием. Как жили бы другие люди, перестань он существовать? Как жила бы она сама? Хвитсерк прислонился лбом к её лбу, запутался ладонью в волосах.  — Принцесса, — произнес он. Элсвита смотрела, как двигаются его губы, и скорее угадывала его слова, чем слышала четко. Слёзы подсыхали у неё на щеках. — Принцесса, послушай меня. Никогда я бы не оставил тебя одну. Если бы мне пришлось вернуться от Хель, я бы вернулся. Ты слышишь меня, Элсвита? Слышишь? Он впервые в жизни назвал её по имени. Элсвита видела, как слетает её имя с его губ, и думала, как восхитительно оно звучит его голосом. Он мог бы отшутиться, как и всегда, но он говорил ей всё это, и гореть ей в Аду, если Хвитсерк не говорил ей сейчас о любви. Опять. Снова. Так, как умел. Как позволял ему его характер и восприятие мира, и если завтра он откажется от своих слов, Элсвита всё равно будет знать, что они были. Она слышала их, и это не было галлюцинациями. И её гнев куда-то исчез, оставляя лишь горький вкус на её языке. Хвитсерк не сказал ей, что собирался сдохнуть, но он был готов найти путь из Ада ради неё. В окно светил желтый фонарь, рисуя на лице Хвитсерка тени и свет, делая его черты почти демонически красивыми, очерчивая линию его челюсти и его губы, и роняя световые пятна на скулы, путаясь в темных вьющихся волосах.  — Я знаю, что ты вернулся бы… — срывающимся голосом произнесла Элсвита, касаясь большим пальцем его щеки. — Но я хотела бы, чтобы ты жил. Никогда больше так не делай! — она стукнула его кулаком в плечо, выпуская остатки своей злости. Хвитсерк ухмыльнулся и накрыл поцелуем её губы. Он целовал её так, будто завтра не наступит никогда. Будто до гибели всего мира осталось несколько часов, и им выпало счастье провести их вместе. Его ладонь скользила по её спине к пояснице, обжигая даже сквозь ткань блузки, и мурашки разбегались по телу от прикосновений. Элсвита прижималась к нему всем телом, и ей было мало его рук и поцелуев, с каждой секундой становившихся всё настойчивее и жарче. Зарывшись в его волосы, Элсвита пропустила сквозь пальцы несколько прядей, прижалась к нему сильнее, и Хвитсерк застонал, прикусив её нижнюю губу.  — Осторожнее… — выдохнул он, обрывая поцелуй. — Вообще-то, меня сегодня немного изрешетили. Его слова подействовали лучше любого отрезвляющего душа. Элсвита вздрогнула, отстранилась. Осторожно прикоснулась ладонью к бинтам у него на боку.  — Как много крови ты потерял?  — Не очень, — Хвитсерк пожал плечами. — Мне повезло, и спасибо твоему жениху, — он скривился. — Без его помощи пришлось бы херово. Но я жив, принцесса. И это было всё, что важно. Элсвите хотелось бы рассказать ему о сделке, что она заключила с Альфредом. Элсвите хотелось бы заняться с Хвитсерком любовью, потому что ослепляющий страх сейчас трансформировался в желание, горячо пульсирующее у неё в низу живота. Да только она видела, что под глазами у Хвитсерка залегли синяки от недосыпа, а на бинтах медленно проступало кровавое пятно. Ему был нужен отдых. И часов пятнадцать крепкого сна.  — Разматывайся, — она вздохнула. — Я посмотрю твою рану, промою и перевяжу её. А потом ты ляжешь спать. Элсвите всегда было проще занять руки и голову чем-то ещё. Быть может, это поможет ей окончательно устаканить в голове всё произошедшее. И, наконец, успокоиться. Хвитсерк фыркнул.  — Слушаюсь и повинуюсь, Ваше Высочество. Копаясь в его аптечке, Элсвита подумала, что, если Хвитсерк Лодброк не будет против, она проведет рядом с ним всю жизнь. Какой бы долгой или короткой эта жизнь у него не была.