Hogwarts: Wild Hunt

— Неожиданно. Геральт поднял тяжелый взгляд на Бледного Всадника, возникшего рядом за мгновение до решающего удара. — Вот честно, — хлопнул себя по груди Джонни, — никогда бы не подумал! Уж извини, Миха, но не верил я в существование твоих мозгов… — Не перегибай. Я ведь и передумать могу. Джонни только отмахнулся и, утратив на время интерес к поверженному (читай: раскатанному тонким слоем) Гавриилу, прошествовал к уцелевшей ледяной стене. — Сэр! — высунулся из укрытия Гарри. — Драко, он!.. Джонни хмыкнул: — Не бойся. Что толку было самолично становиться Всадником Смерти, если б я не мог не убивать родного крестника?.. Тут неподалеку обитают экиммы, я уже позвал. Оттащат вас в Новиград, к ребятам Флинта, там подлечитесь… — А если на нас опять нападут? — Пырни себя ножом в живот, — сказал Бледный и виновато развел руками: — Уж прости, Гарри, но сегодня меня можно призвать только так. Я появляюсь там, где кто-то вот-вот должен умереть. — Значит, Эредин приговорен? Джонни обернулся — и напоролся на полный сдерживаемого гнева взгляд. — Все, кто не на твоей стороне, обречены? Тот задумчиво воздел очи горе, но долго ломать комедию не стал и ответил серьезно: — Да. Грубо говоря. Однако «наша сторона» — понятие весьма объемное… Вот что. Убей сосуд Гавриила. Без тела он вынужден будет отправиться в Тир на Лиа, а там… скажем так, у него появится шанс на искупление и, соответственно, жизнь. Геральт явно удивился. С его лица медленно сползло выражение мрачной решимости, а в глазах появилось нечто, смутно похожее на облегчение… — Так твоя цель — не истребление ангелов? — Только им не говори, а то булки расслабят.

***

Хогвартс, опять переведенный на осадное положение, гудел ульем. — Мы хотим сражаться! — взывали старшекурсники, потрясая кулаками. — Мы можем! Вы же — смогли в Ужасный Самайн! Вы, такие же студенты, спасли мир однажды, чем мы хуже?! Джемма молчала, хмуро скрестив руки на груди. Она все еще помнила оборону школы так, будто это было вчера, и не желала никому из этих ребят пережить такое. Бесконечное, безмерное напряжение боя, ярость, болезненная решимость и страх, страх, много страха — за себя, за любимых, за каждое знакомое лицо, которое может смертно побелеть вот прямо сейчас… Но еще профессор Фарли знала: эти студенты ненамного младшее ее самой чувствуют сейчас то же, что она когда-то. — Вы будете сражаться, — произнесла Джемма. — Если на школу нападут, вы ее защитите. — Но мы должны быть на передовой! Декан потеряла терпение и резко бросила заклинание в мегаскоп. Тот засиял, проявляя изображение Дол Блатанна: шеренги войск, людей и демонов, замершие в ожидании… а перед ними, в клубящемся вихре грозовых туч, — слепяще-белый и одновременно мрачный корабль. Он плыл по небу, неотвратимо приближаясь, и с бортов его уже ниспадал дождь сияющих стрел. Вот-вот он достигнет щитов… — Смотрите, — процедила Джемма. Большой Зал, где собрались все не занятые поддержанием Двуединого Щита обитатели замка, затаил дыхание. — Передовая — это не доблесть и слава. Стрелы Света ударили по флангам. Демоны выстояли, но некоторые из них безмолвно распались на дымящиеся ошметки, приняв на себя гнев природных врагов. С корабля посыпался второй залп… — Передовая — это жертва. Самоотречение в пользу нуждающихся в защите. Армия Хельхейма-Мидгарда ответила ракетами. Гриндевальд не мелочился и уж тем более не собирался тратить драгоценное волшебство там, где магическое поле было когда-то выжжено атомным огнем и заклинания работали исключительно на силе самих волшебников. И пусть ракеты были обычными, не ядерными, с помощью рун они все же могли повредить Нагльфар… Дикая Охота не стала ждать второго залпа. Мрачные всадники прямо по воздуху устремились в атаку. — На передовой нет героев, — сказала Джемма негромко. — Ими становятся потом, когда все уже кончено… Но пока бой длится — нет никакого героизма, есть только страх. Не справиться. Потерять то, что любишь. Тех, кого любишь… В мегаскопе появился Флинт. Устройство передавало изображение лишь в одну сторону, однако капитан Независимых Сил посмотрел прямо на жену и стоящего рядом с ней мужа, точно мог их видеть, и с веселой, будто позади него не грохотали взрывы, улыбкой помахал им. После чего поднял пулемет, легко запрыгнул на фестрала и исчез в клубах дыма. Джейкоб сжал руку Джеммы. — Марк вернется, — прошептал он, подбадривая то ли ее, то ли себя. — Поклялся, что вернется к нам. Серые тучи окрасились багряным. Небо словно налилось кровью, задрожал воздух… И в тот момент, когда армия ангелов почти коснулась песка, на них обрушился огненный дождь.

***

— Щитоносцы, держать строй!!! Кара небесная валилась нескончаемым потоком пылающих камней. Крошечная речка (когда-то полноводная, а теперь еле наполняющая трещины в песчанике) забурлила, обратившись в кровь. Грохотали взрывы. — Вперед, бойцы! — подбадривал Красный Всадник. Он сам уже рубился с врагом, однако голос раскатывался над полем боя легко и мощно. — Грешные да будут покараны! Праведные да будут спасены! — Мы — Инквизиция! — нестройно, но едино отвечала армия. Где-то высоко Нагльфар, наконец, взорвался. Дикая охота покинула его неслучайно: заряды в трюме грохнули, и мириады двимеритовых лезвий со свистом упали на Дол Блатанна. Кого-то спасли усиленные рунами доспехи. Кого-то не спасли. — Мы — щит своего мира! Инквизиция не дрогнула и даже, казалось, не обратила внимания на смертоносный дождь. У солдат была задача, и они ее выполняли. — Мы — меч, разящий врага!..

***

Исполинские волны достигли цели. Побережье Тихого океана приняло на себя чудовищный удар, сметающий леса и дробящий горы. Но города уцелели: маги, вставшие на защиту родных земель, сумели сдержать напор стихии. Однако не только вода явила свою мощь. Тысячи тысяч морских чудовищ, поднятые из глубин волей Мирового Змея, вышли на сушу. Они поползли, побежали, полетели вглубь континента, не замечая препятствий. Благоразумные убирались с их дороги и оставались целы. Неразумные погибали. Берега Атлантики оказались затоплены. Легендарная Атлантида поднялась из морских вод, и Геракловы столпы стали ее воротами. Безвозвратно, казалось, канувший в небытие город восстал, отмытый от ила и песка, а на троне атлантов, пустовавшем тысячи лет, примостил свою задницу Князь Тьмы. — Удобно, — прокомментировал он, улыбаясь. — Так, кошмаровы выкормыши! Посетите всех, кто восславляет Тьму и следует путям Ее и все такое… Пометьте их моим именем, дабы знали все видящие, что это — моя армия! Пусть шагают они, гордо неся знак моего водительства и наставничества и… тьфу, текст забыл, — Сатана досадливо прицокнул языком, вынул из-за пазухи листы с заготовленной речью, плюнул и махнул рукой: — Летите, короче. Безмолвная стая боггартов прозрачной бестелесной массой двинулась выполнять приказ.

***

— Началось, — произнес Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор, поднимаясь из кресла. Большой Зал замер. Директор спустился с помоста, где в обеденное время стояли преподавательские столы, прошествовал к одному из окон и взглянул на багровое небо. — Нас атакуют, — сказал он почти буднично. — Хогвартс полон детских душ. Сильных душ. Вы все, мои воспитанники, нужны Дикой Охоте, ибо эльфы почуяли свое поражение. По рядам студентов прокатился слитный вздох. Самые младшие в испуге заметались было, но твердые руки старших легли им на плечи. — Что мы можем сделать? — одновременно выступили вперед старосты факультетов. Невилл Лонгботтом и Лаванда Браун с Гриффиндора, Падма Патил и Энтони Голдштейн с Когтеврана, Ханна Аббот и Эрни Макмиллан с Пуффендуя, Панси Паркинсон и Теодор Нотт со Слизерина. Когда-нибудь эти имена будут высечены на щите с гербом школы из четырех металлов, повешенном в Зале Наград. Имена тех, кто преобразил Хогвартс… — Мы можем не дать врагу разрушить наш дом, — весело пожал плечами Дамблдор. — А вот как мы это сделаем… Предлагаю — как в старые добрые времена: кто во что горазд! — Альбус! — возмущенно и немного испуганно зашипела Минерва. — Как в старые добрые, значит? — хмыкнула Спраут и, переглянувшись с Флитвиком, воинственно собрала растрепанные волосы. — Сражаться, значит, — печально вздохнул Оппенхойзер, который пошел работать в Хогвартс только потому, что был уверен: молния в одно место дважды не ударит… Невилл, Теодор, Падма и Эрни обменялись взглядами. — У нас есть идея получше.

***

В Дол Блатанна кипела бойня. Ангелы, распираемые силой сотен и тысяч поглощенных душ, падали с неба слепящей смертью, но встречали жестокий отпор людей и демонов. Громыхала, трещала, выла немыслимая магия — мир не помнил таких сражений… — Убейте Инквизитора, — мертвым голосом приказал Уриил. — Уничтожьте трубы. Тогда Всадников вышвырнет отсюда… Вперед! Трое молчаливых рыцарей — серафим Лев, хранитель Древа Познания Иофиил и королевский упокоитель Кассиил — сорвались с места подле вожака и устремились вниз. Туда, где сражался Каллен… Но путь им преградили. Цепочка грозно клекочущих гиппогрифов, на спинах которых сидели девушки в одеждах куртизанок. В центре цепочки была маркиза Серенити — отбросившая возраст, юная, прекрасная, но со сталью в глазах. — С дороги, Аврора! — рыкнул Лев, обнажая меч. Маркиза покачала головой: — Нет, старший брат. Мы долго слушались вас, ибо вы сильнее и мудрее, а мы — лишь младшие, сотворенные из радости и красоты, не предназначенные для сражений… Но мы больше не будем стоять в стороне. Только не теперь, когда вы восстали на хранимое нами! — Мы защищаем вас, глупые духи природы! — рассвирепел серафим. — Люди желают уничтожить всех нас! — Неужели? — улыбнулась маркиза. Черты ее преобразились: лицо засияло изнутри теплым светом утра, роса легла на ресницы, волосы украсились цветами, а гиппогриф исчез — его крылья стали крыльями зари. — Я — первая, кто пробуждает людей ото сна, — сказала Аврора. — Я — та, кто видит их самые яркие сны. И я знаю, чего хочет человек, которого вам приказано убить, знаю, чего желает его душа! С самого начала, еще до того, как Метатрон взялся за него, Каллен жаждал мира! Белых яблонь, покоя и любви! И если бы его стремления изменились… клянусь, я ушла бы с твоего пути, Иеремиил! Но я не уйду. — Тогда вы умрете вместе с ним, похотливые дуры! — Посмотрим, кто кого, девственник!

***

— Чар-дерево? — удивилась Помона, осторожно входя в гостиную Слизерина. — Мерлин, какое большое! Неужели вы все питали его силой? Альбус вошел следом — осторожно, бочком, памятуя о давнем «теплом» приеме. Сакура зашелестела на него, но не грозно, профилактически. — Я долго ее исследовал! — с гордостью заявил Невилл. — Она у нас девочка с характером, — нежно проворковал он, гладя шероховатый ствол. Сакура зазвенела и уронила ему на голову лепесток. — Дерево вырастил наш декан, — пояснила Джемма остальным преподавателям и студентам, набившимся в гостиную. — Это было в начале сентября девяносто первого. Научная группа выяснила, что сакура стала чар-деревом сразу, как только проросло семя, потому что темная магия профессора Снейпа находилась тогда в резонансе с пробудившимся Трифорсом Лелианы… Если коротко, дерево получило импульс для роста из очень мощного полярного источника, а потому может впитывать как Тьму, так и Свет, причем распоряжается силой по своему усмотрению, то есть имеет интеллект… — Я слышал, чар-деревья защищают источник своей магии, — задумчиво изрек Флитвик. — Мало какие заклинания сравнятся с ними в эффективности. Джемма кивнула: — Именно. Так что не теряем времени, господа! Школьные щиты долго не протянут!.. Все, беритесь за руки! Живей! Надо, чтобы сеть тянулась к Невиллу, Падме, Ханне и Тео! Они для чар-дерева — универсальные доноры… Кому нужны объяснения — валите в библиотеку и не мешайте! Остальные — шевелитесь! Над Хогвартсом грохотала гроза и сверкали белые молнии. Ангелам позарез нужен был этот ресурс, ибо в Дол Блатанна они теряли преимущество. Кто кого?

***

Сириус миновал галерею и осторожно ступил в тронный зал. Он уже пару часов бродил по Тир на Лиа: подкошенные чумой эльфы не то что схватить его не пытались, но даже стремились убраться с дороги. Сейчас Бродяге уже надоело слоняться без дела, и он искал Ге’эльса. Запах эльфийского начальника вывел Сириуса из тронного зала в одну из башен, где обнаружилась потайная дверь — правда, открытая. — Как оно? — бодро спросил Блэк, входя. Ге’эльс медленно обернулся. Он сидел за столом, обхватив голову руками, среди разбросанных повсюду пергаментов, и, судя по всему, его уже не волновали ни какие-то чужаки, ни их развязный тон. Лицо у эльфа было изможденное, бледное до серости, с чумными бубонами вокруг глаз. — Плохо выглядишь, — со злорадством объявил Сириус. — Недолго осталось, а? — Недолго, — глухо ответил Ге’эльс и вдруг посмотрел на гостя так пристально, что у того шерсть поднялась на загривке. Сириус как-то вдруг вспомнил, кто — а вернее, что — перед ним. Пусть пораженное болезнью, пусть ослабшее и угасающее, это существо все еще было космически опасно… — Полагаю, — проскрипел наместник Тир на Лиа, медленно вставая, — что в моем… состоянии попытка причинить вред человеку убьет меня на месте. Скажи… ты считаешь себя человеком? — Да тебе, видать, совсем худо, — изо всех сил стараясь не пятиться, огрызнулся Бродяга. — В уме повредился? Кто я, если не человек?! Вместо ответа Ге’эльс стянул со стола один из листов, обрушив при этом кипу других, и бросил под ноги Блэку. Тот одним глазом, не выпуская из виду врага, заглянул в документ… Поднял. Вчитался. — Это какая-то шутка. — Боюсь, что нет, — прохладно усмехнулся Ге’эльс. На пергаменте был список имен. Судя по всему — часть куда более длинного, просто гигантского списка… — Гарм лает громко у Гнипахеллира, — с иронией процитировал Ге’эльс. — Привязь не выдержит — вырвется Жадный… Цела ли еще твоя привязь, Сириус Блэк? Старые боги, дети Одина, давно мертвы, и тебе не загрызть никого из них, как начертано… Но ярость хтонических чудовищ не угасает так просто. Ты остался здесь, в Тир на Лиа, чтобы завершить начатое Чумой? Убить всех нас, кто не раскаялся? — Я не чудовище, — шевельнулись пересохшие губы. — Все мы чудовища. Каждый по-своему. Все грешны… Так скажи мне, Пес, в чем же именно обвиняют нас твои хозяева? — У меня нет хозяев. Ге’эльс досадливо махнул рукой и тяжело упал обратно на стул. Чумные бубоны вокруг его глаз увеличились и стали еще гаже на вид. — Я прочел все это, — рука слабо шевельнулась, указывая на груды бумаг. — Наверно, я должен быть в ужасе. Уриил, мой брат, хотел заполучить божественную силу и власть, распоряжаясь душами людей… Но власть эта нужна была ему только лишь для того, чтобы сохранить жизнь всем нам — его братьям, его семье. Уриил не любит людей, он их презирает. За это вы хотите наказать нас? За то, что не возлюбили человечество? Сириус отшатнулся было, но любопытство возобладало над растерянностью, и он сунул нос в документы. И все встало на свои места. Собирая и систематизируя информацию о Дикой Охоте, Сириус еще годы назад догадался: эти эльфы — другие. Слишком уж они могущественны, слишком страшны, и недаром в легендах разных народов о них говорилось совсем как о богах… Почти угадали. Христиане не дураки. Их религия полна откровенного бреда, но самая суть, как ни странно, оказалась верна. Ангелы… Существа из чистой энергии. Ничем не похожие на людей. Естественные враги человечества — потому что в какой-то момент пожелали стать таковыми… — Потому что пожелали, — повторил Блэк себе под нос. — Что? Сириус посмотрел на сидящего перед ним больного, умирающего архангела, такого могущественного — и все равно почти проигравшего… Сириус прозрел. — Дело не в том, что вы не любите людей, — сказал он. — Мы сами друг друга порой не очень-то жалуем. Любить не обязательно… Он вспомнил Йеннифер. Деспотичную, самовлюбленную, властную, безумную Йеннифер, которую он так ненавидел за ее эгоизм… Которая смотрела на него пустым взглядом бездетной матери и не могла проронить ни слова от слез, душивших ее. Сириус не любил Йеннифер ни одной минуты. Она всегда была, по большому счету, ему безразлична. И все же… когда боль разрывала ее изнутри, что-то из глубины самого Сириуса, что-то очень похожее на душу, потянулось и разделило ее боль. Потому что у первого Пса тоже была человеческая душа. Гарм лает громко у Гнипахеллира и рвет привязь, чтобы защитить своих родных. — Любить людей не обязательно, — произнес он, выдохнув. — Я сам люблю не всех, хоть я и собака. Но глубоко внутри мы не такие уж разные, мы все созданы из одного и того же! Можно не любить, но зачем ненавидеть? Зачем пытаться подмять, подчинить, вытеснить, кто вообще придумал эту глупость? Почему нельзя просто жить вместе? — Но люди не желают так жить! — взревел Ге’эльс, вновь поднимаясь во весь рост. Глаза его вытекли кровью. — Тысячи и тысячи лет они только и делают, что сметают все на своем пути, уничтожают и уродуют, желая быть единовластными царями природы… — Им просто страшно! Они такие слабые, маленькие, у них нет когтей и клыков, нет даже крыльев! Им пришлось учиться быть сильными, чтобы выжить, пришлось превратиться в лавину, в пожар, чтобы противостоять все более ужасным врагам, и теперь этот пожар не остановить даже встречным палом! Только дождь — обычный дождь, шелест которого означает, что врага больше нет… может все это закончить. Рафаил замер, слепо глядя в никуда. Врага… больше нет? Вот так просто? Чумные бубоны уменьшались, теряя черноту, засыхали и отваливались чешуйками омертвевшей кожи. Есть только один истинный враг, имя его — Смерть, и я всегда это знал. Все остальное… мы просто придумали. Может, и впрямь пора перестать слепо и искренне верить в придуманную вражду? Потускневшие, отощавшие крылья расправились за спиной, наполняясь Светом. Белая Всадница счастливо улыбнулась.

***

— Еще немного — и мы переплюнем героев Ужасного Самайна! — прошептала Луна Лавгуд, с восхищением глядя вверх. — С чего ты это взяла? — удивился державший ее за руку Колин Криви. — Они сражались, а мы просто сидим! — Вот именно. Им пришлось бегать и драться, а мы спасаем мир сидя. Сакура цвела. Ее корни проникли в фундамент, обняли само каменное основание Кабаньего Дола, а ветви вплелись в стены, не разрушив их — но став частью столь же прочной, как камень и цемент… Сакура стала Хогвартсом, а Хогвартс стал сакурой, и гигантские черные, как ночь, и белые, как день, цветы были крышей. Двуединый Щит исчез. Цветы и листья впитали и его силу, впитали все, что дали обитатели школы… А затем стали впитывать мощь ангельской атаки. И разрастаться все выше. — Лучше бы им отступить, — весело пропел Альбус, поглядывая на волшебную проекцию. — Эдак у них сил не останется, и тогда дерево на них ка-а-ак дунет!..

***

Падали белые перья. Розовый рассвет догорал на крыльях, уже не способных ни парить, ни помнить, ни бороться… Иеремиил нанес последний удар, и хрупкое тело со всего маху впечаталось в землю. Духи природы и эросы горестно взвыли. Их сестра, их лидер и защитница, прекраснейшая из младших — Аврора по прозвищу Серенити вздохнула в последний раз. Несмотря на раны, она не страдала. Глаза цвета утреннего неба окинули взглядом всех ангелов, прощаясь с каждым, и наконец встретились с глазами Инквизитора. Он пытался помочь ей, но не успел. Каллен… Я хочу, чтобы ты знал. Ты был самым милым из моих любовников. Глаза Авроры закатились. Она вздрогнула, выгнулась — и пропала, растворилась в природе, и сухая песчаная корка на мили окрест обратилась черной землей, а на том месте, где умерла ангел рассвета, распустился пушистый, как лиловое солнышко, страстоцвет. Иеремиил направил меч на Инквизитора. Каллен поднял на него очень, очень тяжелый взгляд. — Твою-то мать, Джерри, — горестно покачал головой Бледный Всадник, возникая рядом с серафимом. — Кошачьи твои мозги. Каллен медленно моргнул, запрещая себе отвлекаться на друга-придурка, еще раз вспомнил глаза Серенити и… Иеремиил сменил личину рыцаря-скелета на свое истинное обличье в мгновение ока. Гигант с головой льва, раскатисто рыкнув, бросился молнией на врага ангелов — и схлестнулся с черно-белым львом Света и Тьмы. Два чудовищных зверя разметали всех вокруг себя. Клыки и когти нещадно полосовали плоть, рев не звериных глоток сотрясал почву… В какой-то момент, отступая под натиском, серафим не глядя занес ногу над цветком. Стремительный как мысль Экскалибур ссек эту ногу по самое бедро. Жесткие руки обхватили основания крыльев, намертво стиснув. Львиные глаза расширились в страхе. — Ты не подумай, я с приговором согласен! — снова встрял Бледный Всадник. — Джерри полный говнюк, раз убил Аврору. Но она умерла не за то, чтобы ты мстил, Колян. — Это она тебе сказала?! Затрещали кости. Серафим застонал, корчась от боли и не понимая: как?! Как человек может… Взгляд Инквизитора упал на цветок страстоцвета. Ты был самым милым… — Она защищала тебя, потому что верила: ты хочешь мира, — тихо сказал Джонни из Долины. Каллен ощутил, как ярость — багрово-черная, замешанная на старой боли — сдавливает горло. — Не только Серенити погибла! — прорычал он, выламывая ангельские крылья до хруста. — Ты умер из-за них!!! — Но я здесь. И Аврора будет жить в рассветах и цветах, пока мы помним о ней. Зажмурившись так сильно, что выступили слезы, Каллен сделал над собой самое страшное, самое неподъемное усилие из всех, какие когда-либо совершал… Человек способен. Когда-нибудь наш род достигнет самых далеких звезд, найдет пределы вселенной и преодолеет их, победит кого угодно и что угодно… Не потому что мы самые сильные. Или самые смелые. Мы — звездная пыль. Но кто знает?.. Каллен собрал в кулак всю мощь своей души и всю надежду, которая двигала его изо дня в день, из жизни в жизнь… И отпустил серафима.