Сильные женщины не плачут. Книга первая

Кровь на её щеке. Дерьмо, это словно плевок в лицо из его прошлого, из той тёмной мрачной пропасти, разверзшейся 25 лет назад, на дне которой неподвижно лежала его мама, раскинув в неестественной позе сломанные руки, и вокруг её головы растекалась по плиткам двора лужа крови, пачкая её светлые волосы. А рядом с безжизненным телом матери и обливающимся слезами, громко зовущим маму пятилетним мальчиком продолжал сверкать огнями великолепный особняк Галипа Козджуоглу, словно ничего не произошло… Эмир почувствовал приступ тошноты и резко опустил стекло в окне Мустанга, жадно вдыхая холодный зимний ночной воздух. Он бездумно ехал вниз по дороге прочь из Шишли, прочь из той башни, где он недавно заточил, а потом жестоко оттрахал Зейнеп Сойдере. Его не волновало, насколько быстро он двигался. Ему просто нужно было убраться отсюда. В голове царил полный хаос. И больше всего его бесило непривычное, возникшее в груди ощущение после того, как он кончил в неё… Это было чувство вины. Он обращался с ней, как со шлюхой. Оттрахал до потери сознания, не проявив дерьмовой заботы о ней. Она не была готова к этому. Откровенно говоря, он тоже. Впервые за все время их знакомства он потерял контроль и трахал её так, как всегда мечтал. Он переступил границу. Назад пути нет, и сделанных ошибок не исправить. Но смрадное кровавое дыхание той пропасти, из которой он никак не мог выбраться, преследовало его, и он закончил тем, что свернул с автострады на боковую дорогу и погнал вдоль набережной к своему любимому тайному месту. Резко затормозив и дёрнув ручник, он обеими руками сильно потёр лицо и попытался отогнать от себя это ноющее отвратительное чувство вины. На хуй это чувство. Он не сделал ничего плохого! Он убеждал себя в этом снова и снова. Она хотела этого. Она умоляла его. Блядь, она тоже кончила. Это не выглядело, как брать, брать, брать. Неизвестно, как долго он сидел здесь с этим сучьим ощущением гнили внутри. Если бы мама не была живым трупом, что бы она ему сказала? Она бы наверное оторвала ему яйца, а затем спросила бы: гордится ли он тем, кем он стал? Нет, не гордится. Не выдержав больше замкнутого пространства салона, Эмир вывалился из машины, судорожно хватая ртом воздух. Он часто приезжал сюда, когда ему становилось совсем хреново. Каменные плиты набережной этого пирса, отполированные ветром и солнцем, облизываемые с боков морем, словно заряжали его энергией. Расставив на ширину плеч ноги и запустив руки в карманы пуховика, Эмир Козджуоглу внешне представлял собой сейчас брутального самоуверенного хозяина жизни. А внутри… Никто не знал, что творилось у него внутри. И не хотел узнать. Он ненавидел своё прошлое, но так или иначе, оно было частью его, переплетясь с нынешней жизнью и делая из него того непобедимого Эмира Козджуоглу, оплот холдинга, самоуверенного мудака, которого знали все. Единственный человек, который мог бы узнать другого Эмира — и Эмир предпринимал для этого бесчисленное количество попыток — регулярно плевал ему в душу, как только он рисковал её открыть. Нихан. Маленькая девочка с зелёными глазами, которая впервые в жизни пожалела его. Эмира. А не наследника клана Козджуоглу. Просто подула ему на разбитое колено, когда он упал. Просто проявила каплю доброты. Ну что в этом такого, скажете вы? И будете идиотами, потому что вы ни хрена не понимаете. Вы не можете знать, когда именно в вас ударит эта молния-любовь. И на кого в этот момент обратится ваш взгляд. Эмир просил у Аллаха, чтобы Он хоть как-то возместил ему потерю мамы. Тогда, в детстве, он не мог постоянно носить ставшую теперь привычной маску. Тогда ему требовались забота, нежность, сострадание, ласка. Любовь. Эмир Козджуоглу сполна узнал ЧТО такое любовь. Сказочные пони-романтика-поцелуи? Это она, по-вашему? Вы снова идиоты. Любовь — это зуд, от которого не избавиться. Рана, которая не залечивается. Это запах твоей горящей кожи, когда ты засунул руку в огонь, и с сумасшедшей улыбкой наблюдаешь, как пузырится твоя плоть. Любовь — это верёвка, обвязанная вокруг твоего горла. Это загноившийся ноготь внутри каменного сердца. Это каннибал, катающийся на карусели кругами, и неизвестно когда она остановится. Любовь — это кошмар, от которого невозможно проснуться. И Эмир сознательно жил в этом кошмаре. Пошёл на преступление, чтобы не проснуться. Потому что главное — это чтобы Нихан была рядом. Потому что он — Эмир Козджуоглу, и он никогда не сдаётся. Однажды она его полюбит. А если не полюбит, то пусть хотя бы своим присутствием, запахом, взглядом зелёных глаз даёт ему чувствовать себя живым. Живым? Да, живым. Он знал именно такую жизнь. Ладно, а что Зейнеп? Если говорить совершенно откровенно, она раздражала Эмира с самого начала. Господи, какой же глупой наивной идиоткой она была, когда они познакомились. Эмир почуял лёгкую добычу ещё в их первую, подстроенную им встречу в кафе. — Вы ждёте меня. Эмир Козджуоглу. Он протянул ей руку, наслаждаясь произведённым им на простушку Зейнеп эффектом. А эта простушка взяла и поставила на нём своё клеймо, ответив на рукопожатие. Поставила неосознанно, растерявшись от его появления и даже немного испугавшись. Как между двумя химическими элементами, между ними произошла реакция. Её кожа просто прикоснулась к его коже, и Эмир вдруг понял, что с ней можно неплохо поразвлечься. Старшего ребёнка семьи Сойдере, Тарыка, Эмир уже завербовал и окрестил «Недалёким ослом», а младшая сестричка оказалась прелюбопытной вкусной штучкой. Её горящие тёмные глазёнки так и стреляли в него бомбочками флирта, а руки постоянно поправляли волосы — верный признак того, что женщина хочет понравиться мужчине. Психология, ничего больше. А Эмир прекрасно разбирался в человеческой психологии. И умело манипулировал окружающими. Заблудившись во мраке собственной души, он отыгрывался на судьбах других людей, и эти игры приносили ему временное облегчение. Временное, потому что в его жизни было кое-что очень серьёзное. Ни от чего, что он делал, Эмир не получал удовлетворения. Роскошная жизнь, алкоголь, женщины, опасные виды спорта — он перепробовал в жизни всё. Кроме наркотиков. Какие-то инстинкты самосохранения у него всё-таки остались. Но разные оттенки людских душ, переплетения человеческих судеб были каждый раз настолько отличающимися, непохожими друг на друга, что игра в людей вместо шахматных фигурок продолжала захватывать его. Иногда он со страхом задавал себе один вопрос — а что, если он держит около себя Нихан по этой же причине? Их отношения по её вине тоже напоминали уже 25 лет длящуюся игру. Жестокую игру с его сердцем и бережно охраняемой чистой частью души Эмира. Что, если однажды — а Эмир был абсолютно уверен в том, что такой день наступит, — Нихан даст ему шанс и он пресытится этой игрой? Настанет финал между двумя игроками — между ней и им. Что, если он пресытится и Нихан тоже? И…? Что будет потом? Как жить потом Эмир не знал. Он боялся этого страха и боялся открывающейся неизвестности. Как жить без Нихан Эмир тоже не знал. Да и не хотел знать. Он дышал ей, а кто будет пробовать жить без своего дыхания? И он продолжал эту игру. Есть люди — пешки, есть — игроки. А Эмир Козджуоглу был Королём. И ему ничего не стоило задурить голову «мелкой», как называл про себя Зейнеп Эмир. Мелкая предсказуемо повелась на его крутую тачку, силу, власть, харизму, а для усиления эффекта и выветривания последних сомнений из её головёшки в приворотное зелье были добавлены вертолётная прогулка, сеанс хиромантии (яркие тактильные ощущения, помните, да?) и живой Мурат Боз. Он до последнего тянул с финальным шагом. В глубине души он понимал, что он поступит с Зейнеп низко, подло и попросту не по-мужски. Он знал, что потом будет втайне грызть себя за содеянное, как он всегда грыз за ту боль, которую его частенько заставляла причинять себе Нихан. Даже если девушка дурочка и падка на деньги, разве она заслуживает того, что он задумал с ней провернуть? Чашу сомнений Эмира перевесил Кемаль Сойдере, из-за которого разгорелся весь сыр-бор. Этот отвратительный чубатый выскочка-нищеброд, сынок парикмахера и домохозяйки, бывший парень его жёнушки, решил отомстить Эмиру за обиду 5-летней давности и приполз, как таракан, из Зонгулдака в Стамбул, с криками и битьём себя в грудь о том, что «мстя его будет страшна». Эмир смутно понимал, за что ему мстят, ведь Нихан 5 лет назад по своей доброй воле вышла за него замуж, кинув без каких-либо объяснений своего инженера; холдингом и высоким положением в обществе он владел по праву рождения и заплатил такую цену за то, чтобы выдерживать на своих плечах груз фамилии Козджуоглу, о размере которой не подозревал никто. Этой ценой в том числе было его одиночество. Вечное одиночество. Но Эмир принял эту игру в месть. Ради Нихан ли, от скуки или ради того, чтобы поставить на место очередного зарвавшегося завистника — он не понимал до конца. Но принял. И сейчас всё больше запутывался в сетях этой игры. Кемаль оказался настырным дотошным засранцем. Он подселился под бок к Эмиру, чтобы жёнушке было удобнее бегать к нему на свиданки. Эмир знал о каждом шаге Нихан, но терпел. Он вообще стерпел бы всё от этой женщины, пока она была рядом с ним. Это унижало, бесило и будило в Эмире монстра, но он ничего не мог с этим поделать. «Любовь — это верёвка, обвязанная вокруг горла», помните? Ещё больнее его ударило то, что Кемаль разнюхал тайну о его матери, которая давно находилась в коме и была по сути живым трупом, жизнеобеспечение которого поддерживали батарея специальных аппаратов и целый штат прислуги в отдельном загородном доме. Тот день был переломным в жизни Эмира. Он доверил Нихан скрываемую 25 лет тайну. Вывернул наизнанку свою душу перед ней так, как никогда до этого. — Ты знаешь, когда, по-моему, являешься мамой? Когда ты не отказываешься. Я считаю, что материнство — это значит не отказываться, Нихан. Не отказываться от войны, от своего ребёнка, от жизни. Потому что с того момента, как ты отказалась от всего, ты больше не мама. Эмир стоял около неподвижного тела матери, рядом с жёнушкой и словно доставал каждое слово из глубины своей души. Сейчас он был перед ней беззащитным. Настоящим. Тем Эмиром, которым всегда хотел стать. Он изо всех сил сдерживал рвущиеся наружу слёзы. Но его всё равно выдавал надломленный, дрожащий голос. Силы ему придавала надежда. Вот сейчас, сейчас его Нихан всё поймёт. Услышит его. Повернётся, обнимет, пожалеет. Вытащит эту ядовитую занозу из его души. Вот сейчас. Холодный взгляд зелёных глаз и гробовое молчание были ему ответом. Эмир понял, что говорил на непонятном этой женщине языке. Все его надежды рухнули. И он ещё больше закрылся в себе. Последней каплей в доведении плана «Козжджуоглу-продакшн» до «красивого» финала стало то, что туповатый шахтёр Кемаль Сойдере, заделавшийся без году неделя бизнесменом и вращающий чужими деньгами Хаккы и Асу Аладжахан, стал гадить его холдингу. У Эмира была своя манера ведения бизнеса, и, говоря откровенно, эта манера, как и внутренние дела его компании, касались проповедника К'мал-а в той же степени, что и семейные дела Эмира и Нихан. То есть никак не касались. Но если кому-то нравится нюхать чужое грязное бельё, то этого токсикомана уже не остановить. И Кемаль довыёбывался. Тогда Эмир, бросив напоследок Туфану слова: «Ну уж теперь Кемаль это заслужил!», повёл за ручку по коридору отеля Зейнеп на заклание. Мелкая дрожала от волнения, сжимая холодной ладошкой его руку, и доверчиво пыхтела под боком. — Ты великолепен! А я везучая, конечно, — девчонка шла рядом с ним, цокая шпильками по полу. «Она была в тот вечер такая красивая и такая глупая», — вдруг подумал Эмир, сжимая кулаки в карманах и разглядывая мерцающие ночные огни Стамбула на противоположном берегу бухты. «А я тогда одел лучшую и самую популярную из своих масок — самоуверенного ироничного мудака». — Всегда так будешь думать? — До самой смерти, — очарованная его близостью и шикарным интерьером отеля, глупышка даже не расслышала издёвку в его вопросе. Её красное девчачье пальто, явно купленное её мамашей на каком-нибудь базаре, вкупе с обнажёнными стройными ножками, обтянутыми чёрными колготками, и эти её вульгарные шпильки почему-то умиляли и возбуждали Эмира одновременно. Он редко бывал груб в постели. И рассматривал секс в целом как естественную жизненную необходимость для мужчины, такую же регулярную и необходимую организму, как еда, сон или душ. Иногда он рассматривал секс как спорт, а иногда — как средство закрепления брака. Последнего он никак не мог добиться от упрямой жёнушки, и бывали моменты, когда он был близок к тому, чтобы перейти грань дозволенного и попросту изнасиловать Нихан. Был близок, но никогда не переходил эту грань. Почему? Ведь он желал жену. До боли. Нихан — красивая, изящная девушка, с точёными формами и манящими губами. Но заглядывая в её прекрасные зелёные глаза, он видел в них такую глубину отвращения и ненависти к себе, что любое сексуальное желание пропадало. Нихан не притворялась, она на самом деле ненавидела его. И это, как удар хлыста или ведро холодной воды на голову, отрезвляюще действовало на Эмира. И он отступал. Не будет же он, в конце концов, надевать во время секса жене мешок на голову, чтобы заглушить её крики сопротивления и закрыть эти ненавидящие его глаза! С Зейнеп всё было с точностью до наоборот. Эмир видел её желание, заинтересованность им, а вскоре добился и влюблённости. Эта одурманивающая смесь игры, опасности и неопытности молодой девчонки заводили его так, как никогда ранее. Властно притянув мелкую к себе за талию, он впился требовательным поцелуем в её губы. Зейнеп сама захотела остаться с ним в номере, попадаясь на каждую его уловку. Глупая, глупая дурочка. Он видел, что тогда ей было больно, и постарался быть максимально нежным, доставить ей хоть какое-то удовольствие. Но после секса Эмир уже начал скучать. Дурацкая романтическая обстановка, свечки, лепестки роз — всё это начинало его бесить. Он привык справлять нужду с опытными женщинами, заботясь только о своём удовольствии, а после чего быстро избавляться от любовниц. Он не любил оставаться с кем-то из них на ночь, засыпать и просыпаться вместе. В этом случае у женщин появлялись напрасные надежды на что-то большее с ним — как в случае с Бану, а у Эмира появлялась лишняя головная боль. Кроме того, чьё-то чужое, храпящее и пинающееся ночью тело в его постели мешало ему спокойно мечтать о ночи любви с Нихан. В этих грёзах он представлял жёнушку по меньшей мере гурией, нежной нимфой и стриптизёршей в одном флаконе. Поэтому Эмир решил идти с Зейнеп до конца по заранее продуманному плану, и просветить мелкую о своих истинных чувствах, как только она выйдет из душа. А потом, выслушивая истерики и обещания мести а-ля Сойдере-стайл, безжалостно выставить её за дверь номера, унизив этим ещё больше. Предвкушая эту сцену и разглядывая в окне панораму ночного Стамбула, Эмир испытывал одновременно возбуждение и сожаление. Он любил играть с людьми. Но, как ни крути, ему было жаль эту наивную дурочку. «Наивная дурочка» вышла из душа и сломала все его планы. ТАК Эмира Козджуоглу ещё НИКТО не унижал. Блядь, даже сейчас, спустя два месяца, при воспоминании о её сдержанной, неожиданной реакции на его истинные намерения относительно неё, он испытал ярость. Тогда он был готов схватить её за волосы, содрать с неё этот белый халат и оттрахать ещё раз, уже не жалея, лишь бы она перестала строить из себя высокомерную холодную стерву. Чёртова малявка прошлась танком по романтической обстановке, которую он так любовно приготовил для этой мизансцены, по его навыкам в постели, поблагодарила его за секс и ушла, оставив какие-то копейки на столике, как будто он был проституткой! Дьявол! Эмир оторвался по-полной на ней и на её семье. Он отправил им и фото, и аудиозапись. Но вкуса отмщения не почувствовал. За два месяца, прошедшие с той ночи, он перетрахал вагон продажных девок, доводя многих из них до слёз своими извращёнными жаждой мести потребностями, и понял две вещи. 1. Он не мог забыть Зейнеп после той ночи. 2. С каждым днём он всё больше скучал по ней, ненавидя её за это. Эта чёртова «дворовая девка» оказалась крепким орешком. Эмир поручил своим людям собрать полное досье о её действиях и передвижениях за последние два месяца и удивился полученному материалу. Малышка Зезе оказалась истинным бриллиантом нищей семьи Сойдере. Хотя бы потому что послала их нахер и начала жить с нуля. А ещё она стала другой. Более женственной, более красивой, более уверенной в себе. Это было видно по фотографиям, сделанным во время слежки за ней около её квартиры и детского садика, в котором она работала. Эмир долго злился сам на себя. Да что ему эта девка?! Пусть живёт как хочет! Выбрасывал в мусорку её фотографии и, как маньяк, ждал порции новых, которые регулярно по его приказу доставляли ему его люди. Наконец, он придумал план, который показался ему панацеей. Клин вышибают клином, верно? Он ещё раз трахнет её. И отомстит, высказав абсолютно всё, что выслушал от неё сам в тот фатальный вечер. Эмир заботливо приготовил конвертик с десятью стодолларовыми купюрами (нарочно хотел унизить её принципом «дёшево и сердито»), и с блаженной улыбкой предвкушал освобождение от своей новой зависимости. Зейнеп распахнула дверь своей убогой квартирки с приветливой улыбкой, предназначавшейся не ему, и Эмир охренел. Фотографии не передавали ту энергетику, что исходила от этой женщины теперь. Никакого страха, сомнения, неуверенности. Её боль сделала её сильнее. Настолько сильнее, что она даже могла бы конкурировать с ним, если бы была постарше. Эпитет «мелкая» навсегда отпал в сознании Эмира. Он продолжал охреневать и при разговоре с ней. Где та косноязычная заикающаяся глупышка Зезе? Эта новая Зейнеп сказала, что она умерла, и он готов был поверить в это, если бы не её глаза. На самом их дне плескалась грусть. И где-то посередине этого печального тёмного моря была заточена та маленькая наивная Зезе, которую он обманул. Будучи упрямым мудаком, Эмир, вместо того, чтобы поднять белый флаг и убраться с её дороги, вновь влез в её жизнь. Да, он трахнул её во второй раз — и понял, что с ней даже в постели стало как-то иначе. Ему впервые захотелось, чтобы его партнёрша получила удовольствия больше, чем он, и он пошёл на такие изыскания, каких не удостаивалась ещё ни одна дама. Кроме Нихан — в его мечтах. Эмир всё же оставил ей тот грёбанный конверт с деньгами и высказал все впечатавшиеся ему в память гадости, хотя внутренний голос вопил, чтобы он этого не делал. Потому что он наконец понял, что той ночью заслужил всё, что Зейнеп перед ним разыграла, и даже больше. Три дня он чувствовал себя последним дерьмом и опять не находил себе места. Бухал. Срывался на жёнушке. Зашугал почти до приступа беднягу Озана. Попробовал развлечься с проститутками, и впервые в жизни осрамился, так и не возбудившись. Его всерьёз начинало всё это бесить. Когда сегодня вечером до него дошла старая новость о бомбе в детском саду, где Зейнеп работала, он, не помня себя, подорвался и полетел в ту убогую забегаловку, где она подрабатывала по выходным официанткой. И что вы думаете? Его малышка сидела вечером за столиком, один на один с каким-то серым невзрачным плюгавым мужичонкой, который, держа её за руку, горячо втирал ей что-то. Сложив дважды два, Эмир понял, что втирают про любовь. На парковке возле забегаловки стоял всего один автомобиль — белый Рено. Сфотографировав через стекло Мустанга и номер машины, и рожу мужичонки, Эмир послал их на e-mail одному прекрасному человечку, отвечавшему за безопасность в его холдинге, который брал дорого, но делал свою работу очень качественно, отыскивая любую информацию о любых людях в сжатые сроки. Уже через 15 минут в телефоне Эмира были полные ФИО, возраст, адрес, послужной список, чин, имена родственников и друзей комиссара Хаккана Кимдир. Чувствуя себя одновременно дебилом и конченным сталкером, Эмир закипал от злости, сидя в автомобиле и наблюдая исподлобья за тем, как комиссаришко целует руку Зезе у её подъезда. «Я заставлю тебя целовать задницу бродячей собаки, ёбаный мусор!». Окончательно Эмир съехал с катушек, когда Хаккан свалил, а малышка напугалась его неожиданному визиту. Значит, первому встречному она позволяет целовать ей руки и наверняка уже даёт какие-то надежды, а его, Эмира, боится?! Ну, пиздец! Идея о договоре «деньги в обмен на секс» при условии определённого контроля её жизни родилась сама собой. Эмир никогда ничего подобного никому не предлагал. И не собирался. Он даже мысленно не мог представить себе, что будет предлагать какие-то гарантии другой женщине, кроме Нихан. Его конкретно понесло, когда в ярком свете ламп лифта, возносящего их с Зейнеп на вершину Стамбула, он разглядел тёмные круги усталости под её шоколадными печальными глазами. В этот момент он захотел утешить её двумя способами: сначала посадить к себе на колени и кормить с ложечки её любимым карамельным мороженым, а потом повалить прямо на пол и долго, страстно, доводя её до множественного оргазма, трахать. Но теперь Эмир зашёл слишком далеко. Был слишком груб с ней. Слишком жесток для неё. Было бы лучше для неё, если бы её обработал этот весь из себя правильный невзрачный коп Хаккан… Он остановился от одной мысли об этом. Его слишком сильно это бесило. Она была его. С того самого момента, как открыла на него свой рот там, в номере отеля и оставила ему деньги за секс, она отреклась от себя для него. Нет. На самом деле, нет. С того момента, как впервые пожала ему руку в том кафе, она подписала себя. Это был всего лишь вопрос времени. Не он, а судьба подстраивала все эти встречи. Ислам недаром основан на фатализме человеческой судьбы. Что предписано — тому и быть. И теперь судьба дала ему новую Зейнеп, которую он тоже почти сломал. Никогда Эмир не чувствовал себя так хорошо, таким живым, с того момента, как она распахнула перед ним двери своей квартиры. Вся его жизнь стала казаться более-менее сносной. Это было словно… словно она снова обрела цель. Эмир жил в своей тьме, вися над мрачной пропастью прошлого, в постоянном ожидании спасения в виде любви от жёнушки или пробуждения матери, и делал то, что умел лучше всего: контролировал. Вокруг не было ничего, что было бы ему неподвластно, и ощущение этого со временем потеряло остроту. Но Зейнеп не подчинялась его контролю. Раздражающие Эмира в ней ранее глупость и предсказуемость улетучились без следа. Теперь она бесила его ещё больше внутренней силой, стремлением к независимости и проницательностью. У него было ощущение, что она видит его насквозь. И он сам был готов открыться перед ней как человек, если бы она этого захотела. Ведь тогда он перестал бы быть таким одиноким. И хотя он сожалел, что так обращался с ней, она всё равно ощущалась фантастически. Так фантастически, что можно было попасть в зависимость. И Эмир стал наркоманом. Он жаждал эту новую, повзрослевшую, независимую Зейнеп каждой своей косточкой. Просто секс. Возможно — дружба. Партнёрство. И ничего больше. А если Эмир Козджуоглу хочет чего-то — он это получает. Новая жизненная цель и какая-то смутная надежда, природа которой была пока непонятна Эмиру, вдруг согрели теплом его душу. Камень, что положила своим скотским отношением ему на сердце жёнушка, стал чуть легче. — Дяденька? — от неожиданности Эмир вздрогнул от окликнувшего его детского голоса.