Золотая оса

      Разрушенное можно восстановить — но оно не будет прежним.       Фейсплейт можно перековать — но не искру.       Будущее можно менять — но прошлое неизменно.       В его кварте нет зеркал — но в ней достаточно отражающих поверхностей, и в бликах света по ним скользит мрачная, угловатая, фиолетовая тень — бывший сенатор Шоквейв.       Когда-то давно его лишили всего, что определяло его личность, страстную, яркую, неудобную… но лишь одна ошибка — ошибка, которую не сочли ошибкой, желая иметь в своем распоряжении могущественный, но покорный разум…       Ему оставили любопытство.       Любопытство — движитель любых открытий, основа познания, столп разума мыслящего существа… не останься его — и бывший сенатор Шоквейв превратился бы не в танк, а в сверхмощный компьютер, проводящий петабайты данных в клик, строящий сложнейшие стратегии… и не способный к обучению и созданию нового.       Зато безопасный. О, если б только у Сентинела осторожность возобладала над жадностью! Но он хотел нового оружия, новых смертоносных игрушек, не приняв во внимание, что меха, которому из мотивирующих факторов оставили лишь любопытство и логику, рассудит просто: помогать тому, кто тебя искалечил — нелогично, а союз с десептиконами может быть интересен.       Будь он прежним, ужаснулся бы самим фактом подобного выбора, будь он прежним, не смог бы сделать и половину своих открытий. Мораль, былые привязанности и взгляды разлетелись на мириады осколков, собрать которые не смог бы даже самый искусный мнемохирург. Шоквейв относился к этому, как к неизбежной константе своего бытия, и не искал способов это исправить — статистика неумолима, трата ресурсов не логична.       Но для маленького Чтеца Искр эти слова оказались лишь бессмысленным набором кодов. Его силы начали проявляться задолго до опасного плана по внедрению в стан противника, неизменно вызывая любопытство.       — Ты хотел бы вернуть себя? — Спросил спарк, однажды забредший в лабораторию.       Натура исследователя согласилась, что эксперимент сулит быть занимательным. Голдвайсп не обещал вернуть его прежним — это было невозможно, но он обещал помочь восстановить возможность чувствовать, испытывать эмоции… и у Шоквейва нашлась лишь одна причина возразить — война. Тогда он был стратегом своей новой фракции, и должен был довести ее до победы. Данное самому себе слово не позволяло бросить работу ради побочного проекта — но уступив спарку, он начал подготовительные процедуры. Работал над этим, когда выдавалось свободное время — исследовал, пробовал, экспериментировал…       Оказалось, что технически восстановить функциональность блока эмоций не так уж сложно. На физическом уровне набор удаленных когда-то сенсоров и плат можно было воссоздать заново — однако, суть в том, что эмоциональные контакты на них будут другими. Причем, какими именно — не предсказать.       Это обещало изменить если не всё, то многое — на практике означало огромную вероятность смены вкусов и характера. Например, в прошлом сенатору Шоквейву нравились светлые и мягкие тона, восстановив эмоциональную составляющую он мог продолжить как любить эту палитру, так и стать к ней безразличным или вовсе возненавидеть. И так во всем.       Слишком рискованно. Шоквейв едва не отказался от проекта, понимая, что сам того не желая, в будущем может стать врагом десептиконов и поделать с этим едва ли что-то будет можно. Эмоции не объективны, не логичны. «Любить вопреки, ненавидеть просто так...» Самая яркая и простая иллюстрация эмоциональных проявлений.       Но партнёр лидера вновь сумел подсказать ему выход — найти или создать точку стабилизации, на которой он и начнет восстанавливать себя как личность. Он много размышлял, выбирая объект, способный сделать восстановление хоть сколько-нибудь предсказуемым, и наконец нашел.       Орион Пакс — бывший друг, бывший любимый, как и он, утративший прошлого себя. Тот элемент, который свяжет его прошлое с будущим, однако, не позволит личности закуклиться, даст возможность принять и смириться с чувствами, которые, вернувшись, могут выйти из-под контроля…       Подумав, Шоквейв пришел к выводу, что для нужного эффекта не потребуется даже участия Пакса в работе — достаточно будет присутствия. Возможно, не слишком доброжелательного, но хотя бы не враждебного — достаточного для спокойных бесед. Другое дело, что Прайм, насколько знал Шоквейв, любую спокойную беседу был способен повернуть в сторону пропаганды автоботов — и ладно бы официальной версии, которая, несмотря на неприемлемость, была хотя бы логична! Нет.       Оптимус, будучи предводителем фракции, тем не менее являлся приверженцем некой странной философии, больше подходящей для какого-нибудь рыцаря-одиночки, а не для того, кто должен нести ответственность за, по меньшей мере, треть кибертронского населения! На этом месте припомнился давно растворившийся на просторах галактики Дай Атлас — с его упертостью, с его пониманием чести, с его агрессивно-мирной позицией — собственным энергоном умоется тот, кто попробует заставить меня вступить в войну! Но даже древний рыцарь на фоне Оптимуса был понятен и прост.       Может быть, сыграла своё значение Матрица, как теперь известно — неисправная и абсолютно не пригодная для исполнения первоначальной функции. Пусть она и не подчинила бывшего полицейского единственно верной цели — защите Кибертрона и его населения, но вероятно, какое-то давление на процессор оказывала.       Взвесив все за и против, стратег решил, что попробовать стоит. В крайнем случае, Голд обещал лично заняться проблемой, что внушало некоторый оптимизм и повышало шансы на успех.       В день вынесения приговора Шоквейв забрал своего подопечного с площади, уже зная, что он ему поручит. Помнится, Пакс обладал неплохими способностями к работе с документами — вот пусть и восстанавливает старые базы данных. Нужное, и что самое главное, практически безобидное занятие. Хотя, конечно, про правила безопасности и поведения напомнить не повредит — рассудив в таком ключе, стратег принялся давать бывшему лидеру автоботов вводную, внутренне ожидая, что тот может в любой момент взбрыкнуть.       Однако, Орион вёл себя на удивление тихо: молчал, спокойно стоя в блокираторах, безразлично смотря на своего куратора, выслушал всё от и до, не изменившись в лице даже когда был озвучен запрет на общение с бывшими товарищами. Кивнул только, мол — услышал, и приступил к обязанностям, встав к терминалу.       Такое поведение не могло не настораживать, и учёный дал себе заметку присмотреть за бывшим Праймом со всем возможным тщанием. Пакс был важен для его эксперимента…              Новая жизнь началась просто. Не было пыток, унижений и издевательств, не было требований публично признать ошибочность взглядов, отречься. Такое простое «вы проиграли», и власть перешла к десептиконам, и жизнь покатилась дальше — только нет войны, нет сообщений с фронтов, тактических сводок, списков потерь… просто деловитая суета восстанавливаемого города. Золотого Айкона. Почему именно Айкона? Почему не Каона, не Тарна?       «Нецелесообразно, — пояснил Шоквейв в ответ на этот вопрос, — Каон строился, как промышленный центр, и для его заводов просто нет сырья. Тарн создавался вокруг шахт, которые давно пустуют, там, правда, были заводы по сборке корпусов… но нам пока хоть бы самим топлива хватило — куда уж новых создавать».       Орион кивнул и вернулся к своим обязанностям. Шоквейв звучал странно — он сталкивался с десептиконским стратегом достаточно часто, чтоб уловить изменения…       Привычный укол тоски. Имя друга казалось украденным и запятнанным — надетое на этот корпус и на эту личность.       Впрочем, это было уже не важно. Смысла не было ни в чём. Прошлое виделось вереницей бесконечных ошибок, бессчётных в своём количестве, будущее бесперспективным, а настоящее... не настоящим. Серая, безвкусная масса, которая, что есть, что нет — всё одно. Просто один монолитный, монотонный день с перерывами на перезарядку, приём топлива и работу. Собственные эмоции в этом длинном дне или отсутствовали, или пробивались настолько приглушёнными, что их едва ли можно было заметить.       После извлечения Матрицы из него словно вынули что-то ещё. В другое время это что-то показалось бы важным, но сейчас без него было даже лучше — Ориону было всё равно. Больше всего на свете хотелось уснуть и не просыпаться. Мелькали мысли, что лучше бы его убили, но они были столь же вялыми и лишенными эмоционального окраса, как и всё остальное. Апатия была настолько глубокой, что он даже не думал себя убить, просто существовал и делал, что говорили.       И даже то, что окружающие не замечали его состояния, его не трогало и не задевало. Кому замечать? Шоквейву, у которого и своих-то эмоций нет? А с остальными он и не пересекался. Что, наверное, к лучшему. Как окружающим не было до него дела, так и ему, едва ли были интересны окружающие…       А потом он увидел призрак.       Это случилось в день, когда облака пепла над Айконом немного развеялись — кажется, недавно шла речь о новых атмосферных фильтрах. Далекая звезда бросила в кварту столп бледных лучей, осветила дальнюю стену и дверь, и Орион увидел в отражении на терминале, как та открывается, и на порог из темноты коридора шагает его мертвый друг.       Он не обернулся. Не стал прислушиваться. Просто застыл, глядя на зыбкую картинку, даже без мыслей о том, откуда она взялась. Чья-то шутка? Эксперимент? Не важно… он просто смотрел.       Полбрийма спустя стали заметны мелкие детали. Остались неизменны черты лица, но немного изменилась форма шлема — как и корпус, окрашенный в светлые цвета. Не стало крыльев, нагрудник сменил контуры, чем-то напоминая форму Мегатрона…       А потом Орион заметил инсигнию, и все понял, и едва не ослеп от вспышки ярости. Проклятый десептикон, обманщик, вор, отродье Юникрона, как он посмел…       — Кажется, светлая палитра — это несколько неверный выбор, — почти прежним голосом заметил стратег, делая шаг вперед.       Он стиснул зубы, сжал кулаки и медленно повернулся, внутри жило и пылало невероятное напряжение. Все механизмы словно сжало в заклиненном состоянии, не позволяя вымолвить ни слова. Он просто стоял и смотрел на этого... этого... В искру словно засунули раскалённый клинок. Больно!              Шоквейв смотрел на стоящего перед ним Пакса и абсолютно серьёзно ждал, что тот сейчас на него кинется. Во всей его напряжённой позе, в задрожавших эмоциональных полях, в пылающих яростью, почти белых линзах, во всём этом читалось неприкрытое желание убивать. Медленно и мучительно.       Кто бы мог подумать, что возвращение старого корпуса так заденет бывшего лидера автоботов...       Десептикон ждал, но ничего не происходило. Орион всё ещё стоял и всё ещё молчал. Линзы полыхали. Тактик сделал ещё один шаг к нему и увидел, как тот почти отшатнулся, но в последний момент удержал себя.       — Что с тобой? Тебе плохо, Орион?       …       — Тебе плохо, Орион?       Что-то происходит. Что-то ломается.       — Орион?       Выцветает. Меркнет. Гаснет.       — Орион?       Орион…       Орион…