Глава 7
8 апреля 2018 г., 21:53
Пустующий ата стал им домом ровно на неделю, как и обещал Янтор. После нога Кречета зажила настолько, чтобы он смог оседлать роллер и провести его по горным дорогам. Медленно, аккуратно, чуть дыша: машина, хоть и починенная на скорую руку, слушалась плохо, глохла на крутых подъемах. То ли не только в той детали было дело, то ли руки оказались кривоваты — Кречет не знал, просто понимал, что нужно дотянуть до хоть какой-то мастерской. Ну уж должна быть в Эфаре хоть какая-то машинерия, те же генераторы или телеграф! А их тоже обхаживать надо, а значит, инструменты и знающие люди будут. А с ними выйдет сговориться, не впервые.
А пока приходилось лить силу тончайшей струйкой, ровно-ровно, постоянно закусывая губу, когда пламя внутри рвалось в очередной раз вспыхнуть. Нельзя: опять придется слезать, кидать веревку Яру, цеплять за седло Ласки и кое-как втроем вытягивать роллер по склону.
Неудивительно, что Яр не лез с разговорами и вообще старался вести себя потише, не мешая сосредоточению. Кречет был только рад: за хмуростью отлично прятались грызущие его тревоги. К примеру, мысли о Янторе. Если это вообще было настоящее имя того горца. И горца ли?
Огонь недаром горел в людских сердцах. Отмеченные Огнем нэх всегда были самыми чуткими до чужой силы, с первого взгляда определяя, кто перед ними: человек или нэх, а если нэх, то какой Стихии. Ну и что у него если не на уме, то хотя бы на поверхности, настрой и общие стремления.
Янтор был закрыт наглухо. И одновременно распахнут нараспашку, вот только внутри царило такое, что и куда более опытный огневик ничего бы не понял. Какая-то полубезумная мешавень, в которой терялось все: печали и радости, отзвуки силы и секундный настрой. Кречет никогда не встречал подобного и... Он попросту испугался. Испугался куда сильнее, чем когда полетел с роллера. Испугался куда сильнее, чем когда-либо в жизни. Просто не показал этого. Загнал страх в самую глубину, почти задул уголек, присыпал пеплом, спрятал до поры до времени, делая вид, что все в порядке. Будь один — может, и попытался бы разобраться. Но с ним был Аэньяр. А значит — нет, никакого риска. Своя шкура это одно, а вот мелкий — совсем другое, за его жизнь Кречет поручился и будет его оберегать. Поэтому тепло попрощался с Янтором, помахал рукой — тот, выведя их кружной тропой, пошел куда-то в горы. И постарался выкинуть из головы все навязчивые вопросы, включая тот, откуда молодой, в общем-то, горец знает давно забытое имя Матери Гор.
Ту тропу, по которой они ехали раньше, уже начали расчищать: об этом узнали, добравшись до селения. Но дело это было небыстрое, так что появлению двух равнинников, да еще и с роллером, знатно удивились.
— Так ведь по другим тропам на такой махине не проедешь, — громко изумился кто-то. — Там и верхом не особенно, на Левом-то Крыле Орла!
— Нас один горец провел, — развел руками Кречет. — Мимо огромных камней, по склону раскиданных, к заброшенному ата и дальше там, около истока ручья.
На него посмотрели, как на скорбного разумом.
— Там только козья тропа была, да и та уже заросла давно, как старый Лайо ушел за ветром. Были б другие дороги, по ним бы ходили, а так и почту ждать приходится, пока завал не расчистим.
— Ну значит, мы великие нэх Воздуха и сюда по небу долетели, — усмехнулся Кречет и больше спорить не стал, еще раз уверившись, что с якобы-Янтором что-то нечисто.
В этом ата-ана они остались ночевать, и Яр, проворочавшись до поздней ночи, все же не утерпел, позвал шепотом:
— Кречет, ты спишь?
— Угу... Чего тебе, мелкий?
— Как ты думаешь, это в самом деле Он был? — в голосе подростка слышался и ужас и восторг одновременно, приглушенные только по причине позднего времени.
— Стихии его знают... Вспомни, как аватаров Аэнья описывал? Похоже? Что-то не очень.
— Так то аватары, а Янтор — удэши, ты же сам слышал.
— А напомни, как удэши называют? Безумными! — отчаянно хотелось выругаться, но вместо этого Кречет перевернулся на другой бок. — Вот поэтому спи и не придумывай себе...
— Не всегда же они были безумными, — упрямо пробормотал Аэньяр, но тоже повернулся к Кречету спиной и немного сердито засопел в подушку.
***
Подъезжая к зданию Большой канцелярии, Трой был на удивление спокоен. Он прекрасно понимал: подобное без внимания не оставили бы ни в коем случае. Во-первых, пусть сейчас разводы и были делом более частым, чем в прежние времена — когда-то каждый рассматривался Советом Чести или Кругом Чистых, что о многом говорило — но, тем не менее, они все равно вызывали много пересудов. Нэх, как правило, были чутки к партнерам, и настолько сильное расхождение во взглядах после начала совместной жизни случалось редко. И обычные люди как-то переняли их привычки, долго присматривались, приглядывались, прежде чем решиться на предложение. Во-вторых, он был Солнечным, да еще и Конником. То есть, персоной достаточно известной, о делах которой говорили много кто много где. И подобное поведение добропорядочного отца семейства не могло остаться незамеченным, ни общественностью, ни деловыми партнерами. В-третьих, Солнечные были Алмазным родом, а за такими присматривали отдельно, в Ташертисе — лично Совет Чести. И на заседании обязательно будет присутствовать кто-то из членов Совета. Все вместе заставило его сделать этот ход первым: самому пригласить газетчиков и сделать заседание гласным, не заставляя их потом отлавливать героев истории втихую по углам — или наоборот, в открытую возле дверей после слушанья. Заодно он не удержался и от маленького представления. Наверное, кровь предков взыграла. Или еще что-то. «Суад» Трой подогнал к зданию канцелярии еще накануне, оставив на видном месте. Это уже наверняка вызвало вопросы, зачем и почему. А сам явился не пешком — нет, Трой Конник приехал, как и подобало, на одном из лучших своих жеребцов. Спешился, накинул повод на стойку для роллеров и с невозмутимым видом проследовал в распахнутые двери, не обращая внимания на шепотки собравшихся. Что-то нарастало в нем, копилось: вся злость, вся ярость и понимание ситуации, осознание, что столько лет им просто вертели, как хотели. Эти эмоции не выплескивались наружу, таились внутри. Пока. До поры до времени. Но сила уже клубилась вокруг, и газетчики-нэх придержали менее чувствительных коллег, понимая, что соваться к земляному в таком состоянии бесполезно, а то и опасно. Сметет и не заметит. Изрядно подкормили эту готовую всплеснуть лаву письма от родных. С отцом Трой виделся лично, чувствовал молчаливое одобрение, его и матери. Чувствовал, что те действительно гордятся им, только теперь, когда пошел действительно своей дорогой, отбросив все мешающееся. Но письма от брата и сестер... Они не ругались на прежнюю слепоту и не злорадствовали, нет. Они несли лишь такую же теплую поддержку и обещания помочь, если понадобится. Илора, конечно, не могла явиться на заседание, все-таки она была слишком заинтересована в деле. Но прислать выдержки из архивных документов, где разбирались похожие разводы — могла и сделала это. Подсказала, как не дать Нииране прибрать к рукам сына и лошадей, то драгоценное, что Трой не намеревался отдавать ни при каких обстоятельствах. Кайет просто сообщил, что если потребуется займ — он всегда готов ссудить нужную сумму, сколько сможет выделить. Лира ничем помочь не могла, она выбрала мужа и семью, предпочтя их иным делам, но её письмо, при всей внешней строгости воздушницы, было полно такой любви и заботы, что Трой не сразу смог прочитать до конца — горло перехватило. Сейчас он был готов. Готов отстаивать свое мнение до конца, второй раз в жизни. Первый раз он выбрал коней — и выиграл. Сейчас же... сына и свое дело. Ниирана всегда заявляла, что вложила в конезавод Троя немало своих сил. Он не собирался отказывать в признании ее заслуг. Как управленец, Ниирана была хороша, этого не отнять. Но отчего-то жесткие методы хозяйствования она оттачивала на своей семье, и терпеть это он был больше не намерен. А труды ее будут оплачены, даже если ему придется в самом деле занимать деньги у брата. Что же касается сына — да, Трой был отвратительным отцом. Он потерял доверие Аэньяра — иначе не объяснить снятый амулет-лошадку. Но матери Яр и вовсе никогда не доверял. Сейчас, по прошествии времени, трезво обдумав все и оценив поступки, свои, Ниираны и сына, Трой понимал: как бы ни тянулся Яр к матери в раннем детстве, самое позднее к семи годам это сошло на нет. Что-то его маленький мудрец понял и решил, руководствуясь той интуицией, что была присуща ему, как и его знаменитому предку. И оставалось только надеяться, что Трой сумеет вернуть те доверительные отношения, которые были меж ним и сыном раньше. До того, как он позволил Нииране наплевать на желание Яра увидеть Эфар и познакомиться с тамошними родичами. До того, как позволил себе поверить, что сын просто сбежал в лес, чтобы перезлиться. В канцелярии уже ждали только его. Ниирана прибыла заранее, наверняка успев пообщаться с газетчиками — Трой представлял, сколько она им наговорила. Или наоборот, окатила ледяным презрением? Сейчас ему было не важно. С момента возвращения из Ткеша, с того самого дня, перевернувшего все с головы на ноги, они не общались. После грандиозного скандала Ниирана демонстративно уехала, сняв комнату в гостинице, и даже не показывалась на глаза. Думала, что супруг одумается и побежит мириться? Возможно, раньше это сработало бы. Но не теперь. Народу в зале собралось прилично. Едва взглянув на Ниирану, Трой кивнул знакомому нэх из Совета, Шарлу Опалу, чуть прикрывшему глаза в ответ, вежливо поздоровался с судьей и прибывшим из Архива Родов служащим. Сидевший в стороне секретарь устроился поудобней, переложив заправленное автоматическое перо поближе. Ниирана, расположившись на жестком стуле с присущим ей изяществом, казалась яркой певчей птицей, случайно залетевшей в этот строгий зал. Трой в который раз за последнее время удивился тому, насколько она изменилась с момента их знакомства. В Ташертис приехала девушка... Таких молодежь называла «початками» — воспитанные в семьях с очень строгими, консервативными нравами, они заворачивались в многослойные одеяния, туго закручивали или заплетали волосы, не использовали никаких женских ухищрений, чтобы казаться красивее, чем есть. Ныне от этого «початка» осталась разве что любовь к строгим прическам — Ниирана предпочитала не распускать волосы. В остальном же изменилось все: она научилась подводить глаза, оттеняя их, подкрашивать губы, носить дорогие костюмы, подчеркивающие женственные формы. Но сейчас ее красота не трогала, наоборот, казалась яркой расцветкой хищной «мухоловки». Судья говорил что-то для протокола, Трой пропустил это мимо ушей, чувствуя, как опять поднимает голову злость. Одно присутствие Ниираны давило, воздух казался сырым и влажным. Или это только ему мерещилось? Из задумчивости выдернули слова судьи: — Нэх Трой Солнечный Конник, вы подтверждаете указанное здесь желание расторгнуть брак? Формальность, просто последний шанс что-то изменить. Все бумаги с основаниями для расторжения брака лежали перед судьей, и они были сочтены весомыми, иначе бы этого заседания просто не было. — Подтверждаю. Хвала Стихиям, голос не дрогнул, прозвучало ровно и почти безразлично. Злость внезапно утихла после того, как случайно поймал откровенно взбешенный взгляд уже практически бывшей жены. Злись-злись, все равно ничего не изменить. — Нэх Ниирана Солнечная, вы согласны с желанием вашего супруга расторгнуть брак? Трой почти ждал, что она откажется. Но Ниирана процедила сквозь зубы: — Согласна. С несколькими условиями. — Озвучьте их, — кивнул судья. — Я хочу получить половину конезавода, и сын будет жить со мной. — По закону подобные предприятия не делятся, но вы можете затребовать равную вашему вкладу в дело сумму. Ознакомитесь. Служащий архива протянул Нииране указанные судьей бумаги. — Что же касается вашего сына... — судья сделал паузу. — То он является одной из причин расторжения брака. Не верить словам вашего супруга оснований нет. Вы получили копию его прошения перед заседанием, верно? — Эту бумажку? О, как же, конечно, получила. Аэньяр несовершеннолетний, у него сложный характер, он неуправляем. Трой может лишь потакать его капризам, но вырастить из мальчишки достойного человека могу только я. И раз уж у меня не будет головной боли в виде конезавода, я смогу всецело посвятить себя воспитанию сына. От подобной наглости Трой просто онемел. Нахмурился даже Шарл, настолько вразрез шли эти слова с указанным в бумагах. — То есть, то, что мальчик сбежал из дома, не выдержав вашего безразличия к его просьбам, вы называете «неуправляемостью»? — уточнил судья. — Его просьбы? О, конечно! Трой и мой свекр забили ему голову древними сказочками, так что Аэньяр решил, что ему во что бы то ни стало нужно в Эфар! При этом отказываясь понимать, что кроме сказок, существует и реальность, и в этой реальности следует прислушиваться к мнению родителей и помогать им. Мало того, что он отказывался учиться тому, что полагается знать наследнику рода, помогать нам, так еще и повадился, чуть что не так, сбегать в Ткеш! — Мой сын занимался делами конезавода едва ли не больше тебя, — хрипло выдохнул Трой, обретя наконец дар речи. — Выезженный им Ильама взял главный приз на скачках в Мирьяре... И ты смеешь после этого обвинять его в подобном? Ты, которая настолько жаждала отказаться от своих корней, что даже имени рода себе не оставила?! — Не тебе меня судить! — ее голос сорвался на визг, резанувший слух, как треск ломающегося льда под ногами. — Ты вообще не знаешь, с каким трудом я вырвалась из когтей моих дражайших родителей и куда с таким рвением, достойным лучшего применения, рвался этот малолетний упрямый идиот! Лучше бы в самом деле и дальше занимался выездкой жеребят, так нет же, приспичило — «Эфар-Эфар-Эфар»! Что там, в том Эфаре, медом помазано?! Стылое болото с квакающими жабами: «так не сиди, сяк не говори, этого не делай»! — Не переноси свои страхи на сына, дура! — рявкнул в ответ Трой. — Он должен прожить свою жизнь! Сила таки сорвалась с привязи, глухо загудели стены, пол пошел трещинами. Так долго копившаяся, она сейчас билась в теле нэх, ворочалась, едва сдерживаемая его волей. Но все-таки сдерживаемая. Шагнувший вперед Шарл опустил руки на плечи Троя, сжал, помогая справиться, удержать впервые проявившийся во всей красе дар Стихий. — Спасибо, — хрипло выговорил Трой, когда перестала бурлить внутри раскаленная лава. Хоть и Земля была его Стихией, но Солнечные с начала своего рода были осенены Огнем. — Значит, сейчас Аэньяр Солнечный находится в Эфаре? А с кем он туда добирался? — спросил ожидаемое и все же неожиданное судья. На это у Троя уже был ответ. Родственные и деловые связи позволили разузнать: сына видели уже в Таван-гэре, в компании с младшим сыном Воронов. Расспрошенный Троем Лено Ворон подтвердил: брат собирался именно в Эфар. Видно, сами Стихии свели двух мальчишек — старшего и младшего — на пути в колыбель древней магии. — С сыном рода, с давних пор бывшего дружным с Солнечными, — обтекаемо ответил он. — Юный нэх, уже прошедший обучение. Это сразу отметало вопросы о совершеннолетии спутника Аэньяра и его способности, если что, помочь и обучить потомка Алмазного рода. На такое возразить было нечего, хотя Ниирана и пыталась, но судья только устало покачал головой. — Аэньяр Солнечный останется под опекой отца. Касаемо имущественных притязаний, вы со всем согласны, нэх Ниирана? Женщина бегло просмотрела документы, которые так и сжимала в руке с момента их передачи служащим. — Да. Слишком просто она согласилась. Трой подспудно чувствовал тревогу. Но что она может натворить, он просто не знал. Расторжение брака оказалось до смешного обыденным. Просто судья разомкнул браслеты, еще самим Кэйлоком Зрячие руки сделанные, Трой спрятал их в поясную сумку... и внезапно понял, что свободен. Да, на нем висел огромный долг, который, по счастью, можно было выплачивать Нииране частями. Но эти деньги ничего не значили по сравнению с возможностью дышать полной грудью. И, уже на крыльце канцелярии, он не отказал себе в заранее запланированном жесте: небрежно кинул вышедшей следом Нииране ключ-амулет от «Суада», прекрасно зная, что сейчас газетчики жадно следят за любым их движением. — Считай первой частью долга. Документы на сиденье, — и легко, будто вернувшись в юность, взлетел в седло.***
Если Таван-гэр поразил Яра и Кречета своей нарочитой, почти сказочной историчностью, то Иннуат был самым что ни на есть настоящим. Городок, конечно, за три столетия разросся, но здесь все делали так, как и прежде. По-прежнему строили дома из местного камня, по-прежнему ковали флюгера из звонкой меди, мостили улицы выглаженными горными реками булыжниками. На своем месте стояла «Песня родника», и по-прежнему рано утром служка натирал маслом блестящие цепи под ее вывеской. И даже хозяин трактира казался если не сыном, то внуком этина Йета, а на деле, наверняка, был его потомком. Здесь время текло неспешно, старики восседали на белоснежных или черных овечьих шкурах, брошенных на ступени домов, посасывая трубки и обсуждая свои стариковские дела и молодежь. В ремесленных кварталах звенели молоточки ювелиров, повизгивали шлифовальные круги гранильщиков, монотонно жужжали гончарные, где-то равномерно бухал кузнечный молот. И над всем городом незримо витало ощущение близящегося праздника. — Слушай, а сегодня какой день? — привычно везший роллер за руль Кречет сбавил шаг, пытаясь подсчитать дату. Сбивали дни, проведенные в пути, но, если они просидели в старом ата неделю, то... — Завтра Большая медовая ярмарка. Мы как раз вовремя приехали, — Яр тоже спешился и вел Ласку в поводу. — Надеюсь, еще можно снять комнату где-нибудь. — В Эфар-танн до праздника не хочешь? — Кречет поднял голову, щурясь на залитые солнцем вершины гор. На их фоне четко вырисовывался контур замка, тонкий, изящно-летящий. Настоящая твердыня нехо Воздуха, какой ей и полагалось быть. — Нет, — неожиданно твердо сказал Яр. — Там сейчас не до нас. Я хочу увидеть нехо Эфара на празднике, посмотреть на него и его семью со стороны. А потом уже... Потом мы пойдем туда. — Как скажешь, — не стал спорить Кречет. Родня не его, к тому же, он неплохо понимал настрой Яра — да, поглядеть со стороны порой очень важно. Особенно после всего того, что свалилось на них за время пребывания в Эфаре. Одновременно с этим они оба как-то более реально начали смотреть на вещи. Да, Иннуат, город детских сказок, да, завтра случится что-то... Великое. Чудесное. Как хотелось бы верить обоим. Но первый шок уже прошел, а может они просто привыкли, надышались горным воздухом и теперь не спешили увидеть все и сразу, лучше осознавая очередность дел. Так, для начала озаботились жильем, как и хотел Яр. В «Песне родника» мест не оказалось, да и немудрено: горцы съезжались на праздник. Но город изрядно разросся со времен Аэньи, и в нем был уже не один трактир. Так что нашлась комнатка в «Медном котле», даже место на конюшне для Ласки сыскали, ни капли не удивившись ей, но изумленно глянув на громоздкий роллер, который Кречет с позволения закатил под один из хозяйственных навесов. Следующее, что сделали — привели себя в порядок и плотно поели. — А теперь пойдем искать твою мастерскую. Думаю, нам нужно в ремесленный квартал, — Яр заплел волосы и одернул уну, с которой уже сроднился больше, чем с привычным ему спашем. — Знаешь, если вдруг выяснится, что тут некому починить роллер... И Стихии с ним. Пристрою в какой-нибудь угол, и пусть стоит, ждет, — неожиданно для себя сказал Кречет. — А ты меня лучше на лошади поучишь ездить. Идет? Яр расплылся в проказливо-предвкушающей улыбке: — Заметано! Будет у тебя через пару месяцев выучка, как у настоящего конника, это я тебе обещаю. Правда, учти — лошадь это не роллер, она живая и двигается. И равновесие держать в седле нужно по-другому. Но я думаю, что починишь ты своего железного коня. — Только чтобы я после твоих уроков на своих ногах ходить еще смог! — дурашливо ужаснулся Кречет и, посерьезнев, добавил: — Спасибо, Яр. Уточнять, за что, мальчишка не стал. А Кречет в очередной раз увидел его отличие от своих, родных приютских. Было все-таки в Яре что-то такое, делавшее его то ли старше, то ли инаковее, чем полагалось бы быть подростку четырнадцати лет. Время ли, заключенное в старинных книгах, или интуиция, о которой так часто писал в дневниках Аэно, называя и даром, и проклятьем одновременно, делали его таким? Расспрашивая прохожих, они добрались до небольшой площади, за которой начинался разросшийся из нескольких улочек ремесленный квартал. На площади же Яр углядел выбивающуюся из почти уже привычного окружения вывеску телеграфа. — Кречет, как думаешь... — он остановился напротив входа и закусил губу в тяжелом раздумье. — Как думаешь, мне стоит отправить телеграмму папе и дедушке с бабушкой? — А ты сам этого хочешь? — тихо уточнил Кречет. — Боишься, что приедут и заберут? Или боишься, что они за тебя беспокоятся? — Деду я просто обязан написать, что все хорошо, и я добрался до Эфар-танна. Родители... Не знаю. Думаю, я могу отослать одну телеграмму. И если отец волнуется, дедушка его успокоит. Сообщит по телефону ровно столько, сколько сочтет правильным. — Вот и пошли тогда. И я Белому напишу, что добрался, — Кречет порылся по карманам в поисках мелких монет. — Пошли, пошли, раз решил уже. Пока Яр сочинял свое послание, Кречет умудрился разговориться с веселым молодым горцем, который и отстукивал ключом передачи, о том, где именно в ремесленном квартале стоит поискать мастерскую, чтоб там могли посмотреть двигатель роллера. Горец искренне удивился диковинке, Кречет только улыбнулся — как у него глаза-то вспыхнули. Не будь на работе, наверное, сам бы побежал показывать, куда, как и что, а там глядишь и выпросил бы разрешение покататься... Ничего, если в Эфаре останутся — еще будет возможность встретиться и поговорить. Так что телеграф покидали со спокойными сердцами, сделав одно, но очень важное дело. Со вторым не задалось. Да, нужную мастерскую они нашли, еще издали увидели аккуратно сложенные под навесом запчасти и блоки механизмов, самых разных, от каких-то сельскохозяйственных агрегатов до моторов и сложных узлов трубопровода. Да, хозяин покивал — роллер ему и самому было бы интересно починить, экую диковинку. Но — не сейчас, сейчас и праздник, и пора горячая, всем все нужно. Вот найдется свободный денек — так с радостью, но если молодому нэх нужно срочно, то никак, никак не раньше чем через пару недель... Кречет только махнул рукой, стараясь не показывать, как расстроился. Одно дело хорохориться, что на лошади придется выучиться ездить, а другое действительно остаться без средства передвижения, да и, что уж там говорить — почти друга. Может роллер не был живым, но не раз выручал и поддерживал в трудные минуты, а еще был напоминанием о Белом. Договорившись, что если мастер освободится, то пришлет посыльного, Кречет вышел из мастерской, огляделся, выискивая оставшегося снаружи Яра. — Ну все, я свободен. Куда теперь? Спрашивать, как прошел разговор с мастером, Яр не стал — по лицу Кречета все было ясно. — Прогуляемся по городу, пока народу мало? Просто так, побродить. — Давай. На площадь еще свернем? Ну, до вечера — хочу на костровой столб глянуть, пока его еще дровами не заложили. Костровые столбы были изобретением земляных, как-то очень легко и просто прижившимся по всем объединенным землям. Кречет читал о них еще в детстве, и как-то запало в голову, что в каждом городе столбы свои, отражающие историю и традиции именно этого селения. Поэтому и хотел взглянуть: ташертисских столбов навидался, когда куда-то с Белым выбирался, или, если тот один ездил, тоже всегда тряс, чтобы рассказывал, что видел. А тут своими глазами взглянуть и понять, что же для Иннуата важнее всего. — Пойдем сейчас, — загорелся Яр, потянул за руку. Он Иннуат принял всем сердцем и сразу — во многом потому, что о городе, рядом с которым родился и жил, Аэно писал много и подробно, охотно. Тогда, правда, не было еще никаких костровых столбов, да и самого кострища, как такового, тогда не было, никто не огораживал круг. Его и сейчас не огородили, но на каменной вымостке площади видно было, где горит огонь каждый год по четыре раза. Камень там, что удивительно, не потрескался и не покрошился, прогорев, а словно бы оплавился. Не иначе снова работа земляных нэх, напитавших его силой, достаточной, чтобы выдержать Стихию. А высокий, заботливо отчищенный от сажи каменный столб венчали фигурки рыси, выгнувшей спину, и цапли, крылья которой складывались в щит, прикрывающий рыси спину. И мастерство резчиков было таким, что и Яр, и Кречет словно воочию увидели Уруша и Чи`ата. А потом, присмотревшись, и Шайхадда, обвившего колонну, и огненную ослицу, и встрепанного кота с распушенным хвостом. И стилизованные завитки ветра — память о нехо Аирэне, и бурунчики воды — это, наверное, Ниилела Звонкий Ручей. Здесь помнили и ценили своих героев. Тех, кто когда-то защищал эту землю, неважно, родился ли он в горах или пришел с далеких равнин и пустынь. И это настолько отличалось от красивых, но каких-то безликих костровых столбов Фарата, что Кречет долго стоял, молча запрокинув голову, вглядывался в насмешливо сощуренную морду рыси. В Фарате... эх, да что говорить? Портреты героев прошлого были, барельефы — вот уж чего немеряно тогда понаделали. Статуи, Стихия забирай, статуй этих — не пройти. Только отчего-то все герои в виде статуй были безлики и сливались в хоровод каменных истуканов. Или просто ему, очарованному, надышавшемуся магией и ветрами Эфара, все казалось так сейчас? Да нет, ведь когда был ребенком, возникало то же ощущение... Насмотревшись на столб, отправились гулять по городу. И везде Кречет видел то же самое отношение. Бережное. Любящее. Сдержанное. Именно этими словами он мог описать редкие барельефы, украшавшие каменные стены домов, флюгера, порой гнувшие рысьи спины или распахнувшие навстречу ветру крылья. Здесь не было излишеств и избытка, не было статуй: узкие старые улочки, куда их ставить? Но именно это — камень, буквально дышавший теплом рук мастера — нэх ли? — грело сердце. — Картина, — вспомнил Яр. — В замке должна быть, та, помнишь, я рассказывал? Где нэх фаратские нарисованы. Ее Кэльх писал, я так ее хочу увидеть! — А разве она не у Солнечных оставалась? — удивился Кречет. — Вроде Аэнья в дневнике упоминал, что её там повесили. — Солнечные ее в дар анн-Теалья анн-Эфар передали, а они нам — гобелен. Тот, на котором два рода вытканы и пересекаются. — А-а-а. Ну увидишь, значит. Не думаю, что её тут прячут. — А еще портретную галерею. Аэно описывал и замок, и, хотя Кречет сам уже прочитал все его книги, в пересказе Яра все равно это звучало как-то иначе. Так... по-детски восторженно, так открыто-светло и так... по-эфарски. И как еще описать это ощущение, Кречет не знал. Только чуял, чуял: не уедет мальчишка осенью домой, как пить дать, останется здесь, зубами вцепится хоть бы и в костровой столб — и останется. Потому что здесь его место, и здесь ему принимать Стихию. Они бродили по городу до самого вечера. Купили одну на двоих лепешку и кувшин молока, поели, сев на каком-то камне, приткнувшемся между домами, таком огромном, что его, видно, решили не трогать, оставив, где лежал. Кречет задумчиво смотрел на стены этих домов, буквально враставшие в необъятную глыбу, смотрел на горцев, идущих мимо. Полнился какого-то предчувствия, с которым и легли спать, совсем поздно вернувшись в «Медный котел», набродившись по Иннуату до гудящих ног и совершенно пустых голов.
