Делай, что должно. Легенды не умирают

      Яр проснулся и сразу понял: сегодня.       То, что чувствовал, что копилось, как вода крохотного родничка в случайно образовавшейся запруде, плескалось внутри — но еще больше снаружи и готово было выплеснуться чем-то... особенным? Чудесным? Он не знал. От этого было тревожно, екало под ложечкой, будто забрался на самое высокое дерево у дома, на такие тонкие ветки, что ветер несет по кругу, словно на карусели. И голова тоже кругом, и страшно, и весело, и внизу бабушка всплескивает руками: «Слезай, разбойник! Расшибешься же, Яри!». Что-то должно было случиться. Чуял это и Кречет, Яр видел четко: по резким движениям, по блеску глаз, по тому, как прислушивался, жадно вглядываясь — как вчера, но иначе. Он будто парил, Кречет, купался в теплом ветре, летя... Куда?       Аэньяр невольно вспомнил брошенное стариком-горцем «Камо элэ, Кречет?» и пристально вглядывался в товарища и... друга? Да, наверное, он мог уже назвать Кречета другом. Достаточно многое было с ним пережито, чтобы убедиться: молодой нэх из рода Воронов достоин этого звания. Оставалось только обдумать, достоин ли его сам Яр.       Может и да. Потому что только друг бросился бы так следом, оставив недоеденный завтрак, боясь упустить из виду и потерять в праздничной толпе. Кречет был как шальной: вертелся, вглядывался в улыбающиеся лица, дышал так глубоко, что того гляди голова закружится, полетит уже взаправду. На мостовую, носом вперед. Яр только и успевал, что уводить его от столкновений, словно лошадь в шорах, направляя по городу, в сторону ярмарочной площади.       Вот она-то осталась неизменной, и он узнавал, неизбежно узнавал по описаниям Аэно все это: густой от ароматов воздух, печи-танды у стен домов, тележки с колокольчиками и огромными обливными кувшинами с молоком и пчел — мелких почти черных бестий. Шерсть и пряжа, нитки и бусины, украшения и каменные игрушки-свистульки, статуэтки, серебряные тапи на суровых нитях. Оружие и просто ножи, терки, лопатки, кирки, пилы, топоры. Шерстяные ткани и выделанные шкуры, высокие горские шапки и чампаны, сапоги, расшитые бисером и простые, женские чомэ — мягкие ботиночки-тапочки с загнутыми носками. Ой, сколько же там было всего — глаза разбегались, и собрать их было нереально. И мед. Мед, травы, корешки, соты, прополис, мед, яблоки, груши, сливы, эйва, снова травы, маленькие глиняные бутыли, оплетенные корой или травяными чехольчиками, с чудесным горским бальзамом, мед. Много-много меда! Самого разного — от почти черного, текучего, словно сырая нефть, до густого и солнечно-желтого.       Мед и позволил кое-как перевести дух: Кречет просто стал как вкопанный и замер, растерянно оглядываясь по сторонам, будто не зная, куда дальше направиться. Ну хоть рваться перестал.       — Уф! Так! Идешь со мной, пробуешь мед. Если поймешь, что вот прям твое! То самое, чего тебе так хотелось — покупай обязательно. Кречет, слышишь?       — А? Ага, пошли, — отмер тот и зашагал, теперь уже самостоятельно следуя за Яром. На ходу запустил руку в карман, нашарил деньги и расслабился, поняв, что не забыл, взял с собой.       За века ничего не изменилось: те же костяные лопаточки, которыми горцы набирали мед, чтобы намазать на палец покупателя, те же мисочки с водой, чтоб тот мог после пробы ополоснуть руку. Те же горшочки, закрытые кожей и травяными плетенками. Яр и сам пробовал, пробовал, уже ища глазами лотки с высокими узкогорлыми кувшинами, из которых наливали воду. За плечо его в этот раз поймал уже Кречет, придержал, прося подождать. Нашел, что искал, и, как когда-то Кэльх Хранитель, не поскупился, на цену даже не поглядел, только жмурился блаженно, принюхиваясь к оказавшимся в руках горшочкам.       А Яр все не мог отыскать, хотя, казалось, перепробовал весь мед на этой ярмарке. К очередному прилавку он подходил уже без особой надежды. И пару секунд рассматривал густое белоснежное лакомство на кончике пальца, намазанное почему-то не взрослым мужчиной, а стоявшей рядом с ним девочкой, наверное, ровесницей Яра, может быть, чуть постарше него. И только потом дошло, ахнул:       — Мед со «снежного поцелуя»!       Девочка рассмеялась, кивнула:       — Пробуй, нехин, пробуй.       Яр смутился: его назвали чужим титулом, но переубеждать горянку не стал, сунул палец в рот — и поплыл. Это было оно — то, что так долго искал, перепробовав столько меда, что им можно целый улей заполнить. То самое «золотое» сочетание горчинки и сладости, и терпкости прополиса, и даже какой-то мимолетной остроты, тающей на языке привкусом сливок.       Очнулся от того, что Кречет тряханул, позвал, видно, не в первый уже раз:       — Яр! Да Аэньяр же!       Почувствовал, как скрестились на нем сразу несколько взглядов тех, кто услышал его полное имя, вскинул голову:       — Благодарю, этин, ясо*, ваш мед все так же бесподобен, как и триста лет назад, как и писал мой предок.       Потому как — ну кем еще могли быть этот мужчина и девочка, как не потомками этны Каано и ее супругов? Аэно не отразил в дневниках, которые Яр уже прочел, были ли у этны Каано дети от ее второго мужа, но горцы обычно заводили большие семьи, так что он предполагал, что были.       На него снова поглядели, уже заинтересованно так, особенно девочка. Хихикнула чему-то, но кивнула, улыбнувшись.       — Спасибо, нехин.       — Я не нехин, — вспомнив кое-что из все того же дневника предка, торопливо поправил ее Аэньяр. Правда, он затруднялся с определением, был ли его отец нехо по меркам Эфара... возможно, что и был — он ведь владел землей и конезаводом. Но главой рода считалась тетя Илора, она, наверное, и была нейхой?       — Как скажете, — весело сощурилась девочка. — Так мед брать будете?       Яр попал в трудное положение: своих денег у него не было, а просить у Кречета он стеснялся — белый мед был очень дорог. Он замялся, подбирая слова, чтобы отказаться и не обидеть хозяев чудеснейшего лакомства в мире.       — Бери давай, — решил за него Кречет, выложив на стол монеты. Накрыл ладонью, придвинул к горянке, всем своим видом говоря: Яру без меда не уйти. Не даст и все тут. Вот сколько хочешь красней.       — О, я... спасибо, — Яр в самом деле покраснел, утверждаясь в мысли о том, что Кречет — настоящий друг.       Девочка ловко перевязала закрытую кожаным лоскутом горловину горшочка, из которого Яр и пробовал мед, протянула ему, а потом ловко смахнула монеты в кармашек расшитого родовыми узорами передничка.       — Айэ намэ, — пожелал им ее отец, усмехаясь, и после негромко что-то сказал дочери. Уже отходящий от прилавка Яр уловил только произнесенное со значением «ясо» и ее заливистый смех.       — Кажется, я что-то не так сказал, — признал он, досадуя на то, что не попросил Янтора научить его немного больше горскому наречию.       — Да ладно, — Кречет, немного собравшийся с мыслями, махнул рукой. Огляделся, соображая, куда вообще идти и поинтересовался: — Отнесем в «Котел»? Нам же еще на площадь вечером.       — Да, думаю, это будет очень кстати. И перекусим там, а потом побродим по городу еще. На самом деле, вечер уже близко, посмотри на Янтор — он сияет золотом. Уже закат.       Пятиглавый пик и впрямь был облит не золотом — медом. Кречет засмотрелся на него, чуть не споткнувшись, хорошо, Яр под локоть подхватил, помог удержать равновесие и прийти в себя. Ненадолго — хватило ровно до трактира, а когда, наскоро поев, вышли на улицу, Кречет буквально захлебнулся снова хлынувшим со всех сторон праздником.       Чего только стоили наряды горцев! Пестрые, праздничные, в родовых знаках и оберегах, с вышивкой, да такой, что хоть останавливайся и каждого рассматривай. А отороченные узорными жгутами уны! А плетеные пояски у девушек!       Аэньяр тоже переоделся в хорошенько отстиранный прачкой трактира костюм и щеголял родовыми знаками на сорочке и брюках, а подкованные сапожки высекали звонкую дробь из камней мостовых. И волосы он распустил в кои-то веки, еще больше теперь походя на своего предка.       Им вслед оборачивались люди, кто еще не торопился на площадь. Но в основном веселый, нарядный народ поспешал туда. Кто-то впереди зажигал кованые, узорчатые, с цветным стеклом, фонари, нечасто украшавшие собой стены домов. Самые что ни на есть старинные. Яр вспомнил, что писал об освещении Аэнья, усмехнулся: все-таки добралось сюда благо цивилизации, наверняка с подачи кого-то из героев Очищения Стихий. Может, даже и Сатора Шайхадда или самого Аэно.       А на площади возводили тринадцать костров, складывали костровые башенки умело и сноровисто, а центральную, самую высокую, выкладывали кольцом вокруг кострового столба. Устраивались на бараньих шкурах возле костров музыканты, готовились начать благодарственную мелодию Стихиям. И все чего-то ждали, Яр это чувствовал. И даже понимал, чего, точнее, кого они ждут. Оглядывался, выискивал, придерживая за рукав Кречета, и в какой-то момент понял, что пальцы пусты, не сжимают потертую ткань. Яр и запаниковать не успел, когда послышался вскрик. Метнулся туда, увидел: Кречет сидел на мостовой, напротив — какой-то взъерошенный тип в горских одежках. Две девицы, похожие друг на друга как две капли воды, звонко смеясь, тянули столкнувшихся за руки, помогая подняться. Аэньяр, мысленно качая головой, — нет, ну кто из них старше и должен быть ответственнее?! — кинулся туда же, помог рывком подняться слегка ошарашенному и дезориентированному молодому нэх.       — Куда ты, буря тебя раздери, рвешься? Простите моего друга, он впервые на празднике в Эфаре, — вежливо поклонился старшему парню и девушкам-близняшкам.       — Да я...       — А то не видно, куда, — рассмеялся сбитый с ног парень, которого уже отряхивали и поправляли в четыре руки. — К костру же, а? Не донести, небось, боишься?       — А?       О чем он говорит, Яр не понял, а вспоминать и догадываться было недосуг: толпа загомонила, раздаваясь в стороны, и затихла почтительно.       На площадь ступил нехо Эфара. Не один — с ним были еще несколько человек: женщина, двое детей и подросток явно постарше Аэньяра. Не узнать нехо и его присных было невозможно — они все были одеты в традиционные праздничные наряды, у нехо и его нейхи это были летящие одежды в серебре и лазури, а вот дети щеголяли горскими одежками с родовыми знаками.       Яр затаил дыхание, всматриваясь и вслушиваясь в то, что почти внятно говорило ему чутье. Нехо в Иннуате любили и уважали. Это сразу чувствовалось по тому вниманию, с которым выслушали его краткую речь. Говорил нехо о том, что лето было для Эфара удачным, благодарение Стихиям и эфараан, трудившимся в поте лица. И о том, что с любыми вопросами каждый эфарец может прийти к нему.       Он был относительно молод, впрочем, все горцы долго сохраняли внешнюю молодость, даже перешагнув рубеж зрелости. В светлых, слегка вьющихся волосах, украшенных праздничными лентами, не было заметно ни единой ниточки седины, а морщинки у серых глаз свидетельствовали, скорее, о любви много и охотно улыбаться. Он был красив, той особенной красотой, что, как отметили уже и Яр, и Кречет, отличала чистокровных горцев. Разве что условия жизни не заострили черты лица, а придали им утонченное изящество статуэток из белоснежного кахолонга. Его супруга же совершенно точно не была горянкой, у нее было милое, но простоватое лицо, свидетельствующее о равнинном происхождении. И светлые волосы были, скорее, золотистыми, а не похожими на туман в тихое предрассветье.       В завершение речи к нехо подошел градоправитель Иннуата и поднес расшитый золотом кисет. У Яра дрогнуло сердце: неужели, те самые кремни, добытые Аэно у подножия горы Орел? Да, они: камни, древние, потрепанные на вид, для его взгляда лучились чем-то... огнем, силой, кровью рода? Отчаянно захотелось прикоснуться к ним, подержать, вслушаться в далекий-далекий отзвук. Но это вряд ли — кремни эти четырежды в год берет в руки только нехо или же его наследник. Аэньяр жадно следил за тем, как нехо, не чинясь, присел у большого костровища, отточенным движением ударил кремнем о кремень, высекая густой сноп искр. Те словно бы угасли в сложенных башней дровах, но это было обманчивое впечатление: вот засочился в щели дымок, больше, больше — и вдруг полыхнуло!       За спиной кто-то придушенно клекотнул. Кречет, кто же еще, вон стоит, глазищи круглые, завороженные. Яр покосился через плечо и снова отвернулся, жадно глядя на костровище: ну, прогорай, прогорай же! Не отвлекла его от огня и взвившаяся музыка, но с этим все же справились люди: завертели, закружили, подхватили под руки в круг, так же как и Кречета. Тело будто знало, памятью крови помнило движения горской пляски. И Яр забыл обо всем.

***

      Огонь манил. Огонь разливался кругом — Кречету казалось, что он по недомыслию ступил не туда, умудрился влететь в самый центр громадного костра. Глаза говорили, что это не так: вот площадь, вот люди, костер лишь в центре и по краям несколько, очнись! А чувства твердили другое: вокруг языки светлого пламени, вокруг огонь и потоки теплого воздуха, распахивай крылья и лети, лети! Он и летел, куда вела мелодия, задыхался, лишь временами выхватывая из круговерти какие-то мелочи: Яра, неотличимого от еще нескольких похоже одетых молодых нэх, того парня, с которым столкнулся, хохочущих близняшек, прыгающих в обнимку.       Казалось, он и сам состоит из языков пламени, они шелестят вокруг, ловят ветер. А все, что было до — таверна, рынок, даже мед — глупый сон, приснившийся этому пламени. Казалось, чем дальше, тем больше его. Много-много, яркого, горячего, но не жгущего. И прорастает по телу перьями, а те раскрываются — острые перья хищной птицы. Крепнут крылья, томит внутри что-то, зовет, манит: лети, лети!       Он уже был не он, а кречет на чьем-то крепком, надежном запястье. И чья-то ладонь погладила по спине и бросила вверх и вперед: лети! И он полетел.

***

      Когда костер прогорел до углей, Аэньяр не смог бы сказать. Слишком был захвачен танцами, жадно всматривался в лица, встретился глазами с нехо, заметив плеснувшее в них удивление, бесшабашно рассмеялся. И очнулся, словно от толчка, да, видимо, так оно и было — мимо пронеслось что-то, словно сияющая птица... Мгновенное понимание обожгло, он выкрикнул громко, отчаянно:       — Камо элэ, Кречет?!       Его услышали, потому что рядом мяукающе рассмеялись:       — Кречет?       — Птичка! — уже на два голоса.       И на угли метнулись, выгибая спины в прыжке, еще трое, те самые близняшки и бывший с ними парень. Волосы дыбом, глаза горят не хуже, чем у Кречета, тем же самым веселым, хищным огнем. Рассыпались в стороны, заплясали: парень по центру, девицы с боков, прикрывая и одновременно не давая добыче уйти. Вот только кречет — не какой-то там тапи, чтобы испугаться. Вскинул огненные руки-крылья, сам пошел навстречу. Яр смотрел, как завороженный: четверо танцоров плясали так, будто заранее репетировали долгие часы. Но он-то знал: нет, вот минуты назад увиделись!       Рядом орали, подбадривали:       — Давайте, кошаки!       — Лети, кречет!       Пляска ничем не напоминала описанную Аэньей красоту — и зрители не молчали, завороженные. Охота, почти сражение, как тут молчать? И Яр тоже закричал то, что приходило на ум:       — Кре-чет! Кре-чет! Элэ! Элэ! Арай**!       Скоро люди на площади выкрикивали то же самое, а стоящие напротив — орали что-то другое, что-то про кошаков и «Лови!» и «Арай!» тоже. И в памяти всплывала совсем другая история, ритуальный бой удэши и Экора в ограниченном искрянкой и стлаником кругу. Только здесь — не за кого-то. Не насмерть — за жизнь. За радость, за веселье. За счастье и тепло, за пляску огня. Сила била от костровища волнами, пульсировала, повинуясь взмахам крыльев и выпадам когтистых рук, всякий раз лишь на волосок расходившихся с огненными перьями. Кто кого дразнил, кто с кем играл? Кошки с добычей или кречет с ловкими охотниками? В любом случае, это было весело. И когда последние угли рассыпались пеплом, разочарованно заорали все четверо: такая игра закончилась, едва начавшись!       Яр видел: Кречет еще не отдышался, еще не пришел в себя, не понимает, что, в общем-то, закономерно для первой пляски на углях, остался в чем мать родила. И как-то растерянно оглянулся, не зная, где искать помощи, хоть бы плащ какой найти... В руку ему сунули сверток то ли с тонким войлочным одеялом, то ли с шерстяным отрезом — не до разглядывания было. Яр выскочил в круг пепла, словно охотник, накрывая Кречета этой тканью, хоть и пришлось аж подпрыгнуть. Закутал разгоряченного и возбужденно блестящего совершенно птичьими золотистыми глазами молодого нэх, только что прошедшего свое первое настоящее посвящение огненной пляской.       — Пойдем, Кречет. Пойдем.       Тот и пошел. Послушно, почти не глядя, будто колпачок на голову надели. Кошаки, одежки не растерявшие, потянулись следом, азартно переглядываясь, шлепая по камням босыми, вымазанными в пепле ногами.       — Славная птичка, — хихикнула одна из девушек.       — Откуда такая прилетела? — вторила ей другая.       Толпа не мешала пройти, расступалась. Руки никто не тянул, но вот улыбки и поздравления-подбадривания сыпались со всех сторон, всем огневикам разом.       — Из Ташертиса мы, — вместо Кречета ответил Яр, напряженно размышляя. Вспоминал, как описывал свою первую настоящую пляску Аэнья. Нужно было увести опьяненного Стихией огневика туда где потише, где он ничего не пожжет в порыве чувств. Успокоить. Пригладить перья.       Он так сосредоточился на Кречете, что не понял, почему притихли люди, а что перед ним кто-то стоит, осознал, только почти влетев тому в распахнутые руки. Впрочем, покачнувшийся мужчина не стал ругаться, только усмехнулся, обнимая за плечи разом обоих.       — Ну-ка, тише. Идем, оба.       Кошаки покивали и растворились в толпе, все трое. А Яр повел своего друга следом за нехо. Вернее, рядом, потому что на его плече все еще лежала теплая уверенная рука, заставляющая забыть о робости или неловкости. Впереди шла нейха, вела вовсю зевающих малышей. Старшего нехина Яр не увидел, должно быть, ему позволили остаться праздновать в городе дальше.       Он и сам внезапно зевнул: сил сегодняшний день отнял... Хотя, казалось бы, и что делал? Да ничего. С другой стороны, подбадривало понимание, что надо позаботиться о Кречете, и тепло, которое приятной тяжелой волной плескалось внутри. Эта волна и подпитывала, помогала идти в горку, к замку, кажущемуся нереальным зыбким силуэтом на фоне окончательно потемневшего неба. Лишь кое-где светились окна: видно, все ушли на праздник.       Думать о том, с кем идет рядом, не хотелось. Об этом и о том, почему нехо ведет его в Эфар-танн, лучше всего подумать утром на свежую голову. Он привык вставать рано, наверняка и завтра поднимется раньше высокородных обитателей замка, вот и будет время поразмыслить и разложить все по полочкам.       А пока — войти в замок, через распахнутые настежь ворота, двинуться туда, куда подталкивал нехо, ненавязчиво и аккуратно. В такие же приветливо распахнутые двери, — ветерок их, что ли, распахнул? — по коридорам и лестницам, мимо гобеленов и раскрытых окон, дальше и выше, пока не шагнули в крохотную, странно знакомую башенку. Хоть и не был тут ни разу, но узнал, сразу узнал, жадно вдохнул теплый воздух. Даже Кречет заморгал, заозирался. Натворить дел ему не дали: усадили на ступеньку ведущей наверх лестницы, как на жердочку, сели с двух сторон.       — Тише, Кречет, тише. Налетался, наохотился. Тише.       Яр принялся гладить жесткие, как перья, пряди спутанных волос, и соприкоснулся кончиками пальцев с ладонью нехо, так же аккуратно выглаживавшей спину молодого огневика. И, привздохнув, сказал:       — Спасибо, нехо анн-Теалья анн-Эфар. Я не знал, куда его отвести, чтобы успокоить в тишине.       — Учебная перевидала немало огневиков... — морщинки в углах глаз обозначились явственней: нехо опять улыбался.       И, что интересно, никак не выказывал недовольства от вторжения в его личное пространство, хотя Яр прекрасно чуял аккуратно скользящие вокруг ветра. Значит, отогрелся род воздушников? Перестал быть промороженным насквозь, не подпускающим и на расстояние вытянутой руки?       — Лучше расскажи, как вы добрались, Аэньяр?       — С самого начала? — вздохнув, уточнил тот и услышал негромкий теплый смешок.       — Именно так. Рассказывать всегда лучше с начала.       И Яр принялся рассказывать, даже не думая утаить свою болезнь, их с Кречетом приключения по пути к Граничному хребту, встречу со стариком-горцем и все, что произошло с ними после.       Нехо слушал внимательно, не перебивая, разве что иногда задавал вопросы, вытаскивая из Яра те подробности, о которых тот может и думал, но забыл, из головы вылетело и перепуталось. Расспросил о том горце, что поименовал, о тропе, которой их вел Янтор, о самом Янторе. Но на все вопросы Яра лишь покачал головой:       — Не сейчас, Аэньяр, не сейчас. С утра. Погляди сам: птах уже уснул.       И правда, Кречет мирно сопел, удобно привалившись к его плечу.       — Хвала Стихиям. Только вот как же... и куда мне с ним?.. — растерялся Яр.       Все их вещи оставались в номере «Медного котла», у Кречета теперь не было даже одежды и обуви, чтобы туда добраться. А уж перетащить довольно крупного взрослого парня куда-то тонкокостный и хрупкий на вид нехо, а тем более мелкий подросток не смогли бы.       — Тебе — спать. И ему тоже, — нехо отвернулся, шепнул что-то едва слышно, и ветерок унес эти слова за приоткрытую дверь.       Должно быть, Яр действительно крепко устал, раз не подумал о слугах.       Вскоре на зов явились — Яр глазам не поверил — два самых настоящих стража. В начищенной, но явно боевой, потрепанной броне, с воинской выправкой. Такие точно настоящие мечи в руках держать умели! А уж поднять на руки спящего Кречета им было и вовсе раз плюнуть. Уточнив у нехо, куда гостей, они повели и понесли их по коридорам.       — Сюда, нехин, — стражник распахнул перед Яром одну из множества простых деревянных дверей, за которой пряталась скромно обставленная, но уютная комната. — Друг ваш по соседству будет, не волнуйтесь. Или беспокойный, с вами лучше оставить?       Яр подумал и кивнул:       — Лучше со мной. Первая пляска.       Зевота раздирала рот, но он мужественно сцеживал зевки в кулак: обязан был позаботиться о друге и о том, чтобы у прачек замка не осталось дурного впечатления о гостях. Именно поэтому нашел гостевую ванную, мимолетно улыбнулся, вспомнив о том, что триста лет назад воду никто не грел. Сейчас из медного крана текла вполне себе горячая вода. На умывальном столике, правда, вместо раковины обнаружился начищенный до сияния медный таз, но Яру того и надо было. Он набрал в него воды и пошел мыть Кречету ноги, по колено вымазанные в пепле, и обтирать его целиком. Потом, укрыв и укутав в два покрывала, из последних сил выкупался сам, упал рядом, не успев ни прочесать пальцами волосы, ни заплести косу. И уснул.

***

      Рабочий кабинет хозяина Эфар-танна не менялся уже много веков. И нехо Аилис не собирался нарушать традицию. Ни когда в одночасье стал главой рода и единственной поддержкой внезапно овдовевшей матери и младшего брата, ни когда женился и увидел немой вопрос в глазах молодой жены, ни сейчас, когда старший сын, успевший погостить у родичей за границей Эфара, высказывал свое недоумение. Стоило войти, окинуть взглядом каменные стены, ничем не обшитые, узкое окошко-бойницу, закрытое медным переплетом с толстенными хрустальными фасетами, массивные шкафы с документами, огромный стол, единственной новой деталью которого было обтягивавшее столешницу сукно — старое совершенно потерлось, и он словно наяву слышал спокойный голос отца. Должно быть, и тот так же слышал голоса предков, дававшие ощущение причастности к могучему Алмазному роду куда сильнее, чем даже портретная галерея.       Подойдя к окну, Аилис распахнул его, оперся на подоконник, вдыхая свежий ночной воздух. Узенький проем, удобно прислоняться плечами, перенося вес на надежный, столько повидавший камень. Интересно, кто-нибудь из предков стоял так же?.. Аилис глядел на укрытые ночной тьмой горы, глядел на их вырисовывающиеся на фоне неба силуэты и думал. Неторопливо, неспешно, раскладывая в голове все, услышанное от младшего родича.       Когда в замок пришел телеграфист из Иннуатского отделения телеграфа и принес сообщение от Троя Солнечного Конника, нехо не сразу понял, какое отношение к этому имеет он. Только чуть позже вспомнил, что одна из дочерей нехо анн-Теалья, который приходился ему четвероюродным дядей, пятнадцать лет назад сбежала в Ташертис и вышла замуж в род Солнечных. Пришлось даже заглянуть в книгу Рода, чтобы удостовериться: да, память не подвела. И задуматься пуще прежнего: со страниц глядели миниатюры тех, кого в замке видели редко. Честно говоря, с этой ветвью сам Аилис встречался лишь один раз, во время общего собрания. Ниирану он и вовсе не видел, но что-то подсказывало, что пошла она в родню. Иначе, почему сейчас мальчик ехал в Эфар-танн, а не в тот маленький городок на границе майората, где жила когда-то его мать?       Потом он понял, что телеграфист там, в Ташертисе, мог ошибиться. Вместо анн-Теалья отправить передачу на имя анн-Теалья анн-Эфар. И тогда от Таван-гэр мальчик должен будет направиться на юго-запад майората. На всякий случай он послал одного из воинов замковой стражи в Алую крепость, перехватить и присмотреть, если успеет. Потом случился обвал, перекрывший тропы. И вот он видит мальчишку в компании с совсем еще молоденьким огневиком — и не видит своего стражника. А юный нехин Аэньяр рассказывает удивительные вещи, не верить в которые Аилис не может, потому что уже не единожды слышал рассказы о встречах со странными незнакомыми горцами. Но и поверить сложно, потому что удэши — это что-то из такой седой древности, что помнит Янтор без снегового чампана! Но и отмахиваться от этой древности глупо. Мальчик не врал, как не врали и те, кто встречал таких вот ясноглазых горцев. Более того, Аэньяр действительно был поименован, не просто по дури названным словом. Аилис сам бы не смог объяснить, в чем дело, чем подобное чуют нэх, но раз данное правильное прозвище прилипало к владельцу намертво, сколько бы других ни было до этого.       Да что там...       Нехо Аилис Туманное утро улыбнулся и покачал головой. Мальчик действительно был искателем и ищущим, а его друг — настоящим кречетом. Вот только огневик хотя бы Стихию уже принял, а Аэньяр... И сходство, невыносимое сходство. Как будто ожил портрет из галереи.       В роду анн-Теалья до сих пор строжайше блюли чистоту крови. Исключение составляла только Ниирана, ее супруг был Стихии Земли. Но Стихии склонны к подобным шуткам, мальчик мог родиться с предрасположенностью к Огню, Воде, Земле или Воздуху с совершенно равной вероятностью. Это до Очищения Стихий все было ясно: коль род чисто водный, то и дети будут водниками. Коль смешались Вода и Воздух — то могут быть и те, и другие. А после Очищения завертелась с этим настоящая свистопляска, и поди-ка угадай, кто кем окажется? Вот его отец был магом Воздуха, он сам воздушник, а брат родился огневиком, да мало того — стал Стражем Эфара. Проживи отец подольше, возможно, у них с братом были бы еще сестры или братья, может, и Вода с Землей бы затесались.       Но сходство, сходство! Но изменчивые, как вода, глаза мальчика... Да и прозвание-имя... Эона. Иногда горцы называли так внезапно пробившиеся сквозь камень ключи с целебной водой — «Ищущие путь». Такие ключи обустраивали и берегли как могли... А ему что делать с мальчишкой? Нет, можно, конечно, позволить повидаться с родичами, все равно ведь сбежит сам поглядеть. Но... Аилис вздохнул, уже ни капли не весело.       Он никогда не судил сгоряча. Но суждениям отца доверял всецело — нехо Аннэрис в людях не ошибался. Так вот, отец считал род анн-Теалья гнилой веткой на могучем древе анн-Теалья анн-Эфар, и советовал держать их в поле зрения. «Дурную тропу проверяют чаще, чем надежную, сын». Аилис запомнил это накрепко. И если на этой ветке вырос хоть один стоящий листок... Нет, нельзя, никак нельзя дать ему загнить. Значит — присматривать за мальчиком, помогать и воспитывать по мере сил, как сделал это сегодня. Тем более он и сам доверчиво идет навстречу, мог ведь и утаить что-нибудь, попытаться как-то выгородиться, но нет, рассказал все без утайки, как есть. И о дурости, и о храбрости.       Аэньяр. Дар надежды. Неужели, действительно — надежды на возрождение рода, без преувеличения, великих магов Воды? Это было бы, словно рука помощи далекого предка, протянутая сквозь века. Словно Аэно-Аэнья до этого момента вел мальчика, а сейчас вкладывал его руку в ладонь Аилиса. Нельзя проигнорировать! Решено. С утра нужно будет поговорить еще раз, помочь найти себя здесь, в Эфаре. Да не Эфару помочь, а мальчишке: Аилис дураком не был и видел, с каким восторгом принимает родная земля вернувшегося сына.       И удэши... А вот об этом он подумает еще. Здесь точно нельзя ничего решать сгоряча.