Делай, что должно. Легенды не умирают

      Нехо Аилис снова стоял у окна, глядя в прозрачный хрусталь, слишком толстый, чтобы покрываться инеем, а потому чистый. В последнее время это, кажется, стало самым частым его времяпрепровождением, после написания писем, чтения ответов, отчетов от доверенных людей в Аматане, от посланных в Ташертис... разведчиков. Словно Эфар окружен враждебными землями, и ему срочно требуется прояснить диспозицию сил и построить грамотную защиту. Словно война пришла на земли Эфара.       Впрочем, разве не так? Битва с невежеством, с косностью с одной стороны и чрезмерной приверженностью к прогрессу с другой. Битва с теми, кто, даже не желая дурного, расшатывает равновесие Стихий. Не искаженные, не враги — просто идиоты. Самая тяжелая изо всех возможных битв.       Нехо Эфара готовился к войне.       Смешно: когда-то давно, когда Эфар защищал Хозяин неба, Аматан был назван Светлыми землями, но на деле оказался подвержен болезни искажения. И именно «Темный» Ташертис принес спасение, именно его стремление вперед, к новому, к прогрессу. А теперь будто все перевернулось с ног на голову: спасительная ранее жажда нового губила все и вся, отравляла и уродовала, да так, что искаженцы позавидуют. Что они-то — одну Льяму сумели отравить, да и ту самопожертвование Чистого Огня спасло. А то, что отравило земли Ташертиса ныне, если верить письмам, не одному поколению нэх вычищать придется. И Аватаров, способных помочь и защитить глупых людей, не будет.       Аилис вздохнул.       Люди... Странно, но ему никогда не приходило в голову, что люди и нэх настолько не равны. В Эфаре этому не придавали значения, скорее уж, наоборот: с нехо и его семьи спрашивали столько, что обычный человек не смог бы, не сдюжил. Где уж тут кичиться происхождением и древностью рода, как это делали некоторые равнинники Аматана — только успевай поворачиваться, горы ждать не любят, за любую ошибку по всей строгости накажут. И наделенного даром Стихий, и не наделенного — им без разницы. Может оттого горцы никогда не завидовали владетелям майората, прекрасно понимая, что все едино тяжкий труд? Может быть, у равнинников и труд этот был полегче, что им времени хватало и козни строить, и развлекаться? Сейчас спросить уже и не у кого, да Аилис крепко сомневался в том, что так оно и было. Скорее, время на всяческую ерунду всегда находилось у приживалов-бездельников, а вот у нехо да наследников... Впрочем, нет его и сейчас, этого мифического лишнего времени. А то, что он тут стоит и в окошко глазеет — это просто отдых усталым глазам и затекшей спине.       Нехо смотрел на сияющий в морозном дневном свете Янтор. И поминал нехорошими словами удэши, перебаламутившего осенью весь майорат своим появлением на площади Иннуата. Слухи-то по горам разносит как бы ни ветер. Полсотни человек видели Янтора днем, а к вечеру об этом знали уже все окрестные ата-ана, к утру же и вовсе весь Эфар. И после того проклятый белокосый гад словно под землю провалился или в небе растворился. Ни слуху, ни духу. Будто никогда и не было. А ему успокаивай перепуганных людей. И ведь наверняка специально вырядился так, будто из круга стланика сбежал — в белом да с ножом, не узнать невозможно. Как Амарису теперь на Перелом-то плясать, до которого буквально пара недель осталась, изображая Экора? Сын не показывал, что боится, но как-то признался: а если против него и правда удэши выйдет? Не отличишь ведь, от горца-то... Аилис успокоил сына, как мог, сказал, что не станет Янтор вредить людям, не нужно ему это... А самого сомнения грызли: а так ли? Кто его разберет, удэши.       Хотя нет, одно Аилис знал точно: Янтор не желает зла как минимум двоим, Аэньяру и Кречету. Потому и отпустил их с ним тогда со спокойной душой, не чуял зла, лишь какую-то острую, почти болезненную заинтересованность. Тоже «радость» — от мальчишек-то ему что нужно? Поди разбери.       Троя вон тоже успокаивать пришлось, поначалу пришел с шальными глазами: что за бред, не повредился ли сын умом, часом, от потрясения и слов матери? Если бы не свидетели, Аилис и сам бы не был до конца уверен.       Удэши мастерски прятал свою силу. Сидел ведь в трех шагах, улыбался одними губами: в глазах стыла сосредоточенность и внимание. Тогда-то Аилис не придал этому значения, чувствовал сродство сил, но принял это существо за горца-нэх. Точнее, не за нэх, а за кэтэро, упустив как-то из виду, что в горах кэтэро — одни только женщины, не бывает мужчин-знахарей, хоть какой стихии. Это нечто, подвластное только женской силе и способностям. Притом кэтэро, зачастую, даже не одаренные. Просто... знают. Травы, горы, людей.       Тряхнув головой, Аилис нехотя вернулся за стол, невидящим взглядом скользнул по завалам бумаг, которые с каждым днем громоздились все выше. Слишком часто приходилось обращаться к прошлым письмам и выпискам из Архивов, чтобы разбирать все это по полкам. Хотя... Примостившуюся на самом краю коробку с посылкой из Ткеша он, подумав, все-таки убрал в шкаф. Пусть полежит, пока время не подойдет. Трой Конник заранее озаботился подарком для сына, перепоручив вручить его лично нехо.       Что там ташертисец решил подарить единственному наследнику, Аилис не знал, но смутная догадка была. Если уже Солнечные наладили общение с той ветвью анн-Теалья анн-Эфар, что теперь называется Шайхаддами, когда-то незаметно растворившись в пустыне, а потом снова возникнув из небытия... Трой прекрасно знал интересы сына. Мальчишка был открытым, так что эти интересы не стоило труда узнать и нехо. Признаться честно, Яр озадачивал. Аилис не знал, что бы ему такого подарить? Сдружившийся с ровесником Амарис уже подарок другу заказал, отцу отчитался: будет Яру уна в родовых цветах и анн-Теалья, и Солнечных, да с родовыми знаками. А что еще подарить, чтоб было похоже именно на подарок? Он ломал голову, пока не распахнул окно, чтобы вдохнуть морозный воздух и проветрить кабинет.       Топорик горский и самострел. Почему-то пришла уверенность в том, что неугомоне они понадобятся, и очень скоро. Поскорее бы брат приехал... Может хоть он за этими двумя присмотреть сможет.       

***

             Яр уже прекрасно знал, что такое «ясо». Именно им он сейчас чистил рыбу на кухне городского дома Стража Эфара. Великолепную, жирную, толстую форель, глядя на которую и сырьем слюнки текли, а стоило представить, как будет она пахнуть и шкварчать в сковороде, обвалянная в мелко толченых орешках и травах, так и вовсе можно было захлебнуться. Рецепт подсказал этин Фрейго, повар замка. Каша к рыбе уже почти доварилась, но ей еще упревать в печи долго, а рыба — она горячей на стол ставится и не перетомленной. Поэтому Яр не торопился, ножик-ясо в его руках так и летал, напоминая о той, что подарила его.       Вошедший в кухню с дровами Кречет только хмыкнул: снова на лице его младшего друга эта мечтательная усмешка, значит, вспоминает ту свою горяночку, Кэлхо.       И ведь как он смущался первые дни, отправившись в школу Иннуата. Кречет сначала думал: с непривычки. А потом увидел этих двоих, о чем-то оживленно болтающих, услышал, как Яр шутливо называет девушку «ясо» — и понял: вот она причина.       Ох, сколько он вот таких смущенных улыбок и взглядов повидал... Знал, что, может, ничего из этого и не выйдет, первое чувство — оно такое, трепетно-мимолетное. А потому подтрунивал над другом беззлобно, особенно когда тот, намаявшись на учебе, доставал горшочек меда, «для головы», чтобы думалось лучше.       Кэлхо была на год старше, только, как и все горские девчата, выглядела младше своих лет. А в школе училась в одном классе с Яром. Причем, пришли они в школу эту одновременно. Яр, считай, из Ташертиса перевелся, ох и насиделся за уроками в первые месяцы, пока программу догнал! Оказывается, здесь как-то успевали проходить больше и быстрее. Кэлхо же перевелась из одной из горных школ, куда ходила раньше. Как она сама сказала, родители послали к родичам в долины, на людей посмотреть, себя показать, жениха приглядеть. Хорошо, девочка была умная и, кажется, тоже понимала, что симпатия симпатией, а что из этого выйдет — еще неизвестно. Кречет только диву давался, гадая, как в её хорошенькой головке столько правильности вмещается.       А вот Аэньяр... Кажется, его младший непутевый друг умудрился втрескаться по самые уши, которые у него так очаровательно краснели в присутствии Кэлхо. Так что отвлекать, отвлекать и еще раз отвлекать.       Сложив дрова у очага, Кречет как бы между делом подошел ближе.       — Йа-а-ар!       Вышло вполне себе мяукающе — сестренки бы оценили. И требовательно, вот точь-в-точь, как у дворового кошака, выпрашивающего кусочек вкусного.       Яр коротко зашипел: вздрогнул от этого кошачьего вопля и порезался отточенным на совесть ножом из эфарского булата. И возмущенно вскинулся:       — Вот не надо! Ты не голодный — кто последние пять пирожков с ливером сожрал и молоко все вылакал?       — Так, давай, я дочищу, а ты руки иди помой. Занесешь еще чего... — устыдился Кречет. — Но есть я все равно хочу!       — Ну, вот как только ты рыбу дочистишь, а я поджарю — так и сядем. Сестрички уже пришли? Динк снова спит, кажись.       — Да он все время спит, — фыркнул Кречет, сполоснув руки и берясь за рыбину. — Все бурчит, что как нехина Айлэно нет — его гоняют и хвост и в гриву, продыху никакого.       — Его давно уже нет, нехо Аилис волнуется, что...       Дверь распахнулась, внося на кухню свежий морозный воздух и почти обжигающее ощущение чужого огня, словно в дом вошел огромный костер с площади, да не догорающий, а как раз в самом пылу. Кречет от неожиданности взвякнул, тоже умудрившись порезаться, затряс рукой.       — Да что ж!..       — Ты рукой-то не маши, — сказал вошедший молодой горец, по виду может чуть постарше самого Кречета, очень похожий на нехо Эфара. Только светлые волосы золотились на солнце и вились мягкими кудрями точь-в-точь, как у Яра. А глаза были серо-карими, но не как у земляных, яшмовыми, а прозрачными, словно два темных мориона перед пламенем свечи.       — Простите, нехин, — вздохнул Кречет, сразу поняв, кто перед ним. — Сейчас, помою... Я Лито Ворон Кречет, если верить нехо Аилису — ваш будущий ученик.       — Из рода Воронов? — слегка возмущенно фыркнув, уточнил нехин Айлэно, внимательно рассматривая то ли ученичка, то ли нет. Парень-то выглядел уже взрослым, да еще и на голову повыше самого «учителя». Нехин, как и все в роду анн-Теалья анн-Эфар, был тонкокостным, невысоким и совсем не производил впечатления силы, когда закрывался наглухо.       — Ну, да, — Кречет и сам чувствовал себя перед ним неудобно.       Еще бы: хозяин вернулся домой, а тут кто-то на кухне возится, как у себя. Вон и Яр тоже притих, смотрит. И он стоит, дурак дураком, все руку никак не помоет, уже стол кровью заляпал.       Первым очнулся все-таки Яр, успевший помыть и перемотать палец платком. Кречету он принес миску с ледяной водой, чтоб остановить кровотечение — порезался тот гораздо глубже, непривычный к такому маленькому ножу да и к баснословной остроте горского булата.       — Суй давай. Простите, нехин. Мое имя Аэньяр Солнечный.       — Знаю, брат мне о тебе написал уже, — Айлэно подошел, не чинясь, слегка взъерошил его волосы надо лбом, улыбаясь. Потом нахмурился, внимательно глядя на миску и руки обоих.       — Покажи-ка порез, Лито.       Тот только вздохнул: треклятые правила, теперь так и будет ведь называть по имени. Но поправлять не стал, показал уже отмытую ладонь. Что что-то не так, он понял только по удивленно вскинутым бровям нехина и расширившимся глазам Яра. Глянул и сам и невольно присвистнул: вместо глубокого пореза была розовая полоска.       — Ой... — сказал Яр, бледнеющий на глазах. И пришлось ронять миску, чтоб успеть подхватить — только все равно нехин Айлэно успел раньше, зато теперь и вода выплеснулась на пол, и миска упала.       — Да уж, действительно, «ой», — с каким-то отчаянным весельем рассмеялся нехин. — Так, ученички, один миску поднял, меда нашел и горячего питья наколотил. Второй... — Айлэно крякнул, поднял Яра, еще бледного, как полотно, и понес на лавку.       Два раза повторять не пришлось, до Кречета дошло: выложился Яр, хотя еще даже не нэх. Это ж какой силищи после лекарь будет! Так что за медом, белым, и бальзамом не пошел — побежал.       Вернулся как раз когда нехин, сидя рядом с Яром, держал на его лбу ладонь, видимо, подпитывая таким образом, и говорил:       — ...нет, не у меня. Ты же водник, это и слепой углядит. А раз такие всплески выдаешь, еще ни силу не приняв, ни посвящение не отплавав, надо тебя научить сдерживаться. Ну, или хотя бы чуять, когда плеснуть готов. А это тоже не у меня, увы, «окрас» твой я чую, силу тоже, но и только. Но есть у меня на примете человек, что сумет тебе помочь. Если согласится. Все-таки, ты ж парень.       — А что, это плохо? — осторожно спросил Кречет, присаживаясь рядом и поднося к губам Яра плошку с наведенным питьем.       — Что именно? Выплески вот такие? Да, плохо. Надорваться легче легкого, перегореть, и в шестнадцать никакого принятия не будет. Чего я себе простить не смогу, если случится, поэтому придется кэтэро Даано уговаривать.       — Нет, что Яр — парень, — пояснил Кречет, следя, чтобы тот глотал аккуратно, потихоньку.       Нехин чуть приподнял подростка на руке, чтоб было удобнее поить.       — Нет, что ты. Не плохо, просто кэтэро обычно только девчонок учат, преемниц себе.       И, видя непонимание в глазах обоих, пояснил:       — Знахарки. Кэтэро — знахарки по-равнинному.       Вот тут до Кречета и дошло. Слышал он о таких умелых женщинах, которые одними наговорами да травами порой делают такое, что и иным нэх-лекарям не снилось.       — Ой.       — Вот тебе и «ой», — усмехнулся Айлэно. — Говорят, что искусство кэтэро только женщинам подвластно, но нам же и не надо все. Только чтоб силу придерживать тебя научила. Надеюсь, согласится.       — А со мной что? — помедлив, все-таки спросил Кречет.       — Как называть-то тебя, ученик? — прищурился нехин, и глаза под золотистыми ресницами полыхнули по-рысьи.       — Кречетом, — откликнулся тот, с облегчением поняв: и признали, и непонравность данного при рождении имени осознал его все-таки учитель.       — Кречет, значит, — несколько секунд Страж обдумывал это имя, потом тряхнул головой, улыбаясь: — Подходит. Ладно, посиди тогда с малым, а я с рыбой закончу. Каша-то, чую, скоро совсем дойдет.       — Да я сейчас сам... — слабо пробормотал Яр, заворочался, пытаясь подняться.       — Сам с усам. Лежи уж, торопыга. Вот как в Оке искупаешься, так сам и будешь, — беззлобно и легко-легко хлопнул его по лбу ладонью Айлэно, укладывая снова на лавку, на колени Кречету головой.       Каша с рыбой удались на славу. На запах даже Динк приполз, радостно сощурился, увидев учителя. А уж сестренки, прибежавшие к концу обеда, и вовсе у того на шее повисли, затискав.       — Рысь-рысь! Кысь! — развопились на два голоса. — Вернулся!       — Рысь? — переспросил Яр, уже сидевший за столом более-менее самостоятельно, хоть и опираясь на стену.       — Ай, не слушай их, — смешливо махнул рукой нехин. — Хотя они и правы. Зверь у меня самый что ни на есть владетельный.       — Ой, а ты думаешь, почему дом Стража так кличут? — захихикала Айка.       — Кошачий дом! — вторила ей Тина. — Одни кошачьи кругом.       — Только Кречет птичка! — закончили они хором, как это часто водилось.       Нехин окинул нового ученика внимательным взглядом, хмыкнул, но промолчал. Не мешал невольно воцарившемуся с его возвращением уюту, странно зыбкому и одновременно надежному. У него и прозвище было — Крепь, как рассказали растрещавшиеся сестренки. За то, что, оказавшись в шахте в момент обвала, спас всех, на голой силе камни сплавив.       Он и дома так делал. В смысле — сплавлял все воедино, делая монолитным и нерушимым, на века. Теперь и Яр, и Кречет понимали, почему шебутные кошаки жили тут. Какой же кошак от теплого уютного местечка откажется, которое таким всегда будет? Айлэно и Кречета мигом в этот дом вплавил, приказав переселяться с лавки на кухне, около которой были небрежно брошены дорожные сумки, наверх. Раз — и есть своя комната. Свое место, свое дело, на которые нехин тоже был щедр.       Щедр настолько, что время до Перелома промелькнуло вообще незаметно.       

***

             Аэньяр сам нашел Амариса за день до праздника Перелома зимы. Он уже знал, отчего несчастный нехин места себе не находит.       — Я вас познакомлю, — заявил он, врываясь в уютное тепло Учебной, где Амарис прятался ото всех и вся, валяясь на шкуре перед пляшущим в очаге пламенем. Хоть нехин и обещал быть воздушником, это место его успокаивало.       — Нас? — Амарис приподнялся и сел, ероша светлые, как у отца, волосы.       — Тебя и Янтора. Если он придет на праздник, конечно.       — Ты издеваешься, — нехин поглядел на него, насупившись. — Да я как раз этого и боюсь!       — Я абсолютно серьезен. Предпочитаешь продрожать всю жизнь, не зная, чего ждать от древнего духа Стихии, который помнит эту землю цветущей равниной Танцевального поля?       — Да как ты не понимаешь, — уже всерьез обиделся Амарис. — Я не на бой выйти боюсь! Я опозориться боюсь!       — Чем? — Яр фыркнул, отметая это смехотворное заявление. — Давай, расскажи мне.       — Род опозорить боюсь! Экор победил... А я? Я-то не Экор!       — Ты дурак! — в сердцах высказался Яр, отметая сейчас титулы и все такое, как несущественные. — Первый раз плясать выйдешь, что ли? Или ты — первый? Или ты думаешь, что никто из горцев, за Янтора отплясывавших, не знали, что им сыграть в кругу? Тьфу, не так даже... Сейчас, погоди.       Он прикрыл глаза, вспоминая прочитанное.       — «Когда я впервые выходил в круг на Перелом зимы, вернее, когда я шел к Иннуату в тот день от Эфар-танна, у меня подгибались колени и в животе булькало, как в бурдюке со сквашенным молоком. Я не мог себе представить, как выйду в круг и... Там же петь надо, а я... не певец я, и голос тогда как раз ломался. В общем, шел я как на казнь, предчувствуя скорый позор. А едва ступил за ворота Иннуата, это случилось. Нет, мое место сам Экор не занял, я просто представил себе вместо богатого города — жалкую ата-ана, люди которой боятся горных троп и уже давно голодны, но протягивают мне сейчас самое лучшее, что было у них в доме. Это не нехин Аэно идет по улицам Иннуата, а тот единственный, кто не побоялся ответственности. Кто твердо решил победить — любой ценой.       Позже, много позже я нашел того, кто плясал в кругу стланика до меня. И спросил его — что он чувствовал, идя к нему? И Темо рассказал мне мои же мысли. Нет „здесь и сейчас“. Беря в руки охотничий нож, надевая праздничную одежду, ты шагаешь в прошлое. Ты и есть Экор. А тот, кто встанет против тебя в кругу — и есть злобный удэши, даже если вы всю жизнь были соседями и друзьями».       — Знаешь, я зря в библиотеку особо не заглядывал, — помолчав, тихо сказал Амарис. — И дневники эти не читал... Спасибо, Яр.       — Это ему спасибо. Аэнье. А у тебя все получится, я уверен, — Яр хлопнул друга по плечу и встал. — Идем, обедать пора. С вечера поститься будешь, а сейчас надо поесть. Нехин Айлэно и Кречет уже пришли.       

***

             К городу шли в молчании, даже младшие попритихли, устроившись на руках у Кречета и Айлэно. Яр искоса поглядывал на Амариса и прятал улыбку: по лицу наследника было видно, как действует на него приближение города. Именно так, как описал когда-то Аэно. Была в этом странная, неподвластная нэх магия древнего-древнего ритуала, строго блюдущегося уже добрые две тысячи лет, если не больше. Яр намеревался выспросить точнее, но вряд ли даже нехо знал, сколько именно поколений насчитывает его род. Тысячи. Книги Рода ведь не с Экора писать начали. Значит, надо спросить Янтора. Уж он-то наверняка знает и, Яр почему-то не сомневался, придет. Не в круг, нет — это все-таки слишком, даже для удэши. Ну, Яру так думалось. А вот на праздник — обязательно. Потому что на Перелом нельзя остаться непричастным, никому. И, опять же, погреться у костра... Покосившись на Кречета, Яр постарался спрятать улыбку: не заметить, насколько тот предвкушает второй свой танец, было невозможно.       Он знал: старший друг попросил Кошаков, если что, взять с собой одеяло. И запасные штаны. Сапоги-то с сорочкой и уной всяко уцелеют, он собирался плясать в одних штанах, хотя и ворчал, что жалко же — праздничные, расшитые знаками рода — вороньими перьями, сестренки неделю старались, черными нитками вышивали, чтобы шел, как полагалось.       Но костер и пляска будут потом. А пока Яр, смеясь, одергивал Кречета, опять шального, пытающегося сунуть нос, куда только можно: и на каток, хотя коньков не было, и к танцующим, и в обязательную снежную крепость забраться — в общем, набраться огня, сколько только получится. Вон как залихватски по льду скользит, разогнавшись.       Нет, пусть набирается, конечно, но в меру же, а то... А то Яру, наверное, переобщавшемуся с кошаками, уже мерещится всякое: шерсть там огненная дыбом, хвост трубой... Какой такой хвост у Кречета?! Какая шерсть? Но на память приходили мельком виденные огненные когти, и сомнения снова заставляли чесать в затылке: птичка, говорите? Не потому ли Айлэно так усмехался? Но крылья-то крылья — не примерещились же в прошлый раз? Не примерещились, их все видели.       Потом Яр увидел его — Янтора! — и потерял из виду Кречета, потому что во все глаза смотрел на горца в яркой праздничной одежде, ничуть, вот ничуточку, ничем, кроме глаз, не напоминающего того страшного до перехваченного дыхания удэши в белом, каким тот показался в последний раз. В одном Янтор себе не изменил — знаков рода на его одежде не было. Яр пробрался через толпу, стараясь не потерять его из виду, но удэши, казалось, никуда не собирался исчезать, приветливо улыбнулся ему:       — Айэ, Эона.       — Айэ, Янтор, — поздоровался Яр. — А можно с тобой кое-кого познакомить?       — Познакомь, только позже, смотри, сейчас в круг уже пойдут, — Янтор подмигнул ему, смешливо прищурился на облаченного в белое горского парнишку, чуть постарше Амариса.       Яр и сам уставился на него, стараясь не пропустить миг преображения. И — вот оно! Горец шагнул за сплетенные ветви стланика и искрянки и перестал быть человеком. Так же как Амарис — собой. Не было там, в кругу, никакого наследного нехина — был горский мальчишка, удачливый охотник и отчаянный, до последней капли души отчаянный воин, идущий на свою самую важную битву. И пусть голос срывался, немного, почти незаметно, но звучал чисто, словно хрустальный рог.       — Пред Небом и Землей, Водой и Пламенем, я, Экор, сын людей, вызываю тебя на поединок!       И смех, раздавшийся в ответ смех удэши заставлял вздрагивать, будто и впрямь там — а не тут, рядом — страшное и древнее. Яр на всякий случай даже покосился, но нет: Янтор стоял, заложив руки за спину, тоже любовался преображением бойцов.       — Это вправду было?       — Люди многое забыли, но кое-что помнят даже слишком хорошо, — проворчал удэши, прислушиваясь к хулительной песне и слегка хмурясь, хотя глаза его искрились смехом.       — Ну что поделать, — в тон отозвался Яр. — Янтор... А сколько времени с тех пор прошло?       Спросил — и замер, боясь услышать снова пространный, значащий все и ничего разом ответ, глядя, как в первый раз скрещиваются лезвия ножей.       — Много... Я не считаю года, Эона. Считают люди. С тех пор утекло полных три тысячи весен.       Звенели клинки, срывалось дыхание бойцов.       — Он был изранен так, что я... вспомнил... — Янтор замолчал, не отрывая взгляда от увитого алыми ленточками Амариса. Потом продолжил: — Впрочем, сражался он, как горная рысь — отважно и без страха, и умудрился ранить меня. Наша кровь смешалась, и я подумал, что это знак Стихий. Перевязал, завернул его в свой чампан и отнес в то место, что стало мне домом. И три дня выхаживал, отпаивая травами и диким медом.       Яр молчал, хотя на языке отчаянно вертелось, грозя слететь с губ «А где это?». Где дом Янтора? Вместо этого он спросил:       — А потом? Когда Экор очнулся?       — В день нашей схватки Экору исполнилось шестнадцать зим. Моя кровь подарила ему единение со Стихией. Когда он спустился с гор, он был уже нэх. Еще несколько лет он приходил ко мне учиться. А потом мы поднялись на Птичью, и я едва не поседел, когда он прыгнул вниз, — в голосе удэши прозвучало что-то такое... человечное, странное, должно быть, для существа его вида. Может быть, именно таким тоном говорил Хозяин неба о своем младшем сыне, когда тот, будущий Страж Эфара, в детстве сунулся в костровой круг?       — Это было первое посвящение, да? Он ведь полетел?       Экор наконец вывернулся, как-то поднырнул под занесенную руку, повалил удэши на истоптанный снег. Бой был выигран, как и все три тысячи боев до этого. Как и самый первый. И люди молчали, слушая последнюю, срывающуюся от усталости и напряжения, но все равно полную ликования песнь.       — Конечно, Эона. Он полетел. Люди видели его полет и назвали Аматэй. С тех пор в роду анн-Эфар сыновей называют так, чтоб первая буква имени совпадала. Иди, поздравь Амариса. Он справился. Весна будет хорошей.       — А ты не уйдешь? — Яр поднял голову, внимательно глядя в лицо удэши. — Я хотел тебя с ним познакомить.       Янтор думал пару минут, и у Яра вспотели ладони и сильно-сильно забилось сердце.       «Не уходи опять, ну пожалуйста!» — мысленно взмолился он.       — Хорошо. Буду ждать вас во-о-он там. Что-то мне жареного мяса вдруг так захотелось...       — Спасибо! — радостно подпрыгнул Яр и побежал к Амарису, которого уже поздравляли, и семья, и горожане — впрочем, наравне с его противником.       Он тоже крепко хлопнул по спине друга, обнял его:       — Вот видишь! Я же говорил тебе — ты настоящий Экор! Пойдем, я хочу тебя познакомить кое с кем!       Еще не отдышавшийся Амарис не стал спорить — просто не понял, наверное. Махнул отцу, выдохнул длинно, шагая рядом — и остановился, как вкопанный, увидев, куда они идут. Кажется, бой что-то показал ему. Что-то, из-за чего он во все глаза уставился на Янтора и аж заикнулся:       — Йя-ар...       Тот же тянул его за руку, словно упрямого жеребенка за недоуздок:       — Идем! Ну же!       И — утянул-таки.       — Айэ, Янтор, — тихо сказал Амарис, очутившись рядом с удэши. До одури похожим на человека, с аппетитом жующим мясо, от чего и не поймешь — то ли спокойней, то ли еще страшнее.       Удэши пришлось поторопиться, чтобы прожевать откушенное — никуда не денешься, даже ему не под силу было внятно говорить с полным ртом обжигающе-острого, сочного мяса.       — Айэ, сын славного рода, — усмехнулся он. — Эона, принеси-ка нам квасу, в горле жжет — спасу нет, хоть на гору беги, снег жевать.       — Сейчас! — тот умчался к столам, оставив Амариса стоять, мучительно краснея и не зная, что еще сказать и куда деть руки. Не рукоять же ножа сжимать, это как-то... Некрасиво. В данной-то ситуации.       — Хорошо плясал, Амарис, — меж тем сказал Янтор, сгреб с жаровни, рядом с которой стоял, деревянную палочку с поджаристым куском мяса, почти силком всунул в руку подростка. — Подкрепись теперь. Раздели со мной пищу, сын людей.       — Дайомэ, — только и смог сказать тот, на большее не хватило.       К тому моменту, когда вернулся Яр с кувшином и стаканами, Амариса можно уже было смело сажать в ближайший тихий уголок и отпаивать бальзамом — состояние было, что надо. Не каждый день будущему нехо сам Янтор дружбу предлагает.       — Ага, — только и сказал Яр, снимая с пояса маленькую, на десяток глотков, фляжку — ее ему подарил Айлэно после того выплеска, чтоб, если что, мог немного поддержать силы, дождаться помощи. И друга принялся поить из своих рук — не был уверен, что тот не уронит.       — Ты вот чего ему такого наговорил, Янтор?!       Удэши только посмеивался, Амарис послушно глотал, уже даже не удивляясь такому панибратскому обращению с могучим духом. Он сегодня бы уже ничему не удивился.       — Вот вы где, — вынырнул к ним из толпы, собравшейся вокруг столов, нехо. — Идемте, вот-вот костер зажигать. Айэ, Янтор.       Последнее он сказал, бросив на него один-единственный внимательный взгляд. Раз поняв, кто перед ним, Аилис уже не мог обознаться.       — Айэ, нехо Аилис, — кивнул тот, выказывая подобающее владетелю майората уважение. — Идемте, пляска сегодня будет знатная.       И снова улыбнулся так, что поневоле становилось ясно: что-то он знает, неподвластное обычному человеческому пониманию.       Немного отошедший после бальзама Амарис вцепился в рукав Яра, тряхнул:       — Эона?       — Я тебе завтра расскажу, честное слово! Пойдем, начинают!       Потому что разложили уже шкуру для танцоров, уже взялся за кремни нехо Аилис, высек первые искры, полыхнул костер — высоко, ярко! Промелькнул под звон онни Кречет под руку с одной из сестренок — Яр не рассмотрел, Айкой или Тиной, проскочил Динк со второй. Зато высмотрел в толпе свою Кэлхо, на секунду оробел и почувствовал легкий толчок ветра в спину. И подошел, протянул руку.       — Я уж думала, ты не придешь, а танцевать хочется! — звонко рассмеялась та. — Пошли!       И закружила, завертела пляска, рассыпались хороводы на пары, снова ложились на плечи чужие — но словно родные — руки, увлекая в общий танец. И собирали, впитывали людское тепло огневики, чтобы в костровом круге отдать, выплеснуть в землю, в небо, в людей.       Когда прогорел костер, Яр замер вместе со всеми, сжимая ладонь Кэлхо и жадно глядя, как пересмеиваются кошаки, скидывая верхнюю одежду, как сосредоточенно стягивает сапоги Кречет. Айлэно сегодня не собирался выходить на угли, наплясался в других местах, отдал эту честь ученикам. И те не подвели: стоило им ступить на костровище, как сила вокруг так и хлынула. Шагнул вперед Динк, шагнул Кречет, шмыгнули сестренки...       И Яр открыл рот, не понимая: а где крылья Кречета? Почему вместо этого у него полоска огненной шерсти вдоль хребта дыбом становится, а пляска, сначала шедшая мирно, вдруг полыхнула, да так, что глядеть больно? Почему Динк с Кречетом друг вокруг друга кружатся, оттеснив сестренок к краям костровища?       Народ замер, тоже понимая: что-то особенное происходит в кругу. И в этот момент все звуки перекрыло:       — Арай, арай! — словно сигнал для танцоров.       Яр и не оглядываясь мог сказать, кто его подал. Кто первым начал отбивать ритм громкими хлопками ладоней, тут же подхваченный сотнями рук и голосов:       — Арай! Арай! Айэ!       И как подхлестнуло: бросились друг к другу, сцепились, что два кошака, только искры во все стороны. Но все-таки именно в танце, не в бою, когти на руках хоть и вспыхнули, но ни разу не коснулись ни кожи, ни даже рукава. И сестренки вокруг замельтешили, то одного поддерживая, то другого, глазки строя.       Чего никто не ждал, так это того, что Кречет начнет теснить Динка. Тот и сам, кажется, растерялся, а потом начал потихоньку поддаваться, уже под чужую пляску перестраиваясь. И последние угли бил именно Кречет, гордо вскидывая голову, радуясь победе.       А потом носом вперед в пепел и рухнул.       Упасть ему не дали сестрички: успели подхватить, но переполоху Кречет наделал изрядно. И никто не видел, когда и как ушел с площади Янтор, довольно усмехающийся — славная была пляска. Славный зверь народился.