Делай, что должно. Легенды не умирают

      Уроки Яр отсидел с трудом. Противная липкая слабость уходила медленно, он пролежал пластом два дня, пока не начал хоть немного шевелиться и соображать. На третий получил заслуженную, но все равно обидную головомойку ото всех подряд: от Кречета, от Айлэно, от сестричек и Динка. Но только вздыхал, даже не пытаясь оправдываться. Ну в самом деле, не понял, не почувствовал выплеска, просто ведь пожелал выздоровления — и все!       Они это понимали, но переволновались за него изрядно. Особенно стыдно было перед Кэлхо. Девочка заходила к нему, проведать, принести задания и помочь с уроками, чтобы не сильно отстал. С гневной отповедью, полученной после дурацкого приглашения на прогулку, это вязалось слабо. С другой стороны... Яр уже не знал, что думать, окончательно в себе запутавшись. За что получил еще один подзатыльник от Кречета, но уже куда более легкий, для прочистки головы, как тот выразился.       Сам Кречет, как только Яр встал, убежал из дома и появлялся там только из-за друга или поесть. Особенно поесть. Кошаки только понимающе хмыкали, глядя, как тот уписывает огромные порции, щурились заинтересованно. Объяснялось все просто: Кречет решил перебрать роллер, неведомо уж по какому разу. Но теперь он не просто до волоска выверял механизм, нет. Раскладывая запчасти на земле, он выкладывал костровой круг и плясал, плясал до упаду, вот странно — горя только жарче. Будто что-то рвалось из него на волю.       Мастер Палеу не мешал, но внимательно следил: плясал Кречет на широком заднем дворе его мастерской, не делая тайны из этого действа. А потом скрупулезно перепроверял детали: не повредил ли им Огонь? Не повело ли? Не обнаружились ли ранее скрытые в металле каверны, трещины?       Ничего подобного: Кречет будто нутром чуял, что и как надо, доводя и без того безукоризненно послушный его руке роллер до совершенства. И только хитро улыбался, когда Яр спрашивал: «А потом что?»       — А потом — покатаю, — обещал. — Если хорошо учиться будешь!       И смеялся, глядя, как разгораются глаза младшего.       Появление родной тетки привело Яра в замешательство. Он чуял, что чего-то она недоговаривает, не просто так завернула, сделав крюк в шесть дней пути, в Эфар-танн. Но отложил на потом, засыпал Илору вопросами, не отлипая несколько часов кряду. Та и сама не отпускала, все ерошила отросшие волосы, обнимала, тискала, прислушиваясь к чему-то. Водница — и чуяла родственную ей силу, слишком большую для не вошедшего в возраст подростка. Но рядом с ней Яр как-то почти зримо успокоился. И пришедшую в дом Стража седую горянку встретил, как полагается, даже поприветствовал правильно. Айлэно мог не стыдиться воспитанника.       Кэтэро Даано первым делом осмотрела его, как пациента, а не ученика. Напоила какими-то травами, улыбнулась вороху вопросов о них и кивнула:       — Буду учить.       Но сперва учиться предстояло даже не ее лекарскому искусству, а горскому наречию. Потому что Даано на всеобщем говорила с чудовищным акцентом, а понимать друг друга было важнее всего.       Времени у Яра не осталось вовсе: с утра до обеда была школа, где домашние задания они с Кэлхо умудрялись выполнять прямо на переменах, с обеда — занятия с кэтэро, заставлявшие работать голову на полную, потому что очень не хотелось посрамить память предка, да и подвести Айлэно тоже. А еще хотелось удивить Янтора, заговорив с ним на горском наречии, когда появится. Хотя Яр не был уверен, что в отношении удэши Воздуха вообще возможно это сделать. Янтор казался всеведущим.       Сейчас, после прибытия нехо Аилиса, он, кстати, запропастился куда-то. Да и Айлэно ходил какой-то встревоженный... Яр спросил, в чем дело, но тот только отмахнулся, мол, дела, Совет и все такое.       А потом стало ни до чего: Кречет закончил с роллером. И, торжественно сверкая глазами, потащил его из города, наверх, где от замка к Иннуату вел практически единственный на многие дасаты* вокруг участок прямой ровной дороги. Его проплавили, выгладили до чистого камня силами Стража и его учеников. На такой можно было не бояться, что роллер пойдет юзом на льду или укатанном снегу. Правда, от замка дорога вела с изрядным уклоном, пешком или верхом это было не так заметно, а вот на роллере...       — Кречет, только поосторожнее!       — Да не волнуйся ты! — шало смеялся тот, скидывая уну. — Лучше Кэлхо вон успокой!       И подмигивал так, что у Яра сердце заходилось от понимания, что Кречет попросту пьян собственной силой. На холодном ветру пылал так, что аж руки горячие были. И в то же время Яр чуял: себя он контролирует. Невероятным усилием воли, выплескивая все в слова, в резкие жесты, но не давая сорваться самому главному.       Кэлхо гарцевала рядом на Ласке и точно тревожилась за них. Почему согласилась поехать сегодня — Яр не понимал. Но согласилась, и теперь крепко сжимала в тонких пальцах поводья, глядя на них огромными глазами. Пришлось в самом деле успокаивать. За этим пропустил, как Айлэно кивнул, нехотя отошел в сторону. Ради такого он даже дела свои неимоверно важные забросил на пару часов: тоже волновался за ученика.       Кречет не оглядывался. Он вообще уже был там, на дороге. Роллер взревел так, что Ласка испуганно всхрапнула, и в этом реве тоже слышалось торжество пламени — как только искры из-под колес не брызнули.       И Кречет полетел.       Никак иначе Яр это описать не мог: роллер действительно летел над дорогой, окутанный горячим воздухом, слившись в одно целое с седоком. А потом за спиной Кречета распахнулись огненные крылья. Все шире, шире... Яр моргнул. Нет, не за спиной: это над роллером летел, вытянувшись в струну всем телом... Крылатый кот?!       Собравшиеся в полном обалдении смотрели на этого невиданного доселе зверя, сочетавшего черты и горной рыси (видимо, не прошло бесследно восхищение Аэньей, да и учитель добавил), барса (это уже, должно быть, было что-то сугубо его, внутреннее) и кречета. И только Айлэно усмехался почти довольно, щурил рысьи глаза и следил за крылатым зверем, стремительно летящим рядом с роллером. Не зря он чуял что-то в ученике, что их роднило больше, чем Стихия.       Кречет затормозил у самого города, эффектно сбросил скорость, развернув роллер почти задом наперед — как только не упал. Взвизг шин по камню был слышен даже сверху, и можно было без труда представить, как сияет лицо огневика.       Обратно он ехал уже не так быстро, откровенно наслаждаясь. Крылатый кот горделиво восседал за спиной хозяина, но когда подъезжал уже — не утерпел, встал на задние лапы, упираясь Кречету в плечи и топорща перья. Любопытный, задиристый и гордый — вот что читалось по морде крылатой зверюги. Яр подскочил к ним первым, с трудом сдерживаясь, чтобы не верещать восторженно:       — Кречет! Как его зовут?! Красавец какой! Крылатый!       — Коготь! — с гордостью отозвался тот. — Угадал Белый.       Кошак, заслышав свое имя, заинтересованно повел ухом. Яр рассмеялся.       — Можно его погладить?       — Можно, конечно, — Кречет был само благодушие. Неудивительно, после обретения-то выстраданного зверя.       Кто он — и сам не знал. Не встречались раньше подобные звери ни в сказках, ни в былинах ни одной земли этого мира. Этот пернатый кошак был единственным в своем роде. Словно бы напоминание о легендарном крылатом дракко, который так часто встречался на барельефах Фарата.       Кот боднул протянутую к нему ладонь Яра, позволил провести по своим рысьим ушам с роскошными кисточками, по мощному загривку и заурчал-запотрескивал от того, что почесали между основаниями крыльев.       — Все, — блаженно протянул Кречет. — Вот теперь я — полный.       

***

      После феерического обретения Кречетом своего крылатого зверя жизнь снова устаканилась, потекла ровно, хоть и очень быстро — только успевай выгребать в течении. Яр уставал не так телесно, как просто отказывалась работать голова, в которой с гудением пчелиного роя укладывались в память новые слова, понятия, фразы. Кроме языка кэтэро Даано учила его тому особенному горскому этикету, без которого своим в ата-ана не стать. Именно что горскому, долинники все же придерживались его не столь строго. Жила она в доме Айлэно, до обеда уходила по своим делам — ее приглашали помочь, посмотреть, поправить пошатнувшееся здоровье и в Иннуате, и в окрестных поселениях. Яр пока не знал, но первым делом кэтэро Даано шла в Эфар-танн, где «зашептывала» рану нехо, отпаивала его своими особыми травами и мазала горскими снадобьями. Лечение давало свои плоды — нехо уже поднимался, находил силы, чтобы уделить внимание не только семье, но и делам.       Необычное случилось на пятый день по возвращению нехо с Совета. Ничто не предвещало: утро было ясным, холодным и кристально-чистым. И горы были спокойны, спали под снегом и не торопились просыпаться — весна была еще далеко. Тем страшнее было, когда в домах задребезжали стекла, заплясала на полках посуда, сдвинулись тяжеленные столы и лавки. Колебания земли уловили все, и Айлэно вылетел из дома, словно выкинутый под зад ногой из уютного логова рысь: шерсть дыбом, глаза круглые! Самое странное для Стража Эфара заключалось в том, что признаков землетрясения не было никаких. Обычно-то такое хорошо чуяли животные, а тут тишина, ни одна собака не побеспокоилась, овцы не блеяли, птица орала не громче обычного. Да даже земляные нэх, которые в Иннуате жили, два человека — и те не пришли с докладом заранее. А ведь обязаны были учуять и предупредить!       Что происходило, никто не понял. Горы будто вздохнули, заворочались, потянулись, как просыпающийся человек, сонно-лениво, как-то нехотя. Где-то треснула стена, в паре домов перекосились крыши — но на этом, по счастью, все и кончилось, никто не пострадал. Хотя по склонам, наверное, немало обвалов сошло, но об этом поди еще узнай, пока горцы не явятся. Вот только что отвечать им, когда придут с вопросами, Айлэно не знал.       Он собрался и выехал сразу, не дожидаясь, пока с гор спустятся люди. Где-то могла понадобиться его помощь. Пока что он хотел только объехать окрестные ата-ана, но не успел добраться даже до замка, чтобы предупредить брата. Вернее, именно до него он и добрался, как раз спешивался во дворе, когда ворота распахнулись сами собой, словно от согласного усилия четырех стражников. Которые, к слову, выглядели так, будто их по головам пыльным мешком огрели: не было на дороге никого! Только что — пусто было!       А стоявшая в проеме ворот женщина оглядывала людей сонно-прищуренно.       Она ничуть не походила на обычную горянку. Да хотя бы уже тем, что ростом с ней не мог бы сравниться никто из горцев, и прибавляла его даже на вид тяжелая корона из маслянисто-черных кос в руку толщиной. Мощные бедра и груди подчеркивала странная одежда с длинными широкими рукавами и высоким поясом, богато украшенная драгоценными камнями и вышивкой золотом.       Айлэно сориентировался первым. Просто потому, что когда накатило мощной, выбивающей дыхание из груди силой, вспомнил, как уже задыхался так, в первый раз встретив удэши.       — Добро пожаловать в Эфар-танн, — поклонился он. И по наитию договорил: — Матерь Гор.       — Айэ, тэйно, — она улыбнулась. На удивление, голос оказался приятным и негромким, только гулким, словно звучал из пещеры. — Акмал мэ.       Всеобщего она не знала или же знала плохо, говорила на архаичном даже для горцев диалекте, так что Айлэно понимал с трудом. Но понял главное: спешить незачем, беды от того, что древнейшая удэши Земли пробудилась, не случилось.       — Вас... позвал Янтор? — с усилием подбирая слова, спросил он.       — Ветерок разбудил, да, — она кивнула. — Присмотреть попросил за своими детьми.       «Ветерок», надо же. Это Янтор-то! Айлэно постарался спрятать невольно появившуюся улыбку.       — Мы рады, — честно сказал он. Потом спохватился: — Горы... Люди в порядке?       — И пути тоже. Поправить недолго было. Веди-ка к брату, поглядеть хочу, под чьей рукой нынче Эфар цветет.       — Идемте, — согласился Айлэно и пошел первым, показывая путь.       Люди смотрели вслед древней удэши с изумлением и уважением. Янтор... К нему успели немного привыкнуть, в городе на празднике его видели почти все. Но во многом этому способствовали поединки на Перелом, каждый волей-неволей представлял себе, каков он, Отец Ветров. Матерь Гор же потрясала воображение.       Нехо Аилис, увидев её на пороге своего кабинета, в первые мгновения онемел. Потом торопливо поднялся, поклонился, забыв о том, что резко двигаться еще не стоит. Она же просто подошла и обняла его, бережно и очень осторожно, что с ее немалой силищей было непросто. Да и нехо рядом с ней смотрелся... ребенком. Тоненьким хрупким подростком, не достающим макушкой даже до плеча этой гигантской женщине. А уж выражение лица его, когда разом перестало болеть в груди, было просто бесценно. Особенно когда над ним заворковали, словно над тапи с помятым крылом:       — Дитятко, не торопись, надо же, какой ветерочек теплый.       Нехо онемел повторно: на его памяти так с ним... Да только родная мать и обращалась, в далеком-далеком, полузабытом детстве.       — Дайомэ, — выдохнул растерянно.       Было так странно принимать заботу от удэши, и не просто заботу — мягкую, материнскую ласку, какую-то щемящую нежность. Нерастраченную, неотданную собственным детям и изливаемую сейчас на слабого человека. Эпитет «безумная» к Акмал подходил тоже — было бы странно, если бы она осталась полностью в своем уме за тысячи лет затворничества. Но это безумие было... мирным? Как у одинокой старухи, к которой пришли чужие дети, и она принимает их за своих, то ли бывших, то ли выдуманных. Но в этих мыслях Аилис не признался бы никому и ни за что. Он слишком рано потерял родителей, чтобы не желать сейчас этой заботы и ласки. И ведь Айлэно, его Лэн, любимый младший братик, тоже обласканный Акмал, жадно впитывал ее прикосновения, ее нежность, ее силу. Как же ему, наверное, было тяжело после смерти родителей... Понимание этого всей полнотой обрушилось на нехо Эфара только сейчас. И он был искренне благодарен за то, что Акмал была рядом.       Потому что, видят Стихии, именно сейчас эта поддержка, это ощущение ласковой мощи было как никогда важно им обоим. Слишком страшные вести приносил ветер — те, которые не доверяли и телеграфу. Вести о смертях. Вести о стычках и засадах. После вести о найденном доме, в котором «воспитывали» подростков-нэх, Аилис чуть не сорвался, искренне намереваясь хоть на один вечер забыться, наглотавшись вина и уснув. В итоге же обнаружил, что затискал всех троих сыновей до полусонного состояния, словно выплескивая всю накопившуюся любовь и страх на них, а после подхватил жену на руки и унес в свою спальню. Акмал, незримо приглядывавшая за ними, благословила, улыбаясь: такому теплому ветерочку, а иначе она Аилиса не называла, нужны еще дети. Много детей. И с ее помощью его мудрая жена их выносит. Девчонок, мальчишек ему, пожалуй, пока хватит. В Эфаре они вырастут спокойно, здесь и люди, и нэх не изменили древним заветам. Вне же него...       Вне шла война. Что хуже всего — война незримая, тихая, прячущаяся под внешним благополучием. Куда там войне с искаженными, когда все на виду, когда все одним фронтом, плечом к плечу!       Люди воевали с нэх.       Нэх воевали с людьми... И старались беречь их, как могли. Было слишком много непричастных, даже не подозревающих о происходящем, просто живущих своей жизнью. И при этом им нельзя было доверять. Любой мог внезапно оказаться отравлен злобой и страхом. А нэх было слишком мало. Даже с учетом всех древних семей, даже с учетом тех, кого они знали и были уверены, что не предадут — слишком мало.       А ведь требовалось перехватить все важные посты, убрать людей оттуда, где они могли нанести непоправимый вред, поддержать абсолютно растерявшуюся молодежь, не дать окрутить и её. Эту самую молодежь следовало нещадно учить. Потому что что-то умели только дети древних родов. Все, кто не принадлежал им или не имел покровительства, были недоучками. Это приводило в ужас, но ужас конструктивный: нэх не умели предаваться унынию и сидеть сложа руки. А тем, кто умел — не давали внезапно возникающие из небытия удэши. Янтор ураганом пронесся по землям Аматана и Ташертиса, пусть и незримым для обычных людей, но явным для нэх.       И ветер приносил все новые и новые вести...       

***

      Белый гнал роллер по направлению к Фарату. На душе было пакостно: события последних дней даже его приводили в уныние. Радость от того, что родители наконец-то вспомнили о сыне и вместе с ним делали общее для всех нэх дело, омрачало это самое дело.       Подумать только: люди, ненавидящие нэх. От этой злобы и ненависти во рту стоял устойчивый привкус железа, будто губу разбил и крови наглотался. Белый до сих пор испытывал желание отплеваться, с той самой ночи, когда поймал в своей мастерской одного из подсобных рабочих, занятого порчей оборудования. И ладно бы просто выводил из строя... Нет, он хотел убить. Хотел, чтобы поднятая на тросах машина рухнула на мастера. Да даже от земляного после такого только мокрое место и останется!       В голове не укладывалось, точнее, как раз укладывалось — словно последние кусочки головоломки встали на место, явив такой мерзости картинку, что разум принимал ее с трудом. За что с ними так? За то, что берегли и хранили этот мир для них же — для людей?! А стоило ли? Белый гнал от себя такие мысли: стоило! Они все смогут исправить и отныне не уступят своих позиций. Стихии не зря поставили нэх выше, дали им власть и силу управлять. Значит, так тому и быть, и порядок должен оставаться неизменным, пока в этом мире будут обычные люди и одаренные Стихиями.       Те, кто возжелал себе власти над миром, равных прав не достойны. Потому что не считаются в своей жажде ни с чем, гробя и загаживая то, чем вознамерились владеть. Да они даже собственные машины в порядке содержать не могут, потому что не чувствуют их вообще никак! Только один клиент всегда привозил свой «Аир» вовремя, едва поняв, что что-то не так. Как говорил, слышал. Просто слышал, как меняется звук, гул мотора. И вот его Белый уважал. А остальные...       Хотелось сплюнуть.       До Фарата оставалось пару часов езды. Ночная дорога была почти пуста, роллер летел вперед, разрезая темноту желтым светом фар, и Белый не сразу сообразил, что там такое впереди. Сначала показалось: кто-то зажег на обочине костер. Потом дошло, что по краю дороги просто идет рыжеволосый нэх, огневик естественно. Нашел место для прогулок! Шестиполосная дорога! Ночью! И в одиночестве, сейчас, когда нэх невольно жмутся друг к другу, не зная, не последует ли откуда-нибудь выстрел из пистоля.       Притормозив, Белый окликнул огневика:       — Эй! Подвезти до Фарата?       Тот обернулся, щурясь на свет, и Белый вздохнул: наверняка кто-то древнего рода, из какой-нибудь глуши совсем дикой. Силища так и прет, но вот реалии не понимает. И даже одет вполне себе, в старомодный спаш с — аж смешно подумать! — шейным платком. Белый такие только на картинах видел, а уж рядом с его кожаным спашем это и вовсе смотрелось дико. Да и лицо у этого огневика выдавало чистый огненный род: больно уж характерными были черты. Узкое, с острыми скулами, острым носом, вытянутыми к вискам глазами цвета огненного янтаря. Белый так сходу и не смог вспомнить, кто мог похвастать такими чертами. Понемногу они были у всех огневиков, Стихия роднила, но чтоб вот так почти гротескно... Это же сколько поколений чистейшей крови?       Огневик растянул почти неприлично чувственные губы в странной усмешке — на одну половину. Словно сомневался в том, как следует это делать.       — Подвезти?       У него и голос был — чистое пламя, потрескивал и шипел. Неуверенный и подрагивающий, будто он долго молчал.       — Пешком тут часов пять, — пояснил Белый. — На роллере за два домчу, даже быстрее, да и вдвоем как-то спокойней.       Нэх обошел вокруг роллера, любопытно рассматривая и его, и седока. Белый недоумевал все больше: откуда он такой вылез, если роллер для него в диковинку? Ну не из Эфара же пешком идет!       — Как интересно. Но я хотел прогуляться. Такая хорошая ночь.       Белый чуть не откусил себе язык, с такой силой прихлопнул отвалившуюся челюсть. Назвать хорошей ночь едва-едва начала весны, да еще и в такое время... Прогуляться он хотел?!       — Так, хватит тут! — прикрикнул, будто на кого из мелких, решившего поупрямиться. — Не знаю, как ты тут вообще оказался, но садись и поехали. На пулю из пистоля нарваться захотел? По дорогам сейчас небезопасно!       Нэх вскинул густую рыжую бровь, снова ухмыльнулся уголком рта.       — Почему же тогда ты сам разъезжаешь в одиночестве?       А еще у него был странный, слишком правильный выговор. Этакий столичный, столетней давности.       Но, хвала Стихиям, больше не упрямился, аккуратно устроился за спиной — обжигающе горячий! Даже через кожаный спаш Белый это чувствовал всей спиной и задом. А уж когда сомкнул руки на животе — так и вовсе. Ему что, силу девать некуда, так полыхает? Со злости Белый даже отвечать не стал, просто рванул с места сразу на скорости, чтобы ветер унес любые возражения.       Почему-почему. Да потому что по движущейся цели еще поди попади, особенно если та Огнем окутана. Конечно, полностью он пламя не призывал, но перегретый воздух шлейфом рвался назад, раскидывался в стороны чуткими щупами.       Ветер и скорость быстро вымели из головы дурную злость. Белый привычно сосредоточился на дороге, поудобней перехватив руль, отдавшись движению. Только в эти моменты он бывал счастлив. Только в эти моменты восполнялась какая-то нехватка внутри, память о том, что один раз случилось — незнамо что, незнамо когда — и исчезло бесследно.       Ровный рев мотора все нарастал, Белому казалось, что роллер тоже радуется ночи и дороге. Редко им получалось покататься вот так, чтобы не обращать внимания на препятствия, чтобы ровной полосой — и до горизонта, только вперед, все быстрее и быстрее. Напитанный его силой, роллер казался чем-то родным, естественной и неотделимой частью. Что-то подобное было, когда ехал на огненном коне, летел вперед, вцепившись в гриву, задыхаясь от восторга почти как сейчас.       Внутри плеснуло: еще, еще жарче! Быстрее! Ты можешь быстрее, ну! И роллер летел вперед, уже окутанный вполне зримыми языками огня, и Белому казалось, что вот еще немного, еще, еще чуть, и он вспомнит, сможет!..       Ветер ударил по лицу. Ветер бросил жесткое, властное «Стоять!», ветер вышиб весь хмель, оставив чувство пустоты внутри. Белый не запомнил, как остановился — он хрипел на вдохе и на выдохе, никак не мог унять бешено колотящееся сердце. Почти растекся по рулю, когда дернули, заставили слезть с роллера, пройтись. Он не хотел, не мог, но дергали настойчиво, требовательно, и приходилось идти, шаг за шагом, пока перед глазами наконец не развиднелось.       Огневик, имя которого Белый так и не удосужился спросить, тянул за руку, водил по кругу, словно запаленного коня, бормоча что-то себе под нос. И явно был очень, на грани неконтролируемой вспышки, зол. На что, Белый пока еще не мог сообразить: успокаивался медленно, утихомиривал дыхание, перебитое этим внезапным ветром.       — Чтоб тебя!.. Яскравка тебе в дупу!..       Смех прорвался из Белого неожиданно, снова сбивая дыхание, он хохотал и не мог остановиться, поглядывал сквозь навернувшиеся на глаза слезы на полыхающего от злости огневика и снова заходился хохотом.       — Иди, иди, белогривый, — тот подтолкнул его в спину, обжигая горячей ладонью через одежду. — Ржет он!       Белый прошелся еще чуть, как раз ровно для того, чтобы окончательно совладать с дыханием, прежде чем рядом затормозили сразу три роллера. С нэх — хоть это хорошо.       — Что у вас случилось? — холодно-настороженно спросил воздушник, кажется тот самый, что так грубо оборвал полет.       — Да ничего у нас не случилось! — взорвался негодованием янтарноглазый. — Чего удила рвали, будто мы на обрыв прем?!       — В получасе Фарат, — перевел на него взгляд воздушник. — С вашей скоростью — минут десять. Людей поубивать захотели?!       Белый заморгал непонимающе:       — Как — в получасе? Да мы же не настолько быстро ехали, чтоб... — и кинулся к роллеру, перещелкивая показатели на приборном щитке. — Да чтоб меня, но как?!       Рыжий огневик немного стушевался под взглядом воздушника, пожал плечами:       — Ничего бы не случилось. Дорога пуста, а у въезда в город мы бы всяко сбросили скорость.       — Поаккуратней, — покачал головой тот. — Мы уж думали, ранен кто или действительно...       «Людям мстите» он явно проглотил, хотя так и рвалось.       — Проводить, сами доедете?       — Сами, — все еще слегка нервно хмыкнул Белый. — Все в порядке, Стражи.       — И не полыхайте так. Мало ли, на кого нарваться можно в городе, — воздушник бросил предостерегающий взгляд на рыжего, и тот почти зримо прижух, даже волосы стали темнее.       Глаза, правда, все равно едва ли не светились в темноте раскаленными углями, но тут он то ли не мог ничего поделать, то ли не хотел. Белому уже как-то было все равно — теперь наваливалась усталость. Распрощавшись со Стражами, отправившимися дальше патрулировать дорогу, он со второго раза завел роллер и поехал дальше, уже с нормальной скоростью, отчаянно борясь с зевотой. В этом изрядно помогали ладони огневика, от них шло тепло, подпитывавшее усталое тело.       Надо было поблагодарить, но Белый слишком хотел спать. Только и смог, проведя роллер по ночным улочкам, сбавив обороты двигателя до минимума, чтобы никого не разбудить, спросить, остановившись во дворе мастерской:       — Переночевать есть где? У меня вторая комната пустая.       Тот замер в мгновенной растерянности, которая и решила дело.       — Идем, покажу, где лечь. Спи, сколько проспится, гнать никто не будет.       Янтарноглазый снова дернул углом рта в усмешке и кивнул, беспрекословно прошел в дом, любопытно оглядываясь, хотя чего там можно было разглядеть в темноте, Белый не знал. Сам шел по привычке, обходя наваленные в мастерской вещи, пробираясь к узенькой лестнице. Успел еще кивнуть на нужную дверь, махнуть, мол, там душ, можешь ополоснуться — и рухнул в свою кровать.       

***

      Когда Илора добралась до Ткеша, выплеснула, наконец, из себя весь ужас произошедшего на Совете, там уже обо всем знали: вести передал заглянувший ненадолго Раис Зеленый огонь. Потому и успокаивать, утешать сестру Трой взялся с присущей земляным основательностью, хотя сам не был уверен, что все будет хорошо. Он уже шерстил связи, просеивая через мелкое сито своих работников, в первую очередь — неодаренных. Вроде все было в порядке... То ли из-за Ниираны, вот уж кому быть благодарным не хотелось, особенно её жестокой деловитости. То ли у него действительно собрались люди, которые так же горели идеей конезавода, и плевать, кто там его устроил — нэх, не нэх... Главное — лошади!       Но Трой все равно нервничал. Боялся за беззащитных животных, и единственное, что утешало — Яр в Эфаре. А там его не достанет никто, горцы никогда не пойдут против нехэев, им даже мысль такая в головы не взбредет. Вот пусть там и остается, до принятия силы, а лучше — до конца обучения, пока за себя постоять не сможет. Трой искренне уповал на то, что нехо, так тепло и по-родственному принявший Яра, поможет ему с обучением так же, как собственным детям. Об этом не писалось и не говорилось, но подразумевалось без слов, а кому же верить, как не Эфарскому владетелю?       Отпускать Илору в Фарат Трой боялся. Не одну — еще бы подумал, так что сестричке пришлось ждать, пока Кайет не освободился, чтобы сопроводить ее. Выкупили купе второго класса, чтоб ехать вдвоем, уж их-то Стихии, даром что противоположны, никогда не конфликтовали. Проводив их, Трой и вовсе упал духом. Дела, раньше спорившиеся, сейчас из рук валились. А меньше дел не стало, еще и Раис этот просил пару коней для выступлений подобрать — мол, где еще искать не боящихся огня, как не у Солнечного Конника? Ну, он был прав, это льстило, но не более. В конце концов, все-таки уверившись, что в его хозяйстве хотя бы за полдня все не пойдет прахом, Трой поехал в Ткеш. Может быть, там получится успокоиться? Поесть маминых пирогов, послушать мнение отца обо всем и сразу.              Старый дом в любое время года казался полным сонного покоя, такого неспешно-тягучего, солнечно-медового. Но сейчас, едва набросив поводья на коновязь, Трой удивленно замер: сонливость Ткеша словно сдернули, как теплое одеяло! Сейчас тут властвовала хрустальная чистота, словно плеснувшая ему навстречу, умывшая и разом придавшая сил. Будь родители нэх — решил бы, что это их рук дело. Или что приехал кто-то из родни. Но... Их бы учуял!       — Отец?! — бросился на задний двор, где звучали родные шаги.       — Что ты всполошился так? — изумленно глянул на него Рисс, отставил лопату, которой откидывал насыпавшийся прошлой ночью снег — последний в эту зиму, уже скоро солнце растопит его, вздуются ручьи и речушки, затапливая заливные луга.       Глядя на него, Трой только моргнул ошалело: отец выглядел... Нет, он и так не казался старым. В возрасте, да, но крепкий. Все понимали, что время бьет по нему с матерью больнее, чем по нэх, но кровь и им не давала сдаться слишком быстро. Только вот теперь Трой глазам своим не верил: отец будто помолодел на добрый десяток лет, если не на два!       — Что у вас тут случилось? — выдавил. — Кто был?       — Почему — был? И сейчас есть. Так, куда собрался? Коня тебе старик-отец в конюшню ставить будет?       Трой стушевался и почти бегом бросился обиходить своего жеребца. Отец смотрел ему вслед и усмехался. Вернулся Трой быстро, хотя можно было не сомневаться: конь обихожен, корм ему задан, и вообще, все в порядке.       — Так кто? — выпалил, едва вывернув из-за угла дома.       — Идем уже, идем. Нетерпеливый какой.       Рисс словно нарочно никуда не торопился, почистил лопату от снега, прибрал в сарай и двинулся к дому, заставляя Троя едва ли не гарцевать, словно распаленный жеребец, за спиной. И вперед бы рванул, да вычищенная отцом тропинка была узкой, а сугробы — высокими. Кстати, странно — с чего бы тут так насыпало? Вроде недалеко от конезавода, а там хоть и прошлась метель, но как-то вяло совсем.       Снег был чист, искрился так, что было больно глазам. Укрывал белым одеялом старый сад и матушкины цветники. Мимоходом Трою подумалось, что это хорошо, отец же всегда снег с дорожек сгребал именно туда, талая вода напитает землю, и цветы быстро пойдут в рост.       — Мать, Трой приехал, — едва войдя в дом, провозгласил Рисс, снимая теплый рабочий спаш и высокие сапоги.       Дом... в доме тоже было иначе. Пропало ощущение нежилого, застоявшегося пыльного воздуха, словно выметенное прочь свежим ветром с запахом весны, вымытое ключевой водой. Чистые, невидимые в ярком свете стекла пропускали солнце, и свежесть смешивалась с запахом согретых полов.       Трой увидел мать, вытиравшую руки полотенцем на пороге кухни, и уверился, что спит и видит счастливый сон про собственную юность. Потому что мать тоже выглядела на двадцать лет моложе. Слов, чтобы выразить охватившие его чувства, не нашел. Скинул сапоги, подошел, обнял бережно. Мать засмеялась, шлепнула его полотенцем.       — Спаш сними, в снегу весь!       — Мама, да что ж тут...       — Кая где, мать?       — В библиотеке, конечно.       «Кая» — имя было незнакомое, мягкое. Трой взглядом спросил дозволения и поспешил в библиотеку, напрочь забыв про верхнюю одежду. Замер на пороге, оглядываясь, ища сначала почему-то меж стеллажами, потом глянул на кресла у окна — и обомлел.       Солнце блестело в ее светлых, русых волосах, едва-едва взявшихся волной, рассыпавшейся по плечам. Широкоскулое лицо — он уже видел такие лица у уроженцев Аматана, с мягким абрисом полноватых губ, округлого подбородка, с широкими, миндалевидными глазами и тяжеловатыми веками. А глаза у нее были темными, он не сразу понял, какого цвета. Отчего-то показалось, что похожи на торфяные озера.       Понимание, кто перед ним, пришло разом, накрыло, как накрыло её силой, когда приехал. Удэши, это могла быть только удэши. И — Воды. Кристально-чистой, свежей воды, которой пропиталось все поместье, вот удивительно, не растеряв при этом солнечного тепла.       — А почему тогда Ткеш? — вырвался по-детски наивный вопрос.       — Он здесь раньше жил, — она рассмеялась, словно хрустальный колокольчик. — Здравствуй, Трой. Я рада, что ты приехал сегодня.       Трой невольно залюбовался ею, плавными движениями, только теперь осознавая, какой должна быть настоящая водница. Ничего общего с Ниираной. Почему-то не было никакого стеснения, неудобства и неловкости. Будто пришел в гости к старой знакомой, перед которой глупо строить из себя что-то. Он прошел, сел в кресле напротив, глянул невольно на отложенную книгу. Кая читала сказки, любимую книгу Яра. Сейчас бережно заложила страничку лентой-закладкой, внимательно глядя на мужчину.       — Спрашивай, я же вижу, как тебе хочется.       — Это все Янтор, да? Нехо писал, что тот занят каким-то важным делом...       Нехо и впрямь присылал письма, где говорил об удэши не таясь. Смешно таиться, для людей все это будет не более чем шифром, нелепицей, которую те при всем желании не поймут. А ведь достаточно было просто поверить в сказки.       — Он разбудил всех, кто еще мог проснуться. Меня, Ткеша... Всех, кто счел, что мир прочен и нерушим, и можно спокойно отдыхать от трудов и присмотра за нашими младшими.       Улыбка вышла горькой у обоих. Говорить о бедах не хотелось, и Трой поинтересовался:       — А Ткеш где теперь?       — Неужто не догадываешься? — Кая склонила голову к плечу, отвела локон за аккуратное ушко. — Там, где его помощь требовалась больше всего — и не так уж и далеко отсюда.       — Кровь Земли, — понял Трой.       Ну да, кому лечить поднявшийся вулкан, как не огненному удэши. Именно лечить, он в этом почему-то не сомневался. Ездил, видел: гора над лесом поднималась... За триста лет она, конечно, слегка сгладилась и зазеленела, но все равно ни в какое сравнение не шла с тем вулканчиком, который нарисовал на одной из своих картин Кэльх Хранитель.       — Верно. Он был здешним изначально, а вот я... Когда-то я пришла сюда из Льямы вместе с первым Солнечным. Ткеш уступил мне эту землю, тем более что сам все равно занимался больше Кровью Земли, чем остальным.       Пахнуло седой древностью, такой, что и подумать страшно. Но тут же ушло, растворилось. Снова была залитая солнцем библиотека, мягкая улыбка Каи и потрепанная временем и детскими ручонками книга.       — Расскажи? — попросил Трой. — О нем, о них... Я читал дневники Аэньи, но он описывал все со стороны, как видел сам.       — Хорошо, слушай.       Кая говорила, а он грезил наяву, видел, словно бы сам стоял на площади рядом с гигантским костром, еще не прогоревшим и до половины, не то, что до углей. Видел, как властно толкает собранная сила совсем еще молоденького парня в огненный круг, как заламывает руки стоящая поодаль, невидимая никому удэши: не в ее силах оградить новорожденного огневика от безумия голодной, жадной Стихии, да еще и противоположной ей. Но именно ее руки подхватывают рухнувшего уже за кругом Солнечного, именно она выхаживает его, выпаивает чистой водой, отчаянно закрываясь, чтоб не погасить и без того едва-едва теплящийся огонек в хрупком теле.       Он сам не заметил, как уснул, в любимом кресле Яра, том, где сын так часто засыпал, начитавшись, а иногда и наплакавшись, слишком остро принимая все злоключения любимых героев. И снилась Трою корона, полыхавшая в небе, будто расплавленное золото, и почему-то от этого было легко и спокойно, а все плохое — уходило, утекало под легкими прикосновениями.       Заглянувшая в библиотеку мать тихонько ушла: Кая сидела на ручке кресла и гладила по волосам уронившего голову ей на бедро Троя.