Делай, что должно. Легенды не умирают

      И все-таки нэх спохватились вовремя.       Еще немного и ситуацию стало бы не преломить: не осталось бы тех, кто помнил, знал и мог. И даже удэши бы не помогли. Они и сейчас в основном появлялись в землях древних родов, занимались своими детьми, учили и наставляли. В глобальные события не вмешивались, хотя в том же Фарате все нэх, как один, могли поклясться: что-то изменилось. И огонь в уличных жаровнях пляшет веселее, и металлические рамы окон звенят особенно звонко, дома как-то будто встряхнулись, выпрямились, а аллеи оделись к лету такой яркой и густой зеленью — диву дашься.       Но удэши удэши, а люди — людьми. И вот они-то как раз строили пакость за пакостью, причем напоминали какую-то особенно мерзкую болезнь. Только вылечишь очаг в одном месте — тут же вспыхнет в другом, отравляя все вокруг себя. Причем, что больше всего ужасало: их ненависть переметнулась с нэх уже и на тех людей, что не поддерживали это безумие, которые считали, что без Стихий жить неправильно. Даже тем, кто просто отмахивался, от них доставалось!       Да, война превратилась в открытую.       И это при том, что нэх воевать не желали. Вернее, не желали убивать, в отличие от сорвавшихся с катушек людей, готовых стрелять в каждого, кто скажет «Стихия». «Землю — людям!», «Сдохните, твари!» — словно надышавшиеся дурмана, настропаленные прячущимися по темным углам старшими, молодые люди устраивали то демонстрации, то кровавые драки под этими лозунгами. А то и терроризировали целые города, затевая натуральные погромы с пожарами, с расправой над теми, кто попадется в руки, без разбора — нэх или нет. Иногда их удавалось остановить. Иногда — нет. Стихии, да они даже пытавшихся лечить их, пленных, водников проклинали, на чем свет стоит!       А дети... К детям вообще отношение стало особым. Ведь нэх могли родиться в любой семье, капли крови удэши разошлись далеко, проявляясь в самый неожиданный момент. Ради безопасности детей — всех — было решено переписать и проверять. Там, где власть нэх была прочнее, с этим было проще. Ташертис же практически целиком стал зоной боевых действий. Были места, где сохранялись островки спокойствия. Огражденные силами удэши, они такими и оставались, но ненадолго — появились первые беженцы из западных и северных районов, где противники нэх особенно крепко окопались.       Кто-то на Совете в сердцах высказался, что эти западные шахты — как проклятые, вечно там что-то творится, то искаженные, то от Хранителей отмахиваются, теперь это. Власть там практически полностью перехватили люди, отрезав поставку металла. К ним, естественно, перестали поставлять продукты... Но были и в тех краях плодородные участки, были, а очевидцы рассказывали, что на них сгоняют земляных нэх, силой заставляя землю родить.       — Год, не больше, — говорил Шарл Опал. — Истощится земля, и сами нэх. Кто там из них оставался? Старики, у которых не хватит сил надолго.       Хранители установили кордоны, «Шайхадд-экспресс» уже давно не доходил до конечной станции. Но просто так ждать смерти обреченных нэх? Против этого были все. В итоге те, кто поумелей, уходили туда, пытались вывести. Сгинуло несколько Хранителей — вот уж кого на месте удержать было невозможно. Но другие спасали жизни, порой и людские.       Белый хотел бы быть там. Наверное. Он не знал точно, чего хочет, эти полгода, минувшие со встречи на ночной трассе, окончательно его запутали. Пустота в груди разрасталась, острая нехватка чего-то проходила только рядом с Керсом, в такие моменты становящимся молчаливо-сосредоточенным.       Янтарноглазый огневик как-то очень быстро стал в доме Воронов своим. И не только там. Когда Керс выходил на ночное или дневное патрулирование улиц, дружина возвращалась назад в целости и сохранности, а если и сталкивалась с кем-то, удавалось обойтись без стрельбы. Однажды Белый сам видел, как под взглядом Керса мгновенно раскалился и стек расплавленным металлом пистоль в руке изготовившегося к стрельбе человека. Руку тому, конечно, спасти не удалось — сожгло до обугленных костей по самое запястье. Но никто из дружинников Фарата не пострадал.       За это Белый был ему глубоко благодарен. И за то, что спасал от одиночества: мастерская работала, но ему, нэх, там сейчас места не находилось. Только ночью, когда расходились все — и хоть вой, не в силах уснуть, если бы не мощно, неугасимо пылающий за стенкой огонь.       Да, Керс так и не съехал никуда. Сначала не до того было, а потом Белый и не заикался. Это бы означало одиночество, для огневика — почти смертельное. Керс тоже промолчал, просто однажды рано утром вышел на кухню и стал готовить завтрак, отдариваясь хотя бы этим за гостеприимство. Иногда, изредка, он тоже приходил в мастерскую. Любопытно трогал мигом нагревающиеся в руках инструменты, расспрашивал о назначении. Большей частью молча сидел рядом или же намурлыкивал какие-то странные песенки, которых Белый не узнавал, да и звучали они... не так. А как именно — кто бы ему самому сказал!       Именно потому кроме пустоты в груди зрело что-то... страшное? Чудесное? Белый не находил этому имени, просто все чаще ловил себя на том, что рядом с Керсом ему хорошо. Правильно. Что и огонь горит веселее, и дела спорятся, и хочется жить, лететь... А еще — прикоснуться. Почувствовать жар, идущий от этого странного нэх, прикрыть глаза, согреться.       Огненному — греться. Ха!       Керс же держался ровно и только изредка, передавая ему тарелку ли, инструмент, книгу — касался самыми кончиками горячих пальцев, заставляя сбиваться дыхание, почти отдергивать руку, отводить взгляд. Керс часто смотрел своими странными глазами, не мигая, и тогда Белому начинало казаться, что там, под рыжими пушистыми ресницами, пляшет живое пламя, обтекая черный уголек зрачка.              Именно поэтому он сбежал. Уж в этом себе признаться получилось: сбежал. Родне наврал, что едет проведать Коготка, тьфу, Кречета, мастерскую и вовсе беззастенчиво оставил на Керса, пусть присмотрит. Взял роллер — и все, впереди горы и Эфар.       Отчасти Белый надеялся, что эта поездка позволит расставить все по местам, понять, как жить и как быть. Но не помогала даже разворачивающаяся под колеса лента дороги. Лететь без Керса за спиной было скучно, как и не движешься вовсе, одно название — движение.       Душа металась от страха и неприятия до желания повернуть назад, доехать до дома, припереть Керса к стенке и выяснить уже, что... Что он сделал, что думает, как вообще дальше быть! Белый сжимал руль до онемения и вливал в мотор еще больше силы. Здесь можно было гнать, не опасаясь: Граничный хребет близко, а рядом с Эфаром банд замечено не было. Нехо бдел, бдели многочисленные удэши Эфара. Вот уж на какой земле они и не засыпали толком...       Алый Белый пролетел, не глядя. Не до горных красот было, совсем не до них. Засыпал — а во снах ревело пламя, до неба, сплошной стеной. Просыпался — ревело оно же, в душе.       В итоге когда доехал, Кречет аж шарахнулся, испугавшись сначала. Белый был сам на себя не похож. А вот на кого — сказал, внезапно, Яр, бросив только один-единственный взгляд на старшего брата своего друга.       — О. Кречет, да он же точь-в-точь ты после Перелома!       — А ведь верно! — кивнул непонятно чему брат.       Кстати, уж кто-кто, а он выглядел чудесно. На чистом свежем воздухе будто еще чуть-чуть подрос, вытянулся — или просто жилистей и суше стал? Более хищным, стремительным. И в глазах у него плескалось правильное пламя, это Белый чувствовал особенно остро.       — Потом расскажете, — велел он.              Они сидели на краю скалы, выбрались за пределы Иннуата, поднявшись чуть выше Эфар-танна. Белому хотелось поговорить без лишних свидетелей, потому что не для всех эти разговоры. Яра тоже сначала хотел прогнать, потом присмотрелся и не стал. Отмахнулся лишь от его горской подружки, мол, не для ее красивых ушек это, не стоит. Кэлхо не обиделась, только фыркнула: «Мальчишки!» — отчего Яр заполыхал ушами сам. Но пока шли, подуспокоился и теперь смотрел внимательно, пытливо. Кречет же живо и любопытно сверкал глазами.       — Ну, рассказывай. У нас тут такая тишь, под крылом Акмал-то, что хоть вой.       — Я бы на вашем месте радовался, — стиснул зубы Белый. — Нехо не говорил, да? Так и думал.       — Нехо считает, что мы еще дети. Меня не пустил, — обиженно вскинул голову Кречет.       — А я вот так не считаю. Слушайте.       И Белый рассказал. Все, без прикрас, но и не запугивая. Был уверен, что и у брата, и у его друга хватит головы не кинуться незнамо куда, где и взрослые нэх погибали, а делать, что должно. Но не оставаясь в неведенье, это было просто нечестно.       — Люди как с цепи сорвались. В сказках удэши называли безумными — а я теперь верю, что ошиблись. Или они эту свою сторону в людей вложили, а в нас забыли.       Ну да, упоение Стихией — оно простое и понятное. А вот то, что творили люди, осмыслению не поддавалось.       — Стихии творили людей, конечно, по образу и подобию, — раздумчиво и как будто даже отстраненно выслушав Белого, сказал Яр, и показался не самим собой, а сплавом Аэньи и Хранителя. — Но старшие дети их вышли из самих Стихий, а вот люди... Люди — это мир, каким он стал бы без нэх и удэши. Удайся им задуманное, и через тысячу лет вместо лесов и чистых озер была бы сплошная мертвь, а реки несли бы нечистоты вместо воды.       Оба огневика скривились, будто что горькое проглотили.       — Ну его, — почти выплюнул Белый, — такие мысли. Потом обдумаете, а если ругаться будут — валите все на меня. И рассказывайте: тут-то что? Кречет, когда ты умудрился... вот так?       — На Перелом. И вот этому шалопаю спасибо, — Кречет легонько стукнул насупившегося Яра по затылку. — Если б не он, кто знает, сколько б я так провалялся пластом, обретая цельность.       — Что ты целый, я вижу. Понять бы еще, что именно вижу!       Кречет заржал и... призвал своего огненного зверя. Белый на это чудо чудное только вытаращился. Даже пальцем потыкал, заработав укоризненный кошачий взгляд.       — Это что?       — Это Коготь, — в один голос заявили оба, и Кречет, пригребший своего пернатого кота поближе, ероша огненную шерсть, и Яр, с другой стороны теребящий рысью кисточку. Кот от этого только блаженно жмурился да изредка дергал ухом.       — А кто он по роду — не знает даже Акмал, — смешливо сощурился Яр. — Я спрашивал — такого зверя не было в мире отродясь.       — И вы хотите сказать!.. — почти возмущенно вскинулся Белый. Потом вскочил, не обращая внимания, что скальный козырек узковат, призвал своего коня — и тот охотно появился, поднялся на дыбы, радуясь воле. М-да, что-то давненько он его не вызывал. Застоялся.       — Вот. Конь. Одна штука. Обычный!       Яра тут же снесло с места, как укушенного: кинулся оглаживать огненного жеребчика, дуть в ноздри, хлопать по мощной шее. Даже не спросился — лошадник как есть. Да и конь от него не шарахнулся, наоборот, потянулся, опустил голову на плечо, позволяя ласкать себя. Будто кого знакомого увидел.       — Ну и что вы мне тут пророчите, мелкие? — фыркнул, глядя на это, Белый. — Что он, рога отрастит что ли, как олень? Или колеса вместо копыт?       — Ты сам все увидишь, если себе волю дашь, — не поворачиваясь к нему, чужим каким-то голосом сказал Яр. — Огня ему не хватает. Да, красавец? Больше огня! Вольного, чистого пламени.       Окатило, обожгло. Перед глазами как живой Керс встал. Белый обозлился еще больше: это было почти больно.       — Да идите вы!.. Он...       И заткнулся, оборвав себя.       — Огонь, да? — Яр посмотрел прямо в глаза, словно для него ничегошеньки такого... ну, такого вот не было в одном только предположении, что можно... кого-то...       Кречет вообще молчал и только переводил взгляд с одного на другого. Он уже столько начитался дневников, что, пожалуй, тоже не видел ничего особенного, если двоих тянет друг к другу, и не важно, одного ли они пола или разных.       — Нэх из Фарата, — Белый отвернулся, терпеть этот пронзительный взгляд сил не было. — Или не знаю уж, откуда. Я его ночью на трассе подобрал, тогда и полетел первый раз, голову потерял. И сбили. Стражи, думали, что случилось что-то. Да не в том смысле сбили, Кречет! Просто затормозили.       — Если б нет... — Яр отвел глаза, не стал продолжать. Тем более не стал высказывать свои подозрения о том, кого именно мог повстречать Белый на пустынной дороге. Если все так, как он думает — это дело только двоих, Белого — и того нэх. И не ему, потомку Теальи, судить.       Ему о другом стоило подумать.              Разговор с в конец запутавшимся Белым был, скорее, легок. А вот слушать, что тот рассказывал... Яр честно проводил огневиков до города. Пихнул Кречета, чтобы не оставлял брата в одиночестве, видел, каково тому сейчас, кивнул Белому, а сам пошел в Эфар-танн.       Дел было много, и уроки, и кроме них, но Яр поднялся в свою комнату. Повозившись, достал из сундучка аккуратно сложенную равнинную одежду, дорожный мешок и, помедлив, шкатулку-футляр с топориком и самострелом. И замер, рассматривая их.       Когда война пришла в мир Аэньи, тот был старше. Он не был воином, но принял силу и закончил обучение. Яру до Принятия оставалось еще чуть меньше полугода, а до совершеннолетия и того больше. Он не был нэх, но уже умел стрелять и драться — Амарис и Айлэно не скупились на уроки, а учеником он был прилежным. Конечно, за полгода бойцом не стал, но разве там, где сейчас сражаются нэх, не любая пара рук, стрела или удар на счету? Разве это не то, что должно делать любому, кто понимает опасность?       Взгляд его метнулся к выложенной на край постели обережи, и руки сами потянулись за ней. Это — ответ? У кого бы спросить, но так, чтобы не надрали уши и не устроили выволочку, а ответили прямо и честно?       — Янтор... Мне не хватает тебя...       Но удэши и не думал появиться. Яр вздохнул: как-то и не рассчитывал, хотя... Просто наивно верить ведь можно же было? Он медленно перебирал обережь, пропускал меж пальцами, вспоминая.       «Я не был рожден воином. И, не случись войны за Исцеление Стихий, никогда бы не стал им. Больше всего я мечтал рассказывать сказки, старые горские и равнинные легенды, придумывать свои... Отец говорил, что я стал бы прекрасным дипломатом и миротворцем, способным только словами остановить конфликт, развести враждующих, утихомирить гнев. Не знаю, так ли это, и теперь не узнать вовсе. Потому что я изменился, когда встал выбор: убить, чтобы жили те, кто мне дорог, или умереть, сложив лапки. И это был мой осмысленный выбор.       Я не родился мечом, но Кэльх... Он был рожден щитом, и ему для того, чтобы стать им, не требовалось переламывать себя. Не требовалось бы, не считай он иначе. Это мне теперь понятно, отчего, убив в первый раз, спалив напавшего убийцу, он даже не понял, что сделал и почему. Он просто выставил пламенный щит, в который тот и влетел. Просто защищал — это было в его крови. При том считал себя неспособным на подобные поступки. Именно это неправильное самоосознание не давало ему принять себя таким, как есть. Не мечом — щитом».       «А кто я, Аэно?» — мысленно спросил у предка Яр, сжав обережь в кулаке. Приехав сюда, в Эфар, он понял: плоть от плоти, кровь от крови. А не явись, послушайся он матери... Понял бы, как это — жить и дышать? Быть... собой?       Аэнья говорил: «Делай, что должно». И это была его правда, правда его времени. Но мир изменился, и Яр прекрасно понимал: так уже не получится. Должно, да. А он опять поступит иначе.              Выбраться из замка, полного людей, оказалось на удивление просто. Амарис уже показал ему потайной ход, выводящий к самым Звенящим ручьям. Оттуда можно было пройти в обход Иннуата, оставшись незамеченным и со сторожевых башен и стен Эфар-танна. Но незамеченным людьми и нэх. И Яр обреченно поглядел на знакомую монументальную фигуру удэши, сидевшей на камне, поджидавшей — да его, кого ей тут еще ждать-то!       — Айэ, Акмал.       — Айэ, Эона. Присядь, ручеечек, — она похлопала широкой ладонью по согретому солнцем камню, похожему на большую скамью, то ли природой сотворенному, то ли только что ее силой.       Послушно присев рядом, Яр опустил голову. Почему-то казалось, что его сейчас будут ругать. Кречет бы так и сделал. Или нехо — тот бы отчитал таким голосом, что кровь в жилах застыла бы. Он умел быть убедительным, обманчиво мягкий Туманное Утро.       Акмал молчала, только обняла и поцеловала в макушку. И Яра прорвало, он захлебывался словами, пытаясь не только и не столько ей, сколько себе доказать, что именно это и должен сделать — идти и защищать, раз уж назвали его Хранителем — разве это не первейшая его задача?!       — Все так, ручеек, все так, — кивала Акмал. — Да только ты себя послушай. Не чужое, а себя.       — А я... Я... не знаю, Акмал. Делать, что должно? — он поднял на нее блестящие от непролитых слез глаза.       — И это — чужое, — покачала головой она. — Рысье, огненное. Огню — ему другие силы, другая воля нужна.       — А что тогда мое, Акмал? Я не понимаю...       — Жить. Течь. Слушать мир и свой дар, — Акмал осторожно коснулась его груди. — Слышишь, как родничок поет? Маленький еще, не народившийся. По капельке просачивается. О чем он говорит?       Яр закрыл глаза, прислушиваясь к тому, что нельзя было услышать ушами, только сердцем, только растворенной в крови силой. «Надежда, — звучало там, выстукивало в ритме его сердца. — Терпение, прилежание, надежда — и обретение». Это не нужно было произносить вслух. Это просто нужно было понять. Услышать, отбросив наконец весь мусор, все насыпавшееся в сухую еще чашу источника.       — Живи, ручеечек, — улыбнулась ему Акмал.

***

      Поездка в Эфар ничего не исправила, наоборот, усугубила. Белый одновременно злился и был благодарен: маленький «удэши», будущий водник, подтвердил все его страхи и одновременно всего парой слов развеял их. И тут же подкинул новых, на пару с братцем. Вот уж от кого не ожидал!..       В итоге в горах он не пробыл и пары дней, засобирался обратно. Пламя мучительно тянулось назад, в Фарат, исходило дымом и обжигающими искрами. Кречет только кивнул и посоветовал ехать поосторожней, внимательно следить за тропами, мол, конец лета уже, могут дожди пойти, размыть где не надо. Его не смутил столь быстрый отъезд, наоборот, казалось, промедли брат еще немного — сам бы выгнал. Кречет чего-то боялся. Чего — Белый понял, преодолев перевал.       В Эфаре дышалось еще более-менее, вокруг был простор, свежий ветер. Над головой раскидывалось такое близкое небо, нереально голубое, глубокое, опрокинься на спину — и падай в него, распахнув руки, будто крылья. А Ташертис встретил откровенно неласково, мелкой моросью, не по-летнему холодной, и общим ощущением тревожности. Настолько сильным, что, остановившись переночевать, Белый проснулся с воплем: показалось, что заперли в клетке, и стены вот-вот сомкнутся. Уснуть снова не смог, пришлось идти во двор, ложиться под навесом рядом с роллером. С утра хозяин гостиницы все выспрашивал, что же случилось, и не нужна ли помощь. Белый заверил, что нет, все в порядке.       Наврал, естественно, но у него была одна возможность вылечиться: ехать вперед. Гнать роллер на пределе сил, останавливаясь только в том случае, когда их уже не останется. В таком темпе до Фарата было дней шесть. Белый заставил себя очень плотно подкрепиться, взять кое-какой еды на дорогу... И начал наматывать на колеса серый шелк трассы.       Трижды за время пути его бесцеремонно тормозили, сбивая концентрацию, но, может, оно и к лучшему — он останавливался и запихивал в себя что-то, запивал водой с разведенным в ней бальзамом — подарком брата. Отлаивался перед дружинниками, мол, торопится домой. И снова мчался вперед.       Под крышей больше ночевать не рисковал, боялся, что тот кошмар повторится. Даже не предполагал — был уверен. Без неба над головой становилось плохо, будто накрывало плотным колпаком, давило, мешало дышать. Такого с ним раньше никогда не случалось, и Белый не знал, как бороться с этой напастью.       К концу пути он буквально падал от усталости, но упорно гнал, гнал, почти не слыша рева мотора, сосредоточившись лишь на знакомой уже дороге. Промелькнули окрестности Фарата. Он забыл закрыться, забыл вообще обо всем, чудом не влетел в неприятности, сбросив скорость на улицах и считая повороты. Остановил роллер во дворе мастерской и понял, что сил не осталось.       — Нэх? — позвал кто-то из рабочих, выглянув наружу. Потом признал, окликнул уже по имени, но Белый уронил голову, навалился на руль, пытаясь собраться и хотя бы перекинуть ногу через седло.       Не понадобилось — его подняли на руки, да еще и так легко, будто он вовсе ничего не весил. Тело словно окунулось в животворящий пламенный поток, от чего стало одновременно больно до крика и хорошо — до него же.       — Набегался? — протрещало пламя голосом Керса.       Белый честно хотел ответить, но его хватило только вцепиться в отворот все того же дурацкого старомодного спаша. И — темнота.              В себя Белый приходил урывками, словно всплывал в вязкой, жаркой, душной черноте, задыхаясь и кашляя, хватал воздух и снова погружался. В моменты просветления слышал, не понимая, трещащий от злости голос Керса, который становился еще сердитее, когда тот замечал улыбку, от которой лопались пересохшие губы. Но это состояние долго не продлилось — на третий день он «всплыл» и сумел удержаться на поверхности собственного сознания, сумел вычленить из прерывистого потока голоса Керса отдельные смешные ругательства, наивные и полудетские: тот никогда не выражался жестко.       — ...видят Стихии, перевернул бы тебя на живот и настучал по дурной дупе, раз голове она покоя не дает.       Смешнее и больнее всего было, что не отказался бы. В смысле — готов был потерпеть и не такое, лишь бы Керс прикоснулся еще раз. К нему тянуло, отшибая всякое соображение, и Белый понимал: уже не справится с собой, поддастся этому, как только хоть немного наберется сил. Понимал особенно ярко в те моменты, когда Керс обтирал его, менял мокрые компрессы на лбу, трогал кончиками пальцев горло, считывая пульс. Еще чуть позже до Белого дошло, что в постели он лежит уже не первый день — и «чистый пред Стихиями». И Керс его не только обтирал все это время.       Почему-то то, что ухаживал именно он, Белый воспринимал нормально. Как что-то естественное и не постыдное. В жар бросало, когда вспоминал горячее тело рядом, подсунутую под голову руку. Керс, оказывается, грел его все это время, лечил своим жаром.       Интересно, Аэнья с Кэльхом так же мучились?.. Вернее, Кэльх, Аэнья-то воспринимал все иначе, по-горски. А вот бедный ткешский учитель — он-то как с этим справился? С тем, как хочется снова попросить устроиться рядом, запустить пальцы в густые, легкие и непокорные, лежащие вечно в полном беспорядке волосы, притянуть поближе... Дальше Белый запрещал себе даже представлять.       Керс, принесший в комнату поднос с нехитрой едой, которой, видно, и кормил его все эти дни, нахмурил свои роскошные брови:       — Долго дурью маяться собираешься, как жеребенок на льду?       — Сам бы знал, — Белый запрокинул голову, пялясь в потолок. Что интересно — ни капли не давящий, рядом с Керсом опять можно было жить. — Роллер в порядке? Я так гнал, что не удивлюсь, если он разваливаться начал.       — Поправили. Ты так гнал, что без колес остался. А если б без головы, ряску тебе в печень! — и по лбу легонько хлопнула обжигающе-горячая ладонь.       Блаженно зажмурившись, Белый пробормотал задумчиво:       — Встану — съездим? Как тогда...       — Встань сперва. А ну, давай, — Керс взял его под плечи, усаживая в кровати и подпирая подушками. Устроился рядом, поставив на колени миску с протертым до кашицы супом.       «Нет, Кэльху явно было очень сложно», — решил Белый.              В себя он пришел на удивление быстро. Какой там перетертый супчик — через два дня спустился на крохотную кухоньку, напугав встреченных работников, и смолотил все, до чего дотянулся. Поблаженствовал немного и пошел проверять роллер. Болезнь ушла без следа, будто и не было ни её, ни выматывающих ночевок, когда не дрожал от холода, лежа на влажной земле, только потому, что засыпал сразу, едва закрывал глаза.       Выждав для надежности еще день — это стоило мастерской внеплановой проверки, рабочим — заикания, а трем машинам — основательной починки в опережение всех сроков, — Белый решился. Вечером стукнулся в комнату к Керсу, заглянул:       — Свободен? Пошли?       Тот не стал ничего говорить. Ничегошеньки. Просто встал, снял с крючка свой потрепанный спаш, намотал на шею такой же потрепанный платок и вышел следом. И в седло роллера уселся без приглашения, да и кому оно было нужно? И так оба знали, зачем и что. Сомкнулись на поясе Белого в замок тонкие, узловатые пальцы, заставляя сцепить зубы до хруста, лишь бы не выгнуться, прижимаясь еще сильнее к горячему телу за спиной.       Как назло, сначала требовалось проехать по улицам, а так хотелось рвануть сразу с места, ветром хоть немного остудить голову. Каким-то чудом Белый все-таки выехал из города, не врезавшись ни во что. А то в таком состоянии въехать в угол дома — раз плюнуть.       А потом впереди развернулась ночная трасса. И сегодня он был уверен: хоть десяток воздушников ему ори — не остановится. Вообще не заметит! Роллер подрагивал, будто живой, напитанный пламенем до краев. Своим, чужим — Белый не знал. За спиной пылал Керс, с таким предвкушением, что он просто не мог разочаровать.       И ночь бросилась навстречу, все быстрее и быстрее.       Он выжимал из роллера все, что только мог дать хитроумный механизм, сделанный людскими руками, но этого было мало. Мало! Не хватало — он чувствовал — самой капельки, искорки, чтобы все стало так, как должно. Он едва не кричал от разочарования, когда Керс подвинулся к нему вплотную, дернул замок спаша, сорочку из-под ремня, и вжал раскаленные ладони в грудь — напротив сердца — и в солнечное сплетение.       Руль Белый не вывернул только потому, что руки разом закостенели. Это был тот самый огонь, которого не хватало, тот, который наконец-то заполнил пустоту, позволил ей развернуться широкими, мощными крыльями.       И Белый вспомнил. Вспомнил, как выходил из зала Стихий, неся эти крылья за спиной, вороньи, широкие, готовые поднять над землей и лететь, куда сердце прикажет. Только сейчас сердце билось в чужих руках, и иного места ему и не виделось. А вместо руля пальцы почему-то сжимали конскую гриву, и он мчался, этот конь чистейшего Белого пламени, летел сквозь ночь, разгоняя темноту.       Не ошибся мальчишка с изменчивыми глазами удэши. Но поблагодарить его можно будет и позже, а пока Белый мог только дышать, выдыхать из груди переполняющее ее пламя, силу, чувствовать, как бьет в лицо горячий ветер, видеть, как мощно взмахивают, попирая его, огненные крылья. И плавиться, когда шеи коснулись сухие губы.       Конь растаял где-то там же, на обочине, так же незаметно, как и появился. Белому было все равно: Керс наконец был рядом. Настолько рядом, насколько хотелось, позволял прикоснуться, прижать, нашарить эти ярко очерченные губы, которые уже столько времени спать не давали. Целовался как в последний раз — или первый? Керс перечеркивал все, что было до, безжалостно выжигал, оставляя ровно одно: себя. И непонятно было, когда перекатились по пыльной траве, и Керс уже был сверху, вжимал в эту траву властно и жестко, позволяя только чувствовать, а дышать Белый и вовсе забывал, пока не отстранялись вынимающие душу губы, давая сделать судорожный вдох — и снова провалиться в поцелуй. И даже не было страшно от того, что без слов заявлялось.       Он был согласен на все, но Керс снова удивил, не стал требовать ничего. Только дал нацеловаться вдоволь, отогреться, приходя в себя после бешеной скачки. Он был огнем, да, обжигал, завораживал — но на удивление знал меру. И в какой-то момент Белый осознал, что просто сидят плечом к плечу, а у него даже спаш застегнут. И еще кое-что царапнуло.       — Э... А где роллер?       — Сам не догадываешься? — проворчал Керс. — Нету роллера больше. До Фарата пешком пойдем. Ну да и ладно, ночь хорошая.       Белый заржал... И только поэтому не злился всю — неблизкую! — дорогу до Фарата. Добрались как раз к утру, проскользнули домой в рассветных сумерках, когда в мастерской еще никого не было, и отправились отсыпаться. По крайней мере, Белый проспал целый день с чистой совестью: не вымотался, но с такими губами выходить из комнаты было просто стыдно.       

***

      Керс не мешал Белому отоспаться, хотя сам только сделал вид, что лег. Стоило тому уснуть, как он поднялся и отправился давать разгонную рабочим. Те уже привыкли, что в мастерской заправляет этот странный нэх, когда Белого Стихии носят невесть где, и не возражали. Хотя шороху вчера Ворон навел изрядно, думал Керс, кривясь в своей косой усмешке.       Ближе к вечеру терпение истощилось совсем. Дорвавшись раз, отступать и сдерживаться Керс не то, что не хотел — попросту не мог. Слишком уж изголодался по такому. Именно потому проскользнул на закате в комнату, где в последние несколько дней привык уже ночевать, лег, пока еще не раздеваясь, поверх одеяла, провел подушечкой пальца по зацелованным до трещин губам. Они еще во сне сложились в улыбку. Белый любил улыбаться, правильно, открыто, порой показывая крупноватые зубы. Керсу это нравилось: сам он как-то до конца не научился, только вот наполовину.       Звякнуло окно. Коротко так, предупреждая.       — Белый, к нам гость. Ты не хочешь его пропустить, я уверен.       Сам он с радостью отправил бы сейчас даже этого гостя подальше, но торопиться не хотел. Да и не отстанет же теперь — не мог вчера не учуять того фейерверка, которым Керс просто во все стороны фонтанировал.       — Гость? — заморгал со сна Белый.       Сел, потер лицо — и ошалело уставился на появившегося прямо в комнате мужчину. В смысле, не зашедшего, не вылезшего, там, из окна — просто появившегося и все. Керс криво усмехнулся изумлению, мелькнувшему на лице Белого. Да, гость впечатлял. Он не был высок, но при этом отличался такой шириной плеч, что не во всякую дверь протиснулся бы. Казалось, его можно поставить вместо какой-нибудь колонны, поддерживающей нижний этаж здания, и он будет стоять, лишь иногда с ворчанием переминаясь с ноги на ногу: мол, плечи затекли и надоело все.       Светлые, в песчаный отлив, волосы были едва-едва прихвачены кожаным ремешком, грозившим соскользнуть под тяжестью грозди бусин: стеклянных, металлических, каменных, ажурных и резных, в виде воздушных шаров и листьев. Это как-то отвлекало от лица, но стоило взглянуть — и оно уж не выпадало из памяти. Потому что было обезображено глубокими оспинами, поджившими следами ожогов, будто кто горсть углей кинул и от души в них рожей впечатал.       Керс рядом с этим мужчиной казался тонкой свечкой, запаленной на фоне валуна. Однако же шагнул к нему, бестрепетно дал стиснуть громадной лапищей свою ладонь, обнять — и даже не крякнул под парочкой крепких хлопков, из кого другого вышибивших бы дух.       — Здравствуй, Фарат.       — И тебе привет, — прогудел тот, аж окно в ответ звякнуло. — Ну, знакомь, что ли? А то я уж нарадоваться не могу, на вас глядя. Давно ты так не полыхал.       — А то ты сам его не знаешь, — Керс только головой покачал, ухмыляясь уже в открытую. — Лито Ворон Белый. Просто — Белый.       — Так одно дело со стороны смотреть, а другое — лицом к лицу, — и Фарат протянул лапищу Белому.       Тот пожал её, но по глазам было видно: еще не верит и не понимает. Вот самую-самую каплю осталось, чтобы наконец дошла мысль. Глядя на это, Фарат все-таки не выдержал. Расхохотался так, что звоном отозвались уже все окна, где-то захлопали двери, зашелестело листвой одинокое дерево на улице.       — Ох, не могу... Правду говорят: от любви дуреют, как есть дуреют!       — Белый, — Керс глянул укоризненно, только глаза тоже смеялись, лучились задорным весельем. — Это Фарат. Мой побратим.       И только тогда до затуманенного чувствами, обретением цельности себя и вообще всем прочим разума дошло: Керс! Керс и Фарат! Два поселения, когда-то в незапамятной древности времена слившиеся воедино и давшие начало столице Ташертиса!       — Ты... То есть... Я!.. — вытаращился, заморгал по-птичьи, вызвав новый взрыв хохота.       — Неужто не догадывался, белогривый?       Тот честно помотал головой.       — Да я вообще не думал, что такое возможно! В смысле, я же... А Керс, получается...       — Только вот не говори, что веришь в сказочки про безумных удэши, яскравку б тем сказочникам! — проворчал Керс, бесцеремонно усаживаясь рядом с ним и накрывая сжавшийся на одеяле кулак горячей ладонью — слишком горячей, не то, что для человека, но и для нэх!       Как Белый мог не заметить этого раньше, он тоже не очень понимал. От других таился, после той встречи стараясь походить на нэх — успешно, надо сказать, но вот с ним не мог сдержаться, сила так и плескала.       Он ведь действительно вышел прогуляться той ночью. Проснулся, убедился, что с Фаратом все в порядке — во всех смыслах, что тот растекся по городу, вслушиваясь и вглядываясь, приходя в себя после глубокого сна. Он сильно пострадал тогда, побратим, настолько, что заснул накрепко — и Керс придремал рядом, даже во сне поддерживая и залечивая. Воплотись они тогда — и, наверное, то, что сейчас стало шрамами, было бы жуткими гнилыми ранами.       Прогулка для огненного удэши выглядела бросками от одного источника огня к другому, пьяным весельем, движением после трех веков оцепенения. И вдоль дороги он тогда пошел именно поэтому, побратимство научило его сдержанности — и сдерживался, привыкал заново к телу, понимая, что придется общаться с нэх. Тогда же Стихии и принесли Белого. Сначала Керс не понял, зато потом был им благодарен, разглядев в нем свою половину. Да, и такое случалось, недаром удэши называли нэх своими детьми.       Белый был силен, достаточно силен, чтобы стать ему не только любовником. Керс, если честно, немного опасался того, что может не сдержаться и сделать больно: отвык за столько-то веков, да и раньше не больно-то с кем ласкался. Слишком буйный, слишком горячий. Побратимство с Фаратом действительно научило многому, и держать себя в руках — тоже. Но кто б знал, как это было тяжело! А в особенности — когда пришлось отпустить Белого, чтоб голову проветрил, в согласие с самим собой пришел. Керс знал, куда тот едет. Знал, кого может встретить там.       Но то ли Янтор, растолкав всех, до кого сумел дозваться, еще не вернулся в свою вотчину, то ли Акмал молодой огненногривый жеребенок не заинтересовал. И Керс искренне счел это хорошим знаком. Потому что, вернись Белый, пропахший чужой силой — не удержался бы, не сохранил лицо. Ревность — тот же огонь, она жжется так, что сил никаких нет. И устраивать сцену до объяснения... Хорошо, обошлось. А теперь уже и не придется, Белый его и только его! И уж это чует хорошо, вон жмется, плечо к плечу, смотрит на Фарата недоверчиво, спрашивает осторожно. О городе, о приюте, о детях. О том, что волнует.       Фарат не стал задерживаться, ушел быстро. Видел, что не к месту, но не явиться не мог — это Керс тоже понимал. Слишком долго делили одни земли, чтобы не явиться взглянуть на чужую пару. Керс гадал, встретит ли Фарат и свою половинку когда-нибудь. Ведь весельчак, открытый, щедрый, умеющий быть и серьезным и даже суровым. Надежный. Но мысли о побратиме улетучились вместе с ним, и Керс, предчувствуя нелегкое объяснение — до чего ж люди, даже и нэх, любят слова! — снова устроился на кровати, только уже не рядом — напротив.       Но Белый удивил. Долго разглядывал, ничего не сказав, только горел ярко и жарко, белым пламенем, в которое хотелось зарыться пальцами. Потом глянул за окно, кивнул чему-то и зашарил по полкам стоящего у кровати стеллажа. В крохотной комнате только он с кроватью и помещался, да еще техническая ниша, переделанная под шкаф для одежды.       Керс с любопытством следил, как Белый ставит на подоконник толстую длинную свечу, как запаливает её, подправив фитиль. Свеча лучилась Огнем сразу многих нэх, и это было интересно.       — Завтра вечером будь свободен, хорошо?       — Хорошо. А что будет завтра? — любопытно прищурился Керс, подумал и лег на край кровати, развязывая привычный платок. Под ним он прятал уже почти совсем сгладившийся шрам — давнее приобретение, еще до побратимства с Фаратом, напоминание о том, что иногда полезнее промолчать.       — А увидишь! — пообещал Белый. — А пока... Ты мне все-все расскажешь!       И Керс расхохотался сам, позволяя силе растечься по улицам, толкнуть пламя жаровен, свеч и очагов вверх, заставляя плясать и веселиться вместе с ним. Удэши. Расскажет. Все-все!       

***

      Запасной роллер у Белого был, не мог не быть. Слишком часто перебирал старый, любимый, до последней детальки знакомый. Этот тоже был хорош, не настолько, но... О потере роллера Белый не сожалел ни капли. Потому что сидел за спиной Керс, сжимал руки, грел, положив подбородок на плечо.       Белый чувствовал его любопытство — колкими искрами вверх по хребту, хотя Керс не двигался. Он вообще был удивителен для огненного, мог замирать надолго, вот как сейчас, застывать в мнимой неподвижности. У Фарата набрался, что ли? Ну и когда смотрел, не моргая, тоже было жутковато. Но сейчас Белый откуда-то знал, что глаза у Керса закрыты, он вслушивался в мир, соображая, кого они ждут и сколько еще ждать.       И услышал.       Нэх приближались со стороны Фарата, по одному, по двое, в реве моторов и отзвуках собственных Стихий. Останавливались рядом, глушили движки, и те недовольно ворчали. По большей части огневики, но было и несколько водников-земляных, сразу пятеро воздушников, затормозивших вокруг Белого, слаженной группой, как привыкли двигаться.       Все молчали, ждали, до тех пор, пока не подъехал последний роллер. И только тогда уставились на Белого, так же безмолвно спрашивая, зачем сдернул с дежурств, зачем заставил собраться, как в прежние времена. Керс еще с их приближением выпрямился, теперь только ладонь лежала на плече Белого, согревая его. Тоже ждал — что будет? Смотрел на этих парней — и девушек, их в группе было всего две, но ни об одной Керс не смог бы сказать, что ей не место среди мужчин. Смотрел любопытно, внимательно, схватывая лица, особенности одежды, жестов, мимики. Ловил ответные взгляды, и все сильнее вздергивался уголок рта, обозначая веселую усмешку.       — Белый? — наконец не выдержал кто-то из огневиков. — Что у тебя за срочные новости?       — Всего одна, — серьезно ответил тот. — Знакомьтесь. Это — Керс.       На том тут же скрестились все взгляды, недоверчивые, но с какой-то внутренней готовностью принять, если окажется правильным. Как принимали раньше, когда приводили, так же, порой привозя на сиденьях своих роллеров, порой выдвигаясь парами, без слов говоря: с ним можно ехать наравне, он — достоин.       — Керс? — резкое, как щелчок дерева в костре, имя, явственно чувствующаяся сила — и отсутствие прозвища, хотя огненный молодым не выглядит, скорее, чуть постарше самого Белого.       Удэши не удержался, фыркнул смешливо: ну какое у него может быть прозвище, если имя — это оно и есть? Керс — это след от молнии, расщепившей дерево.       — Керс, — подтвердил Белый. — Удэши. И моя пара.       Рыжий окинул взглядом их удивленные лица и засмеялся, легко и свободно. И тем легче, чем больше голосов вливалось в его смех. Его приняли. Да, сначала изумились, не поняли, но... Поглядели и приняли, потому что не он и Белый горели — один костер на двоих пылал, белоснежный, ослепительный. Путеводный, потому что место Белого — во главе, на острие.       — Вперед! — кличем, и сорвались с места, выстраиваясь походным порядком.       Запели, подхватили искры костра ветра, выметнулся из-под руки конь, крылатый, стремительный. И роллеры помчались вперед, в ночь.       Охранять дорогу от всего плохого, что могло на ней приключиться.