Глава 18
3 мая 2018 г., 10:00
Кто б сказал Яру раньше, что в такое сложное время будет совсем по-детски обижаться, дуться, словно малыш, которому не дали желанную игрушку, он бы не поверил. Считал себя взрослым, неспособным на такое — как же, почти шестнадцать уже! Да Аэно в его годы!.. Но вот дулся и обижался на Янтора: удэши, ненадолго возникший в Эфаре, строго-настрого запретил ему соваться к Оку, и Стражу запретил его туда вести.
— Не ко времени. Рано.
И снова исчез — он в Эфаре почти и не появлялся, пропадая на чужих землях, где не было больше собственных удэши, практически единственный из старших детей Стихий, вмешиваясь, влезая по самую макушку в политику.
Нехо Аилис сказал, что его появление в Круге Чистых вызвало у некоторых настоящую истерику, а уж когда выволок в Круг же заспанных, еще ничего не соображающих толком удэши, Лакмаль, хозяйку студеного северного моря, и её супруга, Тарваша... Шума вышло много, но он очень быстро стих. Поначалу они лишь слушали, эти странные, зыбкие, будто полупрозрачные удэши: морская пена и барашки на волнах, подхваченные соленым свежим ветром. Но, стоило им немного прийти в себя, стало ясно: именно от них Неаньял унаследовал склонность к хладнокровным интригам, таящуюся под внешней легкомысленной хрупкостью.
Яр хотел бы увидеть это все своими глазами, отчаянно сожалея, что не родился хотя бы на пяток лет раньше. Сейчас был бы уже взрослым! Кречет посмеивался: куда, мол, так торопишься, дурачок? Еще успеешь наглотаться взрослых проблем по самое горлышко, иди лучше, по городу с Кэлхо погуляй!
Аэньяр пламенел ушами и сникал. Отношения с Кэлхо были странными. В компании с сестренками-Кошками, Стражем или стайкой ровесников она легко соглашалась гулять с ним, бродить по ближайшим горным кручам, учила находить путь даже на отвесной скале, беречь дыхание, не бояться расщелин и пропастей. Но остаться наедине — ни в коем случае. Она даже провожать себя до дома не разрешала, если никого рядом не было из «облеченных доверием» взрослых. Это Яра угнетало.
Он не понимал: это горские обычаи, о которых он до сих пор знал постыдно мало, или же она просто считает его не более чем другом? Спросить бы кого... Но что, к нехо, что ли, с таким идти? А кэтэро Даано, единственная, к кому можно было явиться, не сгорая от стыда, уже уехала. Она в Иннуате только из-за него и задержалась на всю весну и лето, обучила-таки сдерживаться, чуять, когда вот-вот плеснет, выбирая до донышка.
Одно время Яр подумывал подойти к этне Кетте, она ведь тоже местная. Потом вспомнил: она из долинных эфараан, может важных мелочей и не знать. Вот и мучился, неприкаянный. Амарис, которому на названного братца смотреть аж больно было, помалкивал — Яр с ним своими проблемами не делился, а без спросу в чужую жизнь лезть — нельзя, это нехин усвоил твердо. Все, что мог сделать, это пытаться отвлечь, заполнить появившееся после отъезда кэтэро время. Полазить по скалам — уже вдвоем, даже на Птичью сводил; поучиться обращаться с самострелом; посидеть в библиотеке вместе с умиротворенно дремлющим Кречетом.
Тот после полного принятия Стихии окончательно разленился, все больше или читал, или дрых, если не был занят делами в городе, работой или огненными плясками. Айлэно только смеялся, махнув на ученика рукой: пусть надремлется вволю. К зиме так наспится, что будет готов хоть с гор снега отрясать, лишь бы что-то делать.
Вот и сегодня, закончив разбирать с этином Кемайо несколько полок с самыми ветхими книгами, Аэньяр взялся было читать очередной том, но понял, что не сможет. Нет, было интересно, как и всегда, но зудело внутри, словно одинокая пчела залетела и бьется в грудь.
— Амарис, пойдем куда-нибудь? — взмолился Яр, откладывая дневник и поглядывая на сосредоточенно листающего что-то нехина. — Хоть на Птичью, а?
— Там сегодня ветрено, — со вздохом предупредил тот, отложив учебник. — Ползти придется, удовольствие то еще. Может... М...
Он задумался: пытался вспомнить что-нибудь подходящее, куда Яра еще не водил.
— Да хоть куда! — Яр попросил бы его отвести к Оку, но ослушаться Янтора не мог. Не мог, и все тут. Хотя точно знал, что с Амарисом Отец Ветров по этому поводу не говорил.
— Ладно, иди оденься. Встретимся у ворот, отведу тебя к Хрустальному. Там мы еще точно не были.
Одеваться Яр не пошел — побежал. Подумал, что если Кречет так зимой будет метаться — то это ж ужас какой-то, можно лишь заранее посочувствовать. Заодно озадачился: Хрустальный? Это где и что? В дневниках он это название еще не встречал, поэтому заранее был заинтригован донельзя.
Собираться в горы Амарис его уже научил. Прочные кожаные штаны, сорочка, теплая уна, подбитая мехом куртка, сапоги без каблуков, на мягких подошвах — в таких сапогах по горам ходить было лучше всего, особенно когда требовалось подниматься по скалам. Обережь, само собой, нож, фляжку и карманчик с самыми необходимыми лекарствами и полотняными скатками — привесить к поясу. У этина Фрейго попросить мешок с сытным перекусом: день только начинается, вернутся они к вечеру, а то и поночи уже, голодными.
У ворот он очутился быстрее Амариса, так не терпелось выбраться в горы. Тот подошел минут через десять, тоже собранный, оглядел Яра и кивнул. Помахал стражникам: последнее время нехо завел правило всем говорить, куда и зачем уходят. То ли опасался, что кто-то все-таки проберется в Эфар, то ли подозревал, что что-то может пойти не так, а Янтора нет, и Акмал не всегда дозовешься. Удэши, конечно, всезнающи, но и на свои силы рассчитывать нужно.
— Добрых троп, нехэи, — откликнулся стражник.
— Дайомэ! Ну, идем? — Амарис пружинисто зашагал по каменистой тропе в обход замка, в другую сторону от Звенящих ручьев.
Он не слишком любил болтать в пути, но иногда все-таки рассказывал кое-что. О травах, цветах, крохотных горных деревцах, о птицах или животных, которых можно было встретить.
— Яр, замри. Вон, видишь — камень такой, в буром мхе? Приглядись.
— Это... это ж не камень! — шепотом возмущался Яр, а нехин прыскал, и ташук — горный хомяк, отожравший бока за лето и с полными защечными мешками, смешно переваливаясь, бросался спасаться в щели между валунами. Было смешно наблюдать, как он пытается просунуть голову, а раздутые щеки не пролезают.
— Ташуки вот так в когти рысям или кречетам и попадают. Жадные они. В горах так и говорят: «жадный, как ташук в летокрай».
Яр слушал, впитывал, запоминал. Это было почти как дневники читать, но еще лучше. Иногда представлял, что это Аэно Кэльха по горам ведет. Раньше. Сейчас почти перестал, наконец-то отделив себя от предка. Тот разговор с Акмал изменил его... вернее, нет. Сделал окончательно собой, убрал чужое. Он был — пустая чаша, готовая наполниться, жаждущая воды, отдраенная до блеска. У каждого родника норовил замереть, впитывая говор воды. Казалось, различал слова, еще чуть, и выберется из хрустальных струек Амлель или кто-то из ее родичей. Но маленькие удэши на глаза людям не показывались, только пересмеивались звонко, норовили брызнуть в лицо ледяными каплями.
— Вот вредные! — смеялся в ответ Яр.
Амарис в такие моменты помалкивал, не мешал. Сам полгода как принял силу, помнил, как так же замирал у открытых окон, вслушиваясь в посвист ветров, забирался на самые высокие скалы, получал нагоняй от отца — и упорно лез снова, сидя там и слушая, слушая ветра Эфара. А уж Птичью обсидел вдоль и поперек, нехо с ума сходил, опасаясь, что там-то сын и схлопочет опьянение силой. Но Амарис держался, хотя и казалось: можно шагнуть, и полетишь не вниз, а вверх, выше самой короны Янтора. Держался после сурового разговора с самим Янтором, который пообещал к зиме вернуться и плотно взяться за обучение непутевого нехина, которому ветра под уну дуют. В тот момент это показалось смешным. Пока не сиганул со стены замка, добежав до нее от самого Зала Стихий. Хорошо, ветрами был полон, только задницу отшиб, ничего не сломав. Зато ума потом порядком прибавилось.
— Яр, тс-с-с. Не шевелись. Смотри!
Рысь он заметил вовремя. Горный охотник возлежал на скале, видно, был сыт и грелся на солнце. От рыже-буро-белесого камня и не отличил бы, не поверни кот голову. Янтарные глаза лениво щурились, поглядывая на замерших подростков.
— Не поворачиваемся задом, отходим ме-е-едленно. Другой тропой пойдем.
У Яра сердце так и прыгало, колотилось о ребра, как безумное, но страх был перемешан с восторгом: рысь! Настоящая! Пусть и клочковатая, линяла, избавляясь от тощеватого летнего меха, но вскоре должна была обрасти изумительной пышной шубой. Рысь проводила их скучающим взглядом, широко зевнула, показав внушительные клыки, и отвернулась, снова растянувшись на солнышке. Люди ей были не интересны.
Яр после этой встречи все никак в себя прийти не мог, все сравнивал, сравнивал — и с Кречетом, и с Айлэно. Опомнился, только когда Амарис окликнул.
— Идем, тут уже недалеко. Ну, относительно. Узлы на обережи помнишь, как вязать? За мной пойдешь, и внимательно гляди, куда я ноги ставлю и за что берусь. Там три стенки и трещина.
— Угу, помню, понял. Смотреть в оба.
Пожалуй, этот путь был самым головоломным на памяти Яра. Выложиться пришлось до донышка, и в трещине он едва не завис на половине — просто понял, что если не передохнет, растопырившись, то рук больше не поднимет вообще. Амарис закрепил обережь, вбив в стенку колышек, кивнул:
— Спокойно, отдышись, я тебя держу. Бальзама глотни. Сейчас пройдет.
Яр поступил, как сказано, и действительно смог отдышаться настолько, чтобы продолжить подъем. Любопытство, к тому же, отчаянно кусало за пятки: это к чему же такому они лезут?
Из трещины Амарис вытянул его за руку, похлопал по спине, обнимая:
— Молодец, не запаниковал. Из тебя выйдет хороший горец.
А потом повернул Яра, и тот задохнулся от восторга, рассматривая уступчатое плато, узкое, словно великан решил вырубить себе ступени, чтоб подняться на один из снежников. И по этим ступенькам прыгал резвый поток, грохоча и фыркая пеной. Здесь было уже слишком высоко для горного разнотравья, но отдельные островки жилистой травки встречались, перемежаясь с разноцветными мхами. А в самом низу, где «ступенька» была самой длинной, поток растекался узким озером. И с высоты было ясно, за что его называют Хрустальным: в дальней части, где вода уже была спокойна совсем, в ее глади, словно в хрустальном зеркале, отражались окрестные пики гор, облака и небо. Казалось, если подойти и заглянуть — мир перевернется вверх ногами.
— Можно? — аж охрипнув, спросил Яр.
— Идем. За тем же и вел тебя, — рассмеялся Амарис.
К озеру пришлось спускаться по еще одной скальной стенке, но Яру близость воды словно прибавила сил, да и спуск — это не подъем. Уже внизу он обнаружил еще одно чудо Эфара: ложе озера устилал чистейший белый песок, искрящийся так, что сперва он решил, что это снег. Тогда-то и понял, что читал об этом озере в дневниках, просто Аэно его имени не называл, но как раз отсюда он принес песок на свадьбу сестры и Сатора Шайхадда.
— Горцы говорят, что здесь иногда можно увидеть отпечатки лошадиных копыт, хотя провести сюда коня попросту невозможно. Наверное, это горные козы... Что? — недоуменно вскинул брови Амарис, когда Яр расхохотался так, что не смог устоять на ногах.
— Ну ты же из Эфара! — утирая глаза, выдохнул тот. — Амарис, я просто не могу: сказки читал, Янтора видел — и все еще про коз думаешь?
— Ну, я до прошлой зимы и удэши сказками считал, — буркнул нехин. — Только не говори, что водяные кони в самом деле... Что, в самом деле?!
— А кто, по-твоему, Нииро, супругу первого Теалья, из потока вынес? — отсмеявшись, спросил Яр. — Да что там... Я сам, кажется, на таком ездил!
И, оставив Амариса стоять с открытым ртом, пошел к озеру. Тот, помотав головой, чтоб прийти в себя, поспешил за ним.
— Рассказывай давай! Ты в Эфаре всего ничего, а успел больше, чем я, легенд воочию узреть!
— Ну я виноват, что ли, что Янтор во мне что-то нашел? — вздохнул Яр. Кольнуло обидой, но он поспешно отогнал её, вместо этого принявшись рассказывать:
— Танийо, на нем Янтор ехал, когда мы с Кречетом в Ривеньяру отправились. И сказку про унесенный водой башмачок он рассказал, и про...
Не договорив, он остановился у самой кромки воды, присел на корточки, вглядываясь в хрустальную чистоту. И, почти боясь, протянул руку, разбивая прикосновением это зеркало. Вода была ледянущая — обожгло, будто в кипяток сунул, и тут же занемели пальцы. А когда отдернул, показалось на миг, что вода отпускает нехотя. И почти сразу же разбегающиеся круги разбило, раздробило с плеском и недовольным фырканьем. Поднявшаяся волна обрушилась на берег чуть в стороне, едва не окатив обоих подростков, рассыпалась водной взвесью... Водяной конь загарцевал на песке, оставляя наполняющиеся влагой лунки-следы. За спиной подавился восхищенным вскриком Амарис, а Яр медленно поднялся, опасаясь спугнуть чудо.
— Танийо? Танийо, пенногривый, это же ты?
Жеребец возмущенно всхрапнул, будто говоря: а ты еще кого-то ждал? Потянулся мордой к руке, позволяя погладить бархатные ноздри, прихватил губами за пальцы.
— Ну вот, а я тебе даже угощения не принес... Ой. Хотя, что ты ешь-то? — всерьез озадачился Яр.
— Они еще и едят чего-то? — Амарис подобрался поближе, тоже потянулся приласкать жеребца. Тот шумно обнюхал его ладонь и позволил коснуться шелковой гривы, расплескавшейся по крутым бокам.
— Да чтоб я знал!
Озеро снова всколыхнулось, выпуская на берег сразу табунок водяных коней. Масть у них у всех была одна — серая в гречку, а гривы разнились — были белые, как у Танийо, и темно-серые, и вороные.
— Ой! — пискнул Яр.
Теперь проняло и его: одно дело уже знакомый Танийо, а другое — вот это все великолепие, которое то ли просто посмотреть пришло, кто к их озеру явился, то ли и познакомиться не прочь.
— Мар, ты смотри, а жеребец тут только один, — приглядевшись наметанным взглядом лошадника, заметил Яр. — Видать, это его табун. Это же он им разрешил, хва-а-астается!
Водяной конь тут же горделиво выгнул шею: да, мол, его, чего бы не похвастаться? Засмеялись, глядя на это, уже оба, пошли гладить по мордам любопытных кобыл, принюхивавшихся к человеческому запаху, то и дело спасая рукава, которые те пытались зажевать, уворачиваясь от разыгравшихся на воле жеребят.
Тогда же и выяснилось: водяные кони все-таки едят ту самую травку, которая как-то выросла на скудной почве по берегам озера. А еще с удовольствием обдирают лишайники с камней. Глядя на них, мальчишки тоже захотели есть, так что разложили припасенную еду на большом камне и в охотку умяли все, что взяли с собой. Пришлось, конечно, поделиться и с Танийо — тот выпросил кусок круто посоленной лепешки.
— Мар... Можно тебя кое о чем спросить? — подобрав последние крошки с ладони, решился Яр.
— М-м-м? — отозвался тот сквозь остатки лепешки с козьим сыром, потом сглотнул. — Извини, Яр. О чем?
И с удивлением уставился на мучительно краснеющего друга, для которого, кажется, было почти невозможным подобрать слова и рассказать, в чем проблема. Но Яр все же справился с собой, махнул рукой на попытки внятно сформулировать вопрос и бухнул сразу:
— Горские девушки! Как с ними вообще... Как понять их?! — и это прозвучало ну просто криком души.
— А как вообще девушек понять? — с вершин опыта и года разницы вопросил Амарис. Потом фыркнул: — Яр... Чуть ясней, а? Что я тебе посоветовать-то должен?
Слово за слово, и Яр рассказал ему все. Даже признался — подумать страшно! — в том, что с той самой Большой медовой ярмарки в Кэлхо влюблен, никого другого рядом и представить не может, только вот не поймет, как она-то к нему относится? И не натворил ли он уже чего непоправимого, что его и без того мизерные — «равнинник» же! — шансы вовсе свело бы на нет?
Амарис слушал, пересыпая из ладони в ладонь горсть песка, кивал, когда того требовалось. И когда Яр замолчал, выдохшись, тоже помалкивал еще с пару минут, обдумывая, что и как сказать.
— То, что Кэлхо с тобой одним никуда не ходит — хорошо. Это значит, что она девушка надежная, серьезная, не вертихвостка. А про «равнинника» — ты это брось. Есть у тебя все шансы. У Кэлхо два старших брата. Ей не приводить в дом наследника, потому что есть, кому продолжить дело. Ее отправили вниз, присматриваться к долинным парням, потому что родители хотели бы дать дочери более легкую жизнь, чем оно возможно в горном ата-ана. Там все-таки жизнь — не мед, а Кэлхо, насколько я помню, в детстве была слабенькой, выжила только с помощью кэтэро Даано. Вот... — он снова помолчал и продолжил: — Только учитывай, аттэ, что с горской девушкой не получится просто погулять и разбежаться. Гулять — это только в компании, присматриваться друг к другу, все такое. А «встречаться» у горцев не принято. Если уж да — то да, несешь сватовской пояс старшему в роду.
— Вот так серьезно? — моргнул Яр.
Нет, по дневникам он что-то такое и понял, но чтобы вот настолько...
— Я не имею в виду ничего такого! — тут же зачастил он. — Просто, ну! Да люди в компании ведь совсем другие, вот я и... Ох.
— Тут вот так серьезно, да, — кивнул Амарис. — Больше оттого, что знают многие друг друга с младенчества. Не было нужды другим законам появляться, понимаешь? Это тебя Кэлхо знать не знает, и ты ее. Вот и мечется девчонка. Ей уже на эту ярмарку полагалось на возможного будущего жениха указать, а она промолчала. И, Яр... Если Янтор и Айлэно правы, и ты — Хранитель... — Амарис сглотнул и отвернулся, нервно выдернул травинку, не зная, как и сказать-то «не давай девчонке напрасных надежд».
А Яр сидел, как холодной водой облитый. Об этом он не подумал. Вообще. Как-то позабыл напрочь, ведь среди знакомых никого из Хранителей не было, а старый, никем не отмененный — да и как такое отменишь? — закон о том, что Хранителям нельзя заводить семьи... Поэтому сидел, моргал. И обидно было до жути, и стыдно, и страшно от понимания: это на равнинах подобную связь могли бы простить, а тут...
Оба спохватились, когда Танийо, недоуменно пофыркивая, подошел и тронул за плечо губами, мол, вы тут и заночуете? Тени уже долинку накрывали целиком, окрестные вершины горели золотом. А вечер в горах — короче хвоста ташука! Спешно собрались, проверили: не забыли ли чего, не оставили на этом чистом, белоснежном пляже. И поспешили начать спуск, который ой как лучше посветлу пройти, хотя бы самую сложную часть.
Они очень торопились, но все равно в долину Эфар-танна спустились уже в полной темноте. И Яр дважды чуть не навернулся с тропы, умудрился разорвать штаны и крепко ободрать колено и руку. А тревожно горящие на стенах замка факелы навеяли мысль о том, что одним только разговором нехо в этот раз не ограничится, по-родственному накажет что сына, что Яра. Ну, отчасти это грело, что его уже считают настолько своим. С другой стороны, может грядущее наказание поможет избавиться от мыслей и вопроса «Что делать?». Хорошо бы, а то как до Перелома дожить, а после — до дня рождения, Яр попросту уже не знал. И даже как в школе показаться — тоже!
Скорей бы вернулся Янтор. Наверняка он точно сумеет сказать, вправду ли Яру предстоит стать Хранителем, и нужно просто подойти к Кэлхо и объяснить ей... В замок он вошел уже с таким видом, что хоть на разговор с нехо, хоть на последний костер можно было вести — одинаково противиться не стал бы.
— Явились, — неласково встретила их этна Кетта. Несмотря на поздний час, она даже не собиралась отходить ко сну. Тоже за них переживала? Скользнув взглядом по потрепанной одежде и ссадинам Яра, она решила, что подобное — не повод сразу бежать к лекарю, и резко велела идти за ней. Понятно куда: в кабинет, к нехо.
Яр вздохнул, виновато покосился на Амариса:
— Прости, это из-за меня все...
— Это я вообще-то тебя туда потащил! — выпятил подбородок тот.
Этна Кетта только головой покачала: мальчишки! Стукнула кольцом, зажатым в клюве орла, приоткрыла дверь.
— Нехо, явились. Оба.
Ох и злой же ветер из той двери высвистнул! Но голос нехо был тих и спокоен:
— Спасибо, этна Кетта. Пусть войдут, а вы свободны, отдыхайте.
— Доброй ночи, нехо, — отозвалась та и ушла, напоследок еще раз сурово глянув на провинившихся.
Те, переглянувшись, шагнули в кабинет, причем Амарис решительно задвинул Яра себе за спину.
— Отец, я...
— Ты, Амарис, ты, — нехо поднялся из-за стола, подошел к окну, аккуратно прикрывая створки, отчего нехин аж сглотнул судорожно: это ж, выходит, отец ветра рассылал, их искал? Ой-ё! — Взрослый, наследник, нэх.
Яр не выдержал: его вины в том, что задержались, было больше. Мог бы с разговорами к Амарису не лезть, да и с водяными лошадками играть поменьше.
— Простите, нехо Аилис, — он вышагнул вперед, — наше опоздание — моя вина.
Нехо не обернулся, только звякнул щеколдой, закрывая окно.
— И что же такого ты натворил, Яр?
— Это... я... Я Мара заболтал, ну, и озеро там было, так что я...
— Амарис?!
— Не Око, отец! — тот аж испуганно попятился на шаг.
— Хрустальное, — быстро уточнил Яр, не очень понимая. — Разве ветра не сказали, где мы? И стражники...
— Стража не знала, куда именно вы направились. Амарис, чтоб такого больше не повторялось! А насчет ветров — я не Янтор, это он вас сумел бы отыскать и в потаенной долине, и в долине Хрустального.
Амарис пристыжено опустил голову. Ведь вправду позабыл сказать, куда именно идут — в горы и в горы. И Яр был слишком взбудоражен. И про ветра отец прав: в горах хватало мест силы, где Вода, Земля и Огонь, но вот Воздуху там места нет.
— Да, отец.
— А чтоб понимание в головах закрепилось — после завтрака спуститесь к старой конюшне, — припечатал нехо. — Ступайте.
В коридор оба вышли тихо-тихо, так же прикрыли дверь. И только когда дошли до комнат, Яр тихонько поинтересовался:
— А что там, на конюшнях? Убираться надо?
Против воли Амарис рассмеялся, хоть и невесело:
— Да нет, не убираться. Хотя отец потом, конечно же, отыщет нам посильное занятие, чтоб дурную энергию в дело переводить. Хорошо еще, что после завтрака... А то бы вовсе стыдобище было бы. Сидеть после розог больно, — пояснил на непонимающий взгляд Яра. — А за столом ерзать не принято. До обеда всяко отойдем, будет полегче.
— Ты серьезно? — опешил Яр.
Нет, бывало, что от отца или старших работников прилетали вполне ощутимые затрещины, если делал что-то не то, один раз прилетело так, что ухо потом распухло, а в голове звенело — но поделом тогда было, чуть не натворил беды. Но розги?!
— Никогда не получал, что ли? — изумленно заморгал Амарис. — Не, ну, я тоже нечасто, просто, понимаешь, в другое время отец бы ограничился выговором. А сейчас он за нас боится, вот и лютует.
— У нас не принято вообще, я даже и не упомню, чтобы было, — замотал головой Яр. — Ни в хрониках, нигде... И я... Наверное, пойду. Надо колено промыть хоть.
Он неловко махнул рукой.
— Идем ко мне, я сам промою, — Амарис ухватил его за рукав и потащил в свою комнату.
В общем, так вышло, что спать увалились оба в одну кровать, наговорившись обо всем до того, что уснули на полуслове. И нехо, внимательно прислушивавшийся, а потом и пришедший к сыну, укрывая их одним одеялом, только вздыхал: разные какие дети, а ведь возраст-то почти одинаковый.
***
Когда идет война — не до развлечений. Особенно если любое скопление людей опасно, потому что могут возникнуть беспорядки. И Совет недрогнувшей рукой отменил большую часть запланированных мероприятий, в число которых попали и скачки. Это лето было самым тоскливым в жизни Троя. Нет, с Советом он был всецело согласен, ни один забег не стоит чьих-то жизней. Но, выбитый из привычного графика, напряженного и суетного, он внезапно обнаружил, что повседневная деятельность конезавода отнимает не так уж много сил. Особенно когда под рукой толковый управляющий, который и сам прекрасно разбирается в большей части вопросов. Наверное, раньше Трой погрузился бы в сонное оцепенение, как какая-нибудь лягушка под корнями. Замер, заледенел, дожидаясь весны. Но то раньше, когда лава была надежно выстужена водой. Сейчас — не получалось. Вот и метался от переизбытка свободного времени, не находя себе дела дома, чтоб плотно заняло всего, без остатка. Поэтому и в Ткеш стал наведываться все чаще. Сперва — помогал родителям приводить огромный дом в порядок, подновить крышу, обиходить сад, там подлатать, тут подмазать. Дел-то, на самом деле, в таком доме масса, а двум старикам, пусть даже от присутствия удэши и скинувшим с плеч по два десятка лет, все равно не под силу сделать все и справиться со всем. Нет, остальные дети их тоже не забывали, и зачастую, примчавшись в Ткеш, Трой заставал там то Илору, то Кайета с семьей, то Лиру со своими. Он возился с племянниками, общался с братом и сестрами, сурово косился на приехавшего якобы к нему Раиса Зеленое Пламя — ага, как же, к нему! К Илоре наезжал, Трой это прекрасно видел. Но кроме суровых взглядов ничего не предпринимал, сестра не маленькая, решит сама. Тем более, давно пора кого-нибудь по сердцу найти, из них четверых только она все со своим Советом, а о семье и не думала. Конечно, лично он считал, что сестре лучше бы подошел тот, кто станет ей настоящим мужем, а не Хранитель, да еще и бродяга-фокусник, который сегодня тут — а завтра на другом конце страны выступает. Но, памятуя собственный неудачный брак, Трой прикусывал язык. Пусть. Зато, может, еще племянники народятся. Илоре это только на пользу пойдет, а род — род ее поддержит, не оставит одну с детьми. Ему самому тоже хорошо бы о детях подумать. Ведь Аэньяр один родился только из-за Ниираны, сам он хотел большую семью, чтобы выглянул во двор — а там сразу трое, как минимум, бесятся. Смотрел на малышню Лиры и завидовал. Но стоило только представить себе, как скажет сыну, что женится... В груди будто острый каменный осколок проворачивался. Какую бы хорошую девушку он ни нашел, она не будет Яру матерью, мачеха — это все равно не родная кровь. И как отнесется к этому сын — он даже представить не мог. Вот тут тоже кололо: столько лет был рядом и не знал собственного ребенка так, как должно! И поговорить об этом было не с кем. Отец бы, конечно, выслушал, но ему быстро бы надоело. Солнечному не пристало ныть, если есть проблемы, их надо решать. Подход, взращенный множеством поколений огневиков, которые действительно только так к жизни и относились. К остальным родным Трой и вовсе бы не пошел. Оставалась Кая, которой он не жаловался — просто тихо сидел рядом, чувствуя, как успокаивается бурлящая в груди лава. Она не гасила его. Просто рядом с ней его внутреннему жару не было нужды бурлить и плеваться во все стороны каплями расплавленного камня. Рядом с ней он становился надежной, твердой скалой, которой очень хочется стать ложем для светлой, чистой воды. Это... почти пугало. Ну кто он — да, нэх, да, кое-чего в жизни достигший, но именно что «кое-чего»! И кто она. От одной мысли о том, что Кая была далеко не девочкой — по меркам удэши! — еще когда первый Солнечный шагнул на угли, становилось дурно. Трой пытался представить, как видит мир столь древнее существо — и не мог. И начинал понимать, почему удэши зовут безумными. Попробуй сохрани тут разум, живя столь долгую жизнь. Отчасти их, наверное, спасала близость со Стихиями, которые о таких мелочах, как время, и не задумываются. Но... В ее глазах эту безумную древность он видел так редко... Темные, синие-синие, словно глубокая вода, они часто светились совсем детским любопытством, задором, словно впитали в себя за века жизни рядом с огневиками солнечные искры. Как блики, пробившиеся через ветви деревьев и пляшущие на воде. Кая часто расспрашивала его о сыне. И почему-то отступал даже жгучий стыд, а память подкидывала новые и новые картинки, казалось, давно забытые: как впервые подсадил Яра на спину Ласки, как гордился его первыми по слогам прочитанными словами, как щемило в груди от гордости и умиления, когда смотрел, как уморительно хмурит бровки малыш, водящий по строкам пальчиком. Как орали и прыгали, обнимаясь, когда выезженный Яром жеребец — не Ильама, а предыдущий призер — победил на скачках. Как сын первым бросился к нему, когда лежал на земле, еще не понимая, цел или нет, жив ли вообще, или упавший на бок конь все-таки переломал ему половину костей. Собраться и улыбнуться тогда помог именно ужас в глазах Аэньяра. Кая ахала, закусывала тонкие пальцы, а ему хотелось отнять ее руку, поцеловать следы, оставленные острыми мелкими зубками. Уверить, что все уже давно кончилось и не стоит переживаний. Кая принимала все близко к сердцу — как и Яр. Трою хотелось поглядеть на них, стоящих рядом. Поглядеть на их первый разговор, понять... Именно поэтому он однажды брякнул: — Ты не хотела бы съездить в Эфар? На Перелом, у Яра на несколько дней позже шестнадцатилетие. Кая не задумалась ни на миг, подняла на него вспыхнувшие радостью глаза: — Очень хотела бы! Знаешь, я всегда его чувствовала, когда он приезжал в Ткеш. Иногда даже казалось: сейчас проснусь, ведь нельзя же спать, когда тут такой ручеек журчит совсем рядом, еще не пробившийся — а уже понятно, что чистый, звонкий и целебный будет. Трой невольно гордо улыбнулся: да, это был его Аэньяр. А потом прилетело письмо от нехо Аилиса. И Трой сначала чуть не сжег его — думал, не хуже огневика вспыхнет, так озлило прочитанное. Подхватился мигом: если кто и мог его утихомирить, то только Кая. Боялся, что не сдержится, полыхнет все-таки. Когда седлал коня, аж руки тряслись, и сбруя пахла разогретой над огнем кожей. Но доехал, даже письмо довез, сунув в седельную сумку, мятым, но относительно целым комком. Она учуяла, увидела. Встретила, когда еще даже до ворот не добрался, под старым, необъятным дубом Стража, столетиями высившимся почти на вершине холма. Трой слетел с седла, метнулся навстречу. Не в распахнутые объятья — на колени рухнул, уткнувшись лбом в пойманную прохладную ладонь. — Тише, тише, — она не отнимала руки, свободной выглаживала его волосы — и жар внутри унимался, неохотно, медленно, но верно. — Рассказывай, Трой. Так, под дубом, и устроились, на выгнутых арками корнях, и она обнимала его ссутулившиеся плечи. — Рассказывай. — Зря я разрешил Аэньяру в Эфаре остаться, — Трой мотнул головой. — Там... там другие порядки. Я и подумать не мог... — Трой, а что написал тебе сын? Он замолчал, словно подавился воздухом. А ведь и правда, в конверте было и Ярово письмо, до которого он, полыхнув праведным гневом, даже не добрался! Стыдобище-то какое! А Кая — сразу поняла и додумала. Конверт был в кармане, ни капли не помятый, его он убрал, собираясь почитать после. Сейчас достал, развернул, всматриваясь в чуть пляшущие строки — Яр никогда не умел писать ровно. И, уже пробегая глазами слова, ощутил, как переворачивается что-то в душе, сплетается в остро-горький ком сожаление, сопереживание, гордость за сына. «Ты никогда меня так не наказывал, папа, но, знаешь, хоть это и было... — тщательно вымаранные слова все же угадывались: „ужасно больно“, но сын решил не жаловаться. — ...очень непривычное ощущение, я не считаю, что нехо Аилис был не прав. Он наказал нас с Амарисом поровну, потому что вина была на обоих: следовало сказать, куда конкретно мы собрались, а мне — не следовало слишком увлекаться водными конями. А еще, когда нас наказывали, нехо велел держаться за руки. Это было так странно, пап! Я чувствовал, как ему больно, а он — как мне. И от того, что разделили ощущения, боль словно стала вполовину меньше! Мар и сам так сказал, и я тоже почувствовал это. Я ничуть не обижаюсь на нехо, папа. Он поступил так, как было должно. Некоторые вещи лучше запоминаются, когда прописаны на собственной шкуре». Это был его Аэньяр, воспитанный на дневниках многопрадеда — а потому куда лучше понявший, что же именно хотел сказать своим наказанием нехо Аилис. Выдохнув, Трой виновато глянул на Каю и пошел за письмом нехо — теперь появились силы дочитать и его. И даже осмыслить без удушающего гнева, как и полагалось. И принять то, что, казалось бы, принимать нельзя: кто-то, пусть и дальний-предальний родич, взял на себя родительские обязанности и выполнил их в меру своего разумения. Да, наверное, жестоко — ну так и время непростое, военное время, в которое все средства воспитания должны стать жестче, строже. Хотя у него все равно бы рука не поднялась высечь сына... До нехо, кажется, тоже дошло, что он сделал что-то не так, потому что он осторожно уточнял, не могло ли наказание слишком уж повлиять на Яра, который после этого сильно замкнулся. Даже с друзьями гулять перестал, из школы сразу убегая в замок, где старался не попадаться никому на глаза. — Не то, не то, — пробормотал Трой. — Что-то еще случилось. Стихии, я должен быть там! — Езжай, Трой, — Кая погладила его по плечу. — Если чувствуешь, что так надо — езжай. И он бы сорвался на следующий же день в Эфар, но не получилось. Война с людьми вышла на новый виток, в Ткеш и Тисат прибыли беженцы с запада Ташертиса.
