Делай, что должно. Легенды не умирают

      Перелом в этот раз праздновали сдержанно, слишком уж были страшны приходящие из-за Граничного хребта вести. Но все равно плясали, пели, бились снежками за ледяные крепости дети и взрослые, и поединок в кругу стланика и искрянки прошел так, как ему и следовало пройти, вот разве что закончился странно: перед тем, как выйти из круга, горец-«удэши» и Экор-Амарис крепко сцепили руки, замерли на долгие десять ударов сердца. Никто не сказал ни слова — будто так и должно было быть. И только явившийся на праздник Янтор — в одеждах белее снега, с ножом при поясе, — кивнул одобрительно и первым подошел, крепко обнимая обоих поединщиков. А после, в огненном кругу, плясали все пятеро огневиков Иннуата. Полыхало так, что казалось, весь мир накрыло незримым пламенем, отвращающим беду от священных земель Эфара.       Были на празднике и гости. Трой Конник сдержал-таки обещание, вырвался в горы, и не один. Яр сначала не понял, что это за женщина с отцом, а приглядевшись, изумился: он думал, что удэши не могут вот так взять и сорваться с места. Янтор да, но Янтор ветер. А эта — Вода! Потом только вспомнил, где был исток Солнечных. И все намеки и прежде непонятные ему обмолвки в записях Аэно сложились в цельную картину, как и его собственные ощущения и воспоминания о Ткешском доме. А еще он смотрел на то, как Кая ласково касалась руки Янтора, но совсем, совсем не так, как отцовской. В жесте утешения. А отца она брала за руку иначе, и догадка заставила его широко распахнуть глаза, а потом смутиться и отступить, попытаться хотя бы на несколько минут остаться наедине с самим собой и разобраться в том, что почувствовал.       Это было почти болезненно. Сравнивать мать — и Каю, и видеть, насколько же они разные, насколько чище и правильнее сливается светлая, солнечная Вода удэши и строгий, надежный Камень отца. Не волглая глина, не податливая земля, превращающаяся в грязь — нет! Кристально-чистый сапфир, словно та же Вода — но иная!       Всей душой желая отцу счастья, Яр окончательно запутался в себе. Ему нравилась эта удэши. Насколько неприятно было в Ткеше матери, настолько же он любил бывать там, и теперь ясно, почему. Чистая вода гнилую не потерпит, будет пытаться очиститься. Интересно, отец это понимал? Ой вряд ли. И Яр вовсе не желал быть свидетелем разговора Янтора с Каей, так вышло. Вот уж кто-кто, а могучий удэши Эфара прекрасно понимал, что происходило с бывшей женой Троя. И сердился на водную, на удивление по-человечески не поняв, что все, что случилось, было к лучшему. Яр и сам удивился, поймав эту мысль. К лучшему же?       Наверное, да. Может быть, у него даже будет настоящая семья. Как у нехо Аилиса, чтобы собираться вечерами всем вместе, а отец обнимал... маму. И братья. Или сестры. Или и то, и то. Это как-то уже совершенно спокойно улеглось в голове, ровными камешками, речными голышами, рядочком, один к одному. И когда отец попытался заговорить об этом, Яр только крепко-крепко обнял его.       И промолчал о собственных проблемах. Как тогда говорил Янтор? Не ко времени? Вот именно, не ко времени они были. Казалось, за прошедшие с лета полгода он повзрослел — только уже по-настоящему — и стал серьезнее. Может быть, чуть более замкнутым, но разве что самую капельку. Перестал шарахаться от Кэлхо, правда, уже ближе к зиме, научился сдерживать собственные чувства, не краснеть безудержно от каждого обращенного к нему слова. Было трудно. Больно. Пересилил.       И когда в утро дня рождения отец пришел будить, взял за руку и надел на палец простенькое серебряное колечко, Яр впервые не заплакал. Перерос. Хотя, видят Стихии, хотелось: он знал, что это за кольцо. Даже прежде, чем повернул руку, чтобы полюбоваться яркой вспышкой внутри невзрачного с виду огнистого опала. Знал, с какими мыслями отец привез ему эту семейную реликвию. Внутри выло и захлебывалось: он никогда, никогда не наденет это кольцо на палец той, к которой прикипел всем сердцем. И пусть Кречет смеется, мол, первая любовь, конечно, воспринимается очень остро, но проходит быстро, Яр знал: он, как и многопрадед, как оба они — однолюб. Однажды избранный человек останется единственным. Даже если не судьба, даже если будет «надо» и «должен» — больше никто не тронет самых потаенных, самых нежных струн души.              Кольцо, напоенное Огнем Кэльха, дарящее его тепло даже через столько лет, жгло руку, когда шел в зал Стихий. Уже знал, зачем, уже знал, что окатит чистыми струями — и думал вовсе не об этом. Запрокинув голову, он прочитал заученную наизусть надпись: «Зови — и откликнусь». Криво улыбнулся: ему и звать было не нужно, из-за дверей слышал, как поет Вода, сама зовет его. И Яр просто шагнул ей навстречу, зачем-то повернув кольцо опалом внутрь, накрепко сжав ладонь, будто эта вода могла затушить горящую там искорку.       Только потом, когда отпустило Стихией, понял: его Вода никогда бы не стала этого делать. Потому что это его Вода. И она такая же, как у Каи — солнечная. Пропитанная Огнем насквозь. Она только смыла с серебра темный налет, и опал засиял еще ярче. «Надежда. Терпение. Обретение», — пело внутри.       «Ты — Дар Надежды, Аэньяр, — звучало хрипловато, раскатисто-урчаще в памяти. — Ты сам выбираешь свой путь, ты Искатель, Эона».       И Яр кивнул этим словам: да. И сегодня он выбрал. И ни капли не удивился, переодевшись и спустившись во двор, что его ждут Кречет с Янтором. Потому что им приснился один сон на двоих, тогда, на границе Эфара. Потому что Янтор не зря запрещал идти к Оку. Не время еще было. А сейчас — пора.       Путь, пройденный однажды во сне, был на удивление легок. Полтора ли года в Эфаре научили Яра, поддержка ли Янтора, ощутимое тепло Кречета? Он не смог бы сказать, скорее, все и разом. Новые — но уже однажды испытанные — чувства захлестнули, когда стояли у выхода трещины, на самом краю потаенной долины, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы не торопиться, помочь своим спутникам собрать ветки для костра, обустроить в засыпанной глубоким снегом долине место для отдыха. И только когда Кречет разжег костер, он позволил себе отпустить туго сжатую пружину ожидания внутри.       Его никто не провожал, только взглядами. Яр знал, что сейчас будут настаивать отвар, разогревать еду, Кречет положит поближе к огню сменную одежду и одеяло, чтобы прогрелось. Знал это так же ясно, как видел дно Ока перед собой. Постоял на берегу — и шагнул в воду, разом погрузившись с головой.       Он не думал, как дышать, не думал, что вокруг вода. Шел по дну, озираясь, но не видел ничего, ни рыбешек, ни водорослей. Только чистый, вымытый камень и холодная прозрачная влага. И лежащая в самом центре Ока фигура, застывший, выгнувшийся в муке силуэт. Яр остановился рядом, присел на корточки, проведя рукой по смазанным известняковым панцирем, но вполне ясно читаемым чертам лица. Бело-розоватый камень казался живым, но он знал: это не так. Это всего лишь оболочка, под которой скрывается настоящий Родничок. Спит крепким сном, и чтобы разбудить его, надо всего лишь сломать камень, когда-то защитивший, перетянувший раны, а ныне удерживающий в глубокой дреме. Он знал даже, куда надо ударить, и ударил: коротко, рукой, водой — всем сразу. На поверхности, наверное, буруны пошли. А камень беззвучно треснул.       Обдирая пальцы, Яр принялся отколупывать осколок за осколком, нашаривая под ним холодную гладкую кожу. Резался, царапался, царапал спящего Родничка, но упорно продолжал свое дело. Прозрачная вода помутнела розоватыми облачками, осколки были острыми, как бритвы, но ему было все равно — он только знал, что надо торопиться. Сейчас, прямо сейчас, потому что потом может быть поздно.       Словно накопилось необходимое усилие, разбитый, частично разобранный его руками панцирь как-то одновременно просел, осыпаясь на изящно-тонкое обнаженное тело, взвихрились в воде длинные, на глазах завивающиеся тугими кудрями волосы. Яр потянул удэши за руки, усаживая, стряхивая остатки каменной корки. И тот открыл глаза, сонные, мутные, из которых медленно уходило выражение муки, сменяясь удивлением. Говорить под водой не получилось. Яр только пузыри пустил и перестал даже пытаться, вместо этого перекинув руку Родничка через плечо. Поднял его, — здесь это было куда легче, чем на воздухе, — перехватил поудобней и повел обратно, к берегу.       О том, что в озере вообще-то плавают, Яр вспомнил, только когда вынырнул и глотнул воздуха. О том, что тут, наверху — зима и мороз — когда окатило, словно кипящей водой, и мгновенно заледенели волосы у обоих. Он пробыл внизу слишком долго, тело остыло, принимая температуру озера, чтобы сохранить энергию, не растрачивая ее на согревание очень холодной воды. А Родничок еще был слишком слаб и толком не проснулся, чтобы управлять Стихией. Он замер бы сейчас ледяной статуей, если бы не Кречет и Янтор.       Окончательно в себя Яр пришел уже у костра, окутанный теплом. Кречет обнимал, под боком, полуразвернув крылья, грел Коготь, мурлыкал-потрескивал тихонько. А больше никого и не было.       — А где?..       Кречет только головой мотнул куда-то в сторону скальной стены, противоположной той, откуда они пришли.       — Как свихнулся, когда вас увидел.       — Ну, он столько лет ждал, — сил хватило на короткий смешок, потом шевельнул руками — и взвыл от боли.       — Тихо, тихо, — Кречет обнял его еще крепче. — Если этот... Буря его раздери!.. не очнется как можно скорее, то я сам туда пойду и его за косы выволоку. Потому что как мы будем возвращаться с твоими-то руками — ума не дам, — проворчал недовольно.       — На крайний случай, заночуем тут, — отдышавшись и кое-как пристроив огнем горящие ладони, пробормотал Яр. — Дров хватит, ничего...       

***

      — Ниилиль, Ниилиль, — тихо-тихо пели ветра, выстуженные, острые, отчаянно пытающиеся сейчас стать теплее и мягче. — Ниилиль, любимый, счастье мое, Вода моя Живая!       Он смотрел, с трудом узнавая — какой же Янтор стал... другой! И телесно, и внутри — неприкаянный. И верит, и не верит в то, что Ниилиль проснулся. Он и сам еще не верил. Там, в камне, было привычно. Тесно, темно, спокойно. Зажатый в ладонях Матери Гор, Ниилиль сначала страдал, потом успокоился. Боль ушла, затянулись раны. Остались лишь покой и ожидание, продлившиеся какое-то время. Вода омывала камень, капля за каплей вливалась в спящего, и он напитывался её силой. Полнился ею и спал спокойно, зная: когда он откроет глаза, его мечта наконец сбудется . Потому что камень нашептал ему сквозь сон: спи спокойно, родничок, маленький. Спи спокойно, твой ветерок ждет тебя.       Янтор. Акмал была самой старшей из тех удэши, которых Ниилиль знал, только она могла называть Отца Ветров так ласково, с беззлобной усмешкой — Ветерок. Он ей во внуки годился, но детей у Акмал не было. Тогда не было, а сейчас?       Ниилиль поднял голову от плеча Янтора, оперся еще неуверенными руками, заглядывая в его лицо. Почти незнакомое, постаревшее. Сколько же он проспал, если Янтор теперь может выглядеть так, а не молодым смешливым парнем?       — Дыхание мое... Сколько?       — Много, Ниилиль. Не важно уже. Ты проснулся, живой, здоровый... Остальное не важно.       — Важно, — упрямо возразил тот.       Поднял руку, прикоснулся к щеке Янтора, оставляя на ней влажный след.       — Сколько ты ждал меня?       — Четыре тысячи весен, — рухнуло ледяной глыбой на камни.       Четыре. Тысячи. Весен.       Для Ниилиля, который на свете-то прожил всего двадцать весен, подобный срок был попросту непредставим. Он опасался, что проспал несколько десятков, может быть, сто весен... Опасался, что Эфар до сих пор злится, что случилось что-нибудь еще... Но четыре тысячи! Как же Янтор все это время...       Прижав ладони к лицу, Ниилиль лежал, пытаясь осмыслить это, когда почуял запах крови. Слабый, чужой, мешающийся со своим. И вскинулся:       — Янтор! Тот удэши... Он же совсем слабенький! Даже раны зашептать не сможет! И там же огонек был рядом... Не дай Стихии встретит — испарит же!       — Что? О чем... — Янтор откликнулся на тревогу любимого, высвистнули ветра — и тут же опали, едва дошло, что имеет в виду Ниилиль. — О, Стихии! То дитя — не удэши, родной. Это человек. Тебя разбудил одаренный Стихиями человек, дальний потомок твоего старшего, Теальи.       И, видя искреннее непонимание, чуть пожал плечами:       — Мир сильно изменился за это время, Ниилиль. Очень сильно. Мне нужно будет многое тебе рассказать и показать.       — Удэши, человек... — Ниилиль упрямо сжал губы. — Дыхание мое, моему побратиму нужна помощь. А я никуда не денусь.       На такие простые слова Янтор внезапно вскинулся, словно в незажившую рану воткнули раскаленный шип.       — Побратим?.. Хотя, да, все верно. Яр щедро оплатил твою свободу своей кровью и силой. Хорошо, любовь моя, я позабочусь о мальчишках, но ты пообещаешь никуда не выходить отсюда, пока не вернусь.       Это Ниилиль пообещал с легкостью: он и не встал бы. Да и не хотелось выбираться из целого вороха мягких, ласкающих тело шкур. Он прежде не видел ничего подобного — такого восхитительного жаркого, белого меха. Погладив его, он понял: оправился достаточно, чтобы любопытно покрутить головой, рассматривая жилище любимого.       Оно было на удивление небольшим, вернее, небольшой была эта часть — выточенная водой и ветром пещера, все стены которой, кроме той, где было устроено ложе, и пола, покрывали щетки и кристаллы, искрящиеся даже в едва заметных лучах света, проникающего через потайные щели. Прозрачные, лиловые, желтые, зеленоватые, густо-синие, они образовывали розетки и наплывы, и даже тонкие колонны, поверх которых тоже прорастали кристаллики поменьше. Кроме каменного ложа, пахнущего травой и покрытого чем-то мягко-упругим и ворохом шкур, в этой пещере не было ничего.       — Я вернусь быстро, моя Живая Вода, — Янтор поднялся, стремительно и резко. Так непривычно для Ниилиля, который видел его совсем другим. Но уже проступали, проглядывали черты того удэши ветров, в которого юный Родничок когда-то безоглядно влюбился, увидев на Танцевальном поле.       — Я жду, — получилось даже лукаво улыбнуться в ответ, как тогда, когда расставались на год, уходя по своим землям.       Одеваться Янтор не стал, только накинул сорочку, даже не подпоясал ее — вылетел стремительным шагом, отдавшимся дробным эхом где-то вдалеке. Но Ниилиль чувствовал движение воздуха: остались приглядывающие за ним ветерки, разгоняющие запах камня и воды.       Беспокоится. Боится. Это отзывалось одновременно теплом и легким раздражением: тем сложнее будет делать то, что задумал. После сна мир вокруг казался каким-то странным, и Ниилиль долго лежал, прежде чем понял: просто он теперь слышит и чует больше. Чует, как перебаламучены воды озерка, в котором спал, с которым сроднился. Как встревожено-звонко поют ручейки подо льдом в окрестных скалах, как ворочаются где-то наверху сонные тучи: будет снег. И отовсюду понемногу, по капле, сочилась сила, которую он собирал, свивая тесным коконом.       Никто никогда не объяснял удэши, как должно было происходить преображение. Акмал лишь улыбнулась на его наивный вопрос, потрепала по голове: «Дорасти сначала». Кто ж знал, что когда дорастет, и совета спросить будет не у кого? Жива ли вообще Акмал? Столько весен...       Ниилиль засыпал, зная: когда он проснется, все станет правильно. Только бы Янтор не очень разозлился.       

***

      На явившегося Янтора уставились вдвоем, двумя пронзительными, внимательными взглядами. Было отчего: вид у того... Яр, да и Кречет привыкли видеть его сурово-сдержанным взрослым, а тут перед ними стоял то ли сбежавший, то ли изгнанный с любовного ложа молодой горец, нетерпеливо встряхивающий растрепанной ветрами гривой:       — Ну, что так сидите? Домой вам пора.       И ни собраться не дал, ни опомниться, ни костерок затушить — схватил в охапку обоих, и немаленького Кречета, и слегка подросшего Яра, и взревело вокруг, сжало, пусть и бережно, но все равно до перехваченного дыхания.       Яр ожидал чего-то другого, подобного описанному в дневниках многопрадеда полету... Ага, дождался, как же! Янтор — это не Хозяин неба, это дикая сила. За серо-белыми воющими вихрями не разглядеть было ничего, только когда по пяткам ударила земля, они рассеялись, оставляя полуоглушенных молодых людей на камнях внутреннего двора Эфар-танна.       — Тороплюсь, — бросил Янтор. — Но постараюсь скоро быть. Амарису скажите, я не забыл обещание. Яр, — порывисто шагнул, стиснул в крепких до боли объятиях, — дайомэ.       И пропал, как и не было. Только они двое остались стоять с открытыми ртами посреди двора. Яр похлопал круглыми глазами, покосился на Кречета.       — А от любви всегда так дуреют?.. — полуутвердительно спросил он.       — Ну... когда как... — Кречет, наконец, сообразил закрыть рот и принялся поправлять перекрученную ветром одежду. — Ты как? Идем, найдем кого, чтоб тебе руки посмотрели.       — Идем, ага, — рассеяно кивнул Яр.       

***

      Как бы ни торопился Янтор, а успел только к моменту, как окончательно сомкнулся над Ниилиль зыбкий кокон силы. Взвыл, заметался тревожно ветер по самоцветным пещерам, но сам Отец Ветров застыл каменным изваянием у изголовья постели, не решаясь коснуться и только глядя неотрывно, как изменяется хрупкое, тонкое тело юноши.       — Ну куда же ты так торопишься, Родничок мой? Не окреп ведь...       Но Янтор знал, что даже если его любовь снова уснет, набираясь сил после преображения, он дождется. Это ведь будет просто сон от усталости. На несколько дней, не больше — не на тысячелетия. Лопнет прозрачная, но крепкая пленка воды, будто скорлупа яйца, зреющего в гнезде — и среди мехов будет лежать его Ниилиль. А пока хоть полюбоваться, увидеть его последний раз таким. Янтор был уверен: любимый, мечтавший об этом с самой первой их встречи, не захочет возвращаться назад, как не сделала этого Акмал, даже оставшись одна.       Законы естества, данные Стихиями удэши, были, может, и странны, но по-своему логичны. Стать женщиной мог только собравший достаточно много сил дух, не рожденный с женским началом. Янтор сам мог бы измениться еще на заре времен, когда только встретил Ниилиля. Но им все равно пришлось бы долго ждать, потому что от тогдашнего совсем молоденького водного удэши дети родились бы слишком слабыми, ведь они принимают силу отца. Им и сейчас придется долго ждать, пусть и не века, но несколько лет точно, чтобы Ниилиль напиталась Стихией довольно, чтобы суметь выносить дитя, которое будет равно по силе Янтору. Все же удэши были эгоистичны и честолюбивы, и слабых детей не желали. В этом смысле люди и нэх давно отвергли древнейшие обычаи, не искали себе в пару равных, заменив критерий силы или чувства тем, что называли выгодой или расчетом.       Хотя даже они что-то подобное чуяли — ведь рода, поколение за поколением мешавшие кровь нэх, силу нэх, в итоге породили таких потомков, что Родничок вон за слабенького удэши принял. Янтор улыбнулся, представив, как будут сиять его глаза, как будет изумленно переспрашивать, слушая рассказы. Стихии, да он же действительно даже появление нэх не застал!       Представив, сколько всего придется рассказать, Янтор решил, что отболтает себе весь язык. А потом вскочил и принялся лихорадочно собираться: Ниилиль проснется, придет в себя и почувствует все прелести телесного воплощения, а значит, и голод, и жажду, и холод зимы. И он обязан сделать все, чтобы удовлетворить все потребности любимого... любимой.

***

      Водяная сфера лопнула через три дня, растаяла с тихим звоном, испарившись без следа. Под конец от нее только тоненькая пленочка и осталась, защищавшая еще не пришедшую в себя Ниилиль. Та сонно завозилась, зарываясь носом в мех, улыбнулась и чихнула. И открыла глаза.       В пещере теперь было тепло, это она почувствовала сразу. Добавилась нотка Огня, завершая круг Стихий и делая дом Янтора странно уютным. Гармоничным, пожалуй. Таким, каким и должен был стать дом настоящего удэши, ведь Стихии могли, расшалившись, подарить водному духу огненное дитя. Правда, такое встречалось исчезающе редко, даже в те времена, что она помнила.       Ниилиль потянулась, нежась в мягкой ласке меха. Где только Янтор раздобыл такой? Впрочем, он и тогда был непревзойденным охотником даже по меркам земляных, пользовавшихся своей силой, чтобы приманить зверье. Интересно, как охотятся сейчас? Ниилиль не любила охоту, слишком мягко-сострадательна была для этого. И любила меха — переменчивая водная натура не мешала подобному маленькому разногласию.       Мысли расплывались и растекались, снова клонило в сон, но теперь, кажется, от голода.       — Янтор? — шепнула-позвала Ниилиль, зная, что ветерки донесут каждое ее слово до любимого.       Скоро прилетел ответ, он торопился, значит, уже через считанные мгновения будет здесь. И правда, ворвался — буйный, растрепанный, сияющий, снова помолодевший, пусть и не до того безусого красавца, которого она помнила, но и морщинки разгладились, и в волосах стало меньше прозрачного серебра, теперь они были просто искристо-белыми, как его любимый снег. Любоваться и любоваться бы, не насмотреться на такого.       — Я очень долго проспал...а? — совести хватило виновато потупить глаза.       — Три дня. Голодная, наверное, — он с шумом и глухим звоном уронил какие-то свертки, ворох разноцветной ткани, странной и не похожей на привычные Ниилиль паутинно-тонкие вуали, что творили удэши Воздуха.       — Немножко... Ой, а что это? — Ниилиль осторожно подобрала отлетевшую к самой постели вещицу, повертела в руках, удивляясь гладкости и чеканным узорам на металле. Потрясла — внутри глухо булькнуло, заставив удивленно ахнуть.       — Это фляжка, — прозвучало незнакомое ей слово.       В языке, который она помнила, вообще было мало слов для обозначения предметов — удэши знали только то, что росло, жило и существовало в природе, да кое-чему научились сами, например, обрабатывать металл — этим занимались в основном земляные. Или ткать, хотя как таковой, процесс создания воздушными одежд назвать ткачеством было нельзя. Да и то, что они создавали, тканью — тоже. Удэши легко могли заставить росинку стать нитью, сшить воедино тончайшие облака, сгустить воздух, прикрыв им соблазнительную наготу, словно вуалью.       — Это сделали люди, жизнь моя. Они вообще много чего придумали, и хорошее, и плохое.       Ниилиль только головой покачала. Она помнила людей: длинноруких, смуглых, коренастых, чем-то напоминающих земляных, из тех, что на лицо подурнее. Помнила, как с любопытством подглядывала за их детишками, прибежавшими плескаться на речку, удивлялась, как они все-таки схожи с удэши: так же смеются, лопочут о своем. Мечтала, что уж там, о том, как и у нее маленький появится.       Но чтобы люди придумали что-то, до чего не дошли удэши?       Свесив ноги с ложа, она потянулась к тканям, щупая их и удивляясь теплу и прочности. И что не пахло силой, вот ни чуточки. Как бы ни старался согреть свои ветра Янтор, все равно ей скоро стало зябко, и он, заметив это, помог ей одеться. В горском наряде Ниилиль стала такой забавной и... настоящей? Близкой? Телесной? Настолько, что Янтор впервые за многие столетия ощутил желание, изумился этому несказанно, но сдержался: сперва следовало накормить Ниилиль, дать ей набраться сил, а потом уж... Это было людское, слишком уж долго он жил среди них, чтобы не пропитаться их духом.       А Ниилиль будто только из Стихии вышла. Удивлялась всему, даже простой еде, трогала тонкими пальцами, изумленно округляла губы, «Ой!» и «Ах!» слетали с них каждую минуту. Привыкшая к жареному мясу без соли и специй и фруктам, она даже на хлеб смотрела так, будто это был подарок Стихий, а попробовав, и вовсе долго жмурилась, жуя по крошечному кусочку.       — Как странно!       Он учил ее новым словам и растекался от умиления, когда она повторяла их, схватывая правильное произношение. Учил, конечно, горскому диалекту, мешая со всеобщим, которого и сам изрядно понабрался, занимаясь делами людей за пределами Эфара. Потом научит обоим языкам, чтобы понимала все. Но сейчас главное, чтобы с людьми общаться могла, а не только слушать его ветра и звон своих вод.       — Так много всего... Голова кругом, — смеялась она, но спрашивала и спрашивала, не уставая. Только однажды посерьезнела:       — А Эфар на меня до сих пор злится?       Он вздохнул, погладил ее солнечные кудри:       — Эфара больше нет, сердце мое.       — Как — нет? — заморгала Ниллиль. — Он же... Такой старый и сильный! Ой... Неужели с ним что-то случилось? А Акмал?       — Я убил его на поединке. Акмал жива, приглядывает за людьми. Она тоже долго спала, хоть и не так долго, как ты. Уснула на две тысячи лет, пропустила и Искажение Стихий, и Исцеление... Многое пропустила, теперь вот наверстывает, бродит по Эфару, напитывает землю силой.       Все, что прозвучало после первой фразы, Ниилиль пропустила мимо ушей. Слишком занята была: во все глаза глядела на Янтора. Так, будто не верила, что он рядом и вообще есть. Даже пальцем потыкала, проверяя. И разревелась, поняв, о чем ей пела, утешая, Мать Гор. Почему так убеждала, что ветерок жив, что не нужно о нем беспокоиться.       — Ох... что ты? Ниилиль, Родничок, что такое? — растерялся Янтор, только и сумел, что обнять ее да размеренно гладить по узкой спинке, успокаивая.       А Ниилиль всхлипывала от запоздавшего на четыре тысячи лет страха, вспоминая огромного, с самое высокое дерево, удэши, которому и клинка не надо было — ударом кулака раскалывал валуны в мелкое крошево, ломал об колено принесенные для костров деревья, как хрупкие сучки. Мог обернуться и поменьше ростом, но все равно, когда плясал — земля содрогалась. И вряд ли для поединка он выбрал бы воплощение скромнее размерами. Хотя и Янтор в бешенстве мог обернуться великаном, но сравниться с Эфаром? Эфаром*, которого потому так и прозвали?       — Как?.. Как ты вообще... его? — Сквозь всхлипы. — Он же... Он! Ой, Янтор...       — Он ранил тебя, — жестко, с прозвеневшим в голосе льдом, сказал тот. — Почти убил. Я был уверен, что убил — а без тебя мне было все равно не жить.       Успокоиться это не помогло, Ниилиль представляла эту схватку — и слезы так и катились. И пусть Янтор был тут, рядом, а все страхи давным-давно остались позади — все равно, их требовалось отрыдать, выплеснуть соленой водой. А наревевшись, можно было устроиться в руках любимого, положить ему голову на плечо и уснуть, уже спокойно, зная: завтра будет новый день, завтра будет болеть голова от новых знаний, но зато будет интересно и хорошо.       

***

      — Расскажи о том мальчике?       До рассказа о людях, с которыми придется общаться Ниилиль, Янтор добрался только к исходу седьмого дня от ее пробуждения. И не охрип лишь потому, что был удэши. Правда, было еще кое-что, о чем он ей не рассказал, потому что предчувствовал очередной слезоразлив. Он помнил, как Ниилиль была привязана к своим родным. И забалтывал ее историей людей отчасти именно потому, что не представлял, как рассказать о своем побратиме, о том, кто, как и Акмал, удержал, не дал уйти в Стихию, и которого не сумел удержать сам.       Ниилиль сидела, играла бусинами на браслете — чистейшего горного хрусталя, смотрела наивным взглядом. Ждала еще одной сказки. Янтор молчал, не зная, как начать. Потому что начинать стоило с самых истоков. Потому что все равно ведь будет плакать по брату, старшему, любимому, который их и познакомил когда-то.       — Что-то не так, да? — сама догадалась по этой напряженной тишине. — Янтор? Что... Кто?       — Теалья, — тихо и виновато. — Прости, Родничок, не удержал я его.       Она только носом шмыгнула. Возможно потому, что догадывалась: раз не пришел сразу брат, не принёсся бурным горным потоком, едва услышав звон её Воды — значит, нет его. Нет и все тут.       — Рассказывай, Янтор. Рассказывай все, я уже не ребенок.       И он рассказал. И о том, как примчавшийся после поединка с Эфаром Теалья на пару с Акмал выхаживал его, израненного, о том, как решил поселиться рядом с местом сна Ниилиль, да и горы ему понравились больше равнин, давали выплеснуть буйную силу. Как создал водных коней, и один из них спас человеческое дитя, и как, приглядывая за девчушкой, которую так и тянуло к опасным бурным потокам, постепенно влюблялся в нее дух воды. О сильном, своенравном роде анн-Теалья, несшем буйный нрав и гордость удэши полной мерой в своей крови. И о том, как и нрав этот, и гордость обернулись ядом, толкнув нехо на убийство собственного сына. Об Искажении он уже рассказал, пояснять, отчего так, не пришлось — сама догадалась.       Рассказал о том, что Теалья, отозвавшись на ярость и боль Нииды, отдал ей в дар все свои силы, чувствуя кристальной чистоты душу будущей великой магессы-целительницы и ученого. И растворился в Стихии, не желая больше видеть, как загнивает даже чистейшая вода, попадая в болото интриг и борьбы за эфемерную с точки зрения удэши власть.       — Только он поторопился, Родничок. Ну, ты же знаешь, терпение — не его сильная сторона была. Анн-Теалья и сейчас те еще змеи, но Аэньяр... Аэньяр — глоток той самой кристальной чистоты и силы твоего брата. Хранитель, Эона — до принятия силы, представляешь? Я его почуял аж с подножия хребта, будто родниковой воды хлебнул.       — Не представляю, я в этом всем еще не разбираюсь, — замотала головой Ниилиль. — Но тебе, дыхание мое, верю! Ох, надо будет с ним поговорить, а то я даже и представить не могу, что это такое — нэх! Тебя слушаю-слушаю... Но не сейчас, я понимаю.       Она успокаивающе накрыла ладонь Янтора своей.       — Как еще немного окрепну, я знаю.       — Скоро весна, Родничок. Скоро Вода проснется от зимнего сна — и напитает тебя, — Янтор обнял ее, уткнулся носом в кудри, вдыхая самый чудесный аромат, по которому так долго тосковал. Сердце кололо болью, когда понимал, что придется снова уходить, оставлять её тут одну. Дела, у когда-то беспечного удэши их стало слишком много. Мелькнула даже мысль — не перенести ли ее в Эфар-танн? Там и Звенящие неподалеку, никогда не замерзающие ручьи послужат местом силы, а нехо и его родичи присмотрят за ней, научат общению с людьми, пока он будет занят их делами.       — Ниилиль, мне нужно будет уйти. Я рассказывал тебе об Искажении и войне Исцеления Стихий. Мир после нее продлился три столетия, но, как оказалось, само Исцеление, демонстрация сил нэх перепугали людей до того, что они возненавидели одаренных Стихиями и решили извести. Пока я тут сидел сиднем в Эфаре, где древние законы сильнее перемен, там, за границами, люди готовились к войне с нэх. Нэх мало по сравнению с ними, и чтобы они смогли выжить, им нужно помочь.       — Я по... — Ниилиль прикусила язычок.       Ну куда ей сейчас идти? Но и оставаться с не пойми кем страшно. И не пускать нельзя — вон какой любимый стал серьезный.       — Хотя бы еще немного? — взмолилась она. — Расскажи, куда отведешь! А то я...       — Расскажу, тише, Родничок. Об Экоре я тебе рассказывал, так? Нынешние нехо Эфара — его потомки. Крепкий род, — в его голосе прозвучала гордость почти отцовская. Да, собственно, анн-Эфар и были почти его детьми, именно он передал Экору все знания, что были доступны человеку, а уж тот, его потомки — преумножили.       — А они...       Ниилиль не договорила: испуганно взвизгнула и прижалась к Янтору, вцепилась изо всех сил. Было от чего: земля дрогнула, тяжело вздохнула, так, что даже горы отозвались дрожью, долгой, глубокой, родившейся у самый корней, будто Эфар ожил и был не в духе. Жалобно хрустнули кристаллы на стенах, пролетел по пещере ветер, выдувая тепло, пытаясь понять, что происходит.       — Янтор!       — Тише, тс-с-с, — он крепко прижал ее, закутал в свой чампан и вылетел из пещеры, хотя был уверен, что своды останутся целы — Акмал сама укрепила их когда-то. Но отчего-то на уютном ложе из мехов стало на изумление неуютно.       — Акмал! — ветер унес зов в небо, чтобы найти древнюю удэши Земли. Что случилось такого, чтобы вызвать ее гнев? Или... Янтор помотал головой: это была не Акмал. Нужно было лететь в Эфар-танн, если все так, как он думал, Акмал придет туда, не будет перетряхивать горы в его поисках. Ей сейчас не до того.       Ниилиль пискнула изумленно, когда он приземлился во дворе Эфар-танна, прижалась, еще больше испугавшись: она-то видела только самые первые людские дома, шалаши, глинобитные хижинки, а тут сразу целый замок. Но сейчас её некогда было успокаивать.       — Акмал! Ты слышала!       Удэши, выглядевшая на сей раз далеко не мирной, сменившая свой богатый наряд на доспех из металла и камня, сурово кивнула, не размениваясь на приветствия, как и он сам. Двери замка распахнулись, выпуская нехо, Стража и всех нэх, бывших сейчас в Эфар-танне, следом выскользнула Кая, мигом додумавшаяся выдернуть только и успевшую ахнуть Ниилиль из рук Янтора и увести внутрь.       — Что случилось? — задал вопрос за всех нехо Аилис, едва взглянув на ушедших удэши. — Акмал, Янтор?       — Что-то разбудило Старого Ворчуна, — прогрохотала Акмал. — А это беда.       — Кого? — не понял Айлэно, опередив брата.       — Древнего удэши. Того самого, кого вы зовете безумным.