Делай, что должно. Легенды не умирают

      Запад Ташертиса, по сравнению с центральными плодородными равнинами, был краем суровым. От Аматана его отделял все тот же Граничный хребет, самые непроходимые его отроги, где не было даже доступных пешему перевалов. Со стороны Ташертиса острая скальная стена постепенно становилась ниже, превращаясь в покрытые в основном хвойным лесом сопки, словно кочки, выросшие в сплошной болотине. Именно там добывалось железо, уголь, еще множество металлов, востребованных в машиностроении. И чрезвычайно мощные камни для амулетов, такие даже в Эфаре не добывали. Рубины и алмазы, вынутые из самых глубоких шахт Пушета и Кахта, ценились нэх чрезвычайно — даже их крошка позволяла запитывать точные механизмы вроде часов, аптекарских и химических весов, а уж камешек размером с ноготь мизинца мог стать сердцем «Аира» или «Суада».       Богатый край, суровый, но богатый. И угрюмый, дикий, неприветливый к чужакам. Населяли его такие же угрюмые, ворчливые и недружелюбные нэх, по большей части, так уж сложилось, земляные. Огневикам в бескрайних лесах делать было нечего, как и воздушникам, а водники морщили носы: не нравились им местные болота, мутная вода, грязная. Хотя находились и любители подобного, по большей части одиночки-отшельники, селившиеся в самой непролазной топи и почти не контактировавшие с внешним миром.       Огневиков не жаловали по простой причине: одной случайной искры могло хватить, чтобы полыхнули торфяники. Так и вышло, что даже рождавшиеся там огневики к моменту принятия силы отсылались поближе к Фарату, к родне. А если кто и оставался — постоянно находился под строгим приглядом, вырастая в такого же угрюмца, как и остальные местные нэх. Работали в местных сталеплавильных мастерских, и те, кто встречался с ними, замечали: странный у них огонь, темный, багровый. Не в том смысле темный, что плохой, просто... Будто все от одного очага разожжены, а дрова там с подвохом. Раису Зеленое пламя было интересно, с каким. В пламя можно много чего бросить, чтобы оно цвет поменяло. К примеру, у него этим «чем-то» оказалась дальняя земляная родня. Вот и уродился таким — не с лавой в груди, а с цветным огнем.       Смешно: все видели в нем всего лишь фокусника. Уличного фигляра, который жонглирует огненными шариками да своего зверя паре трюков обучил. Даже знакомые как-то забывали, что его родители были учеными людьми, а сам он с отличием отучился в Счетном Цеху сразу по нескольким направлениям. И — бросил все, отмел одним движением приглашения на работу или дальнейшую учебу, оставил Фарат, знакомых, даже пытавшуюся заинтересовать его девушку. Отец нашел его в глуши, в крохотной съемной комнатушке, заваленной листами с выкладками. Поглядел на сына, увидел, как тот полыхает, ярким и горячим пламенем Хранителя, и просто сел рядом. Нужные пропорции для горючей смеси прикидывали уже вдвоем.       Все, чему учился, молодой Хранитель пустил в дело, и зрители порой вообще не понимали, что происходит на помосте. Он обращался со своим Огнем так виртуозно, что и другие нэх, опытные и умелые, лишь качали головами: как? А Раис, смеясь, придумывал все новое и новое, мешая магию с наукой. И кто бы мог подумать, что именно это его умение будет спасать жизни?       Сейчас, когда таежный край Ташертиса был отрезан от остальных земель кордонами Хранителей и дружин нэх, он казался еще угрюмее и мрачнее. У Раиса вылазка сюда, в гнездо окопавшихся, словно ядовитые земляные шершни, людей, была уже не первой. Третьей. В прошлый раз ему удалось вывести из Кахтского лагеря двух детей. И не просто вывести.       Когда дети, первое время шедшие наравне с ним, начали сдавать, Раис понял: что-то не так. Слишком быстро, слишком резко. И — нашел. Выжег из их тел неизвестную дрянь, вывел и вернулся, чтобы узнать больше. Именно поэтому его сейчас ненавидели так же люто, как и готовы были умереть по одному его слову. Потому что он дал хоть крохотную, но надежду. Потому что люди совершили удар такой подлости, на который нэх и способны-то не были.       Дети. Они ударили по детям. Даже не по подросткам — по самым маленьким, всем, без разбору, кто еще не принял силу или и вовсе не должен был ее принять.       Раис, разобравшись в происходящем, только сплюнул, не находя слов. Дети здесь проводили большую часть времени в школах — это были эдакие общественные центры, куда приходили и сидящие с младенцами матери, и не занятые делами взрослые, оставшиеся в поселках. Остальные уходили на работу, возвращаясь лишь поздним вечером, и дети в школах зачастую и завтракали, и обедали, и ужинали. Этим и воспользовались люди, подсыпая им в еду... нет, не отраву. Будь так, все распознали бы, уж земляные почуяли бы недомогание, сумели понять, в чем дело.       Первый компонент был абсолютно безвреден, но накапливался в телах. Его мог бы выжечь Огонь или вымыть Вода, но земляные его даже не чуяли.       И тогда — вторая подлость. На праздник, когда никто не ждал беды, когда радовались урожаю, провожали лето. Когда детям готовили лакомство из орехов и раздавали его — бесплатно, всем, и те, не особо разбалованные, с удовольствием уплетали его за обе щеки. Чтобы с утра уже не подняться. Пока не пришли люди и не дали лекарство. Вот только его требовалось принимать все время, сдерживая получившийся яд.       Это и было тем строгим ошейником, который держал на привязи местных нэх. А ведь казалось бы — что стоит могучим магам Земли попросту раздавить, смять людей, у которых, кроме их пистолей, и защиты-то перед нэх нет? Но жизни детей держали надежней всего. Угрожай убить их самих — да наплевали бы, бросились, погибли — но выживших хватило бы, чтобы смять людей. И те это прекрасно понимали. Поэтому нэх могли лишь смотреть, как уходят по утрам дети, чтобы получить лекарство, которое позволит прожить еще один день. И выполнять любые, даже самые безумные приказы людей. И с такой же безумной надеждой смотреть на Раиса, чужака, огневика, который мог сделать хоть что-то.       Больше всего Раиса бесило то, что сделать он и остальные Хранители могли ничтожно мало. Детей нужно было выводить — а их были сотни. Прорваться одним ударом, как это сделали объединенные силы Аматана и Ташертиса триста лет назад? Но времени, которое понадобится на это союзникам, хватит людям, чтобы убить детей. Да и нэх мало, слишком мало, чтобы охватить все десять крупных городов запада, все мелкие деревушки и шахтные поселки. Выводить по одному-по двое, выжигая заразу по пути — долго, преступно долго. И люди не идиоты, поймут, что пропавших детей не родители пытаются спрятать и вылечить. Да, были и такие попытки — о них ему рассказывали, стискивая кулаки до побелевших костяшек. Земляные могли срастить кости, исцелить раны, поддержать в целом, но не вывести яд. И дети умирали.       Был еще один вариант: перебросить сюда летучий отряд Хранителей-огневиков, который бы лечил-выжигал сразу всех детей поселения, а потом сопровождал за границу кордонов с поддержкой местных нэх. Но — опять же — все упиралось в малочисленность нэх. И многочисленность стянувшихся сюда людей.       Оставалось одно: найти лекарство. То самое, чей рецепт люди берегли от нэх, берегли так, что те даже не пытались напасть. Бесполезно, люди просто солгут, и дело закончится очередными смертями. Именно за ним сейчас Раис и направлялся, надеясь на удачу и благосклонность Стихий. Ну и на то, что обойдется малыми жертвами. Он слишком хорошо понимал: жертвы неизбежны. И еще лучше: кроме него идти некому. Среди Хранителей просто нет больше никого, кто в должной мере разбирался бы в химии, сумев отличить настоящий рецепт от бреда.       В кармане лежали две склянки с опалесцирующей жижей. Водники постарались от души, она действовала не хуже крепкого вина, развязывая язык. Но сделать успели всего ничего. И даже в таком состоянии требовалось держать допрашиваемого Чистым огнем. Добытые же знания нужно будет донести любой ценой — и Раис только кивнул, когда услышал об этом.       Он шел в Гишес, ближайший к границе поселок.       Раскладывая по полочкам наблюдения Раиса и остальных Хранителей, побывавших в вылазках за кордонами, нэх сделали несколько выводов. Первое: сдерживающую отравление сыворотку не хранят, чтобы не спровоцировать нападение нэх на склад, не перевозят, значит, скорее всего, лаборатории, где ее производят в нужных количествах, находятся в школах. Второе: вряд ли сыворотка состоит из многих компонентов, следовательно, записанного рецепта может не быть, отсюда и необходимость допроса под Чистым огнем и «напитком правды».       Раис шел и знал: он добьется у того, кто знает рецепт, ответов, и уйдет. Но утром в Гишесе не будет сыворотки, а у людей будет повод обвинить в этом нэх. Все это камнем ложилось на его сердце. Он уже достаточно знал людей, чтобы предположить их дальнейшие действия. Они не будут спешить, нет. Дождутся, пока дети начнут умирать, а кто выживет — тем, так уж и быть, дадут лекарство.       От этого можно было только отрешиться, напоминая себе о тех детях, кто еще жив. Кого он спасет.       Чтобы добраться до школы, Раису пришлось окопаться в окрестностях поселка и переждать день. Люди превратили Гишес в огороженный проволочным забором лагерь, из которого нэх для работы за пределами поселка выводили под конвоем вооруженных охранников. Периметр обходили патрули, но ночью освещалось не все, и Раис присмотрел себе пару возможных лазеек для проникновения. Радовало только одно: здесь у людей не было собак, натасканных рвать любого чужака. Пока не было.       Он терпеливо дождался ночи, от души наругался на начавший сыпать снег, но когда поднялся ветер, и снегопад перешел в метель, почти обрадовался. Главное, чтобы метель не стихла до утра, она бы скрыла все следы.       Пробраться за забор удалось без труда, как только мимо его засады прошел очередной патруль. Проскользнуть, старательно отслеживая чужой огонь, по темным улочкам к зданию школы — тоже. А вот дальше уже начались проблемы. Школа стояла посреди открытого двора. Там, конечно, росли кое-какие кусты и деревья, но зимой проку от них не было. Территорию освещали прожектора, патрулировали двойки охранников.       Раис изрядно належался за сомнительным прикрытием низенькой живой изгороди, превращаясь в сугроб, пока не вычислил интервал прохождения патрулей. Пробраться в школу через тот же вход, через который входила и выходила охрана, нечего было и думать, но здание школы было типовым для поселков, а их схемы он изучил от и до еще на стадии планирования. Можно было подняться на крышу по трубе котельной, там были скобы. Должны были быть. Чердачное окно тоже должно было закрываться простеньким шпингалетом, который он смог бы сдвинуть обычной веревочной петлей.       Все эти «должны быть» делали план зыбким, как мираж. Но у него не было иного выбора.       Стихии были милостивы, хотя эта милость казалась иногда издевательством. Скобы были. Только начинались на уровне в полтора роста Раиса. Как он лез к ним, растопыриваясь в щели между трубой и стеной, было достойно какого-нибудь героического эпоса, который потом, несомненно, напишут. Второй мелочью, о которой он не подумал, оказалось расстояние между трубой и крышей. Перешагнуть его нечего было и думать, пришлось прыгать, молясь Стихиям, чтобы не громыхнула покрытая жестью крыша. Он умел прыгать мягко, этого требовали некоторые трюки в его выступлениях. И все равно сердце было готово выскочить из груди, когда перекатился по крыше, в красках представляя себе, как сейчас свалится на три этажа вниз, потому что снег, потому что жесть обледенела, а скат крыши достаточно крут. И снова повезло: ухватился за острую кромку отогнувшегося листа, вспарывая кожу и срывая ногти. На такую мелочь он даже внимания не обратил, только кровь остановил, чуть пройдясь Огнем. На выступлениях случались неприятности и похуже, а сейчас просто важно было не оставить следов крови раньше срока.       С воровским приспособлением, которым предполагалось открыть шпингалет, он тоже намучился изрядно, пока смог почти вслепую накинуть петельку на шпенек. От скрипа створки заныли зубы, он понадеялся, что вой метели заглушил его. С чердачным выходом повезло уже без шуток Стихий — замка не было, и он просто откинул крышку люка. А вот лестницы не нашлось, но тут уже можно оказалось спрыгнуть без опасения переломать ноги.       Третий этаж был пуст — он не чуял никого. Так что спокойно обсушился, чтобы не оставлять следов, и, чутко прислушиваясь, спустился по технической лестнице до первого. Здесь снова пришлось пережидать, шмыгнув в кладовку для инвентаря, которая была рядом с уборной. Там и услышал разговор двух охранников, донесшийся через вентиляцию:       — ...придет?       — Через час должен, как раз к утру наварит эту свою бурду. Не понимаю, какого хера мы тратим деньги на эту ерунду?       — Вэс, ты идиот. Эти мелкие отродья — заложники. Хотя это вообще не твоего ума дело, не понимаешь — и продолжай дальше, главное, не распускай руки.       — А смысл сдерживаться, если они все равно перемрут?       — Заткнись, а?       Последняя фраза прозвучала уже приглушенно, отдаляясь. Раис прижался лбом к холодной стене, подышал, выравнивая взвывший огонь. Хорошо, люди не могли учуять подобные всплески. Очень хорошо.       Он обошел большую часть этажа, пока не понял, что лаборатория, скорее всего, в подвале. Пришлось вернуться к технической лестнице, спуститься ниже. И там он едва не наткнулся на еще одного охранника. Человек дремал, сидя на стуле, а Раис был еще слишком взвинчен, чтобы отчетливо учуять его.       Отскочив за угол, он прислушался, но — пронесло: охранник только всхрапнул. Раис не мог обезвредить его сейчас: это бы насторожило того, кто придет делать сыворотку. Он должен был где-то спрятаться так, чтобы иметь возможность напасть потом, но подвал был практически пуст, голый коридор, несколько дверей и стул охранника.       Раис прикрыл глаза. «Думай, голова, думай». Оставаться здесь было нельзя. В любой момент человека могли прийти сменить или проверить. Раис еще раз высунулся из-за угла, осматривая коридор. Спасительная мысль пришла вовремя: трубы! Уложенные на толстые металлические опоры-балки, они тянулись под потолком подвала, но не вплотную к нему. Там было достаточно места, чтобы затаиться, распластавшись. Он должен был забраться туда бесшумно, проползти несколько сатов, чтобы быть как можно ближе к охраннику, не потревожив его. Хороший фокус. Главное выполнить его безукоризненно — как и всегда. Выдохнув, Раис проверил, не кровят ли царапины, и принялся осматривать балки в поисках зацепа для веревки.       Когда он распластался на трубах, одежда была мокрая почти насквозь. Хвала Стихиям, что земляные строили на века: балки не скрипнули под весом человека, изоляция труб не осыпалась клочьями, особенно с трубы отопления, иначе не спас бы и Огонь — обожгло бы, она и так была горячей. Передвигаясь буквально по иту, он полз вперед, к посту охраны. Ближе, еще чуть...       По лестнице прогрохотали шаги, и Раис застыл, замер, вжавшись в стену под прикрытием самой большой трубы — канализационной.       — Так-так... — мерзенько протянул кто-то. — Спим на посту?       Стул под охранником ощутимо скрипнул, а Раис криво усмехнулся: если этот не услышал шагов, то его шуршание и подавно бы не отследил. Но в таких вещах права на ошибку нет.       — Нет, я!.. — гаркнул тем временем охранник.       Раис прикрыл глаза, отдыхая и почти не вслушиваясь в разнос.       — Иштвару свои оправдания выскажешь утром, — процедил первый. — Пшел!       Раис снова напрягся: если этот пришел сменить первого...       — Принесешь травника через десять минут.       Звякнули ключи, щелкнул замок. В щель между труб Раис видел макушку и плечи человека, засыпанные уже начинающим таять снегом. Тот отряхнулся, недовольно бурча, вошел в лабораторию. Снова щелкнул замок. Заперся, тварь! Но Раис возблагодарил Стихии за приказ охраннику принести травяной чай. Вот с чаем он и войдет. Главное, провернуть еще один фокус: придушить вернувшегося охранника так, чтобы не уронить чашку или что он там будет нести.       Раис терпеливо ждал, пока увалень-охранник поднимется наверх, потом — пока спустится, грохоча сапогами еще громче химика-лаборанта. Ждал, когда он остановится у двери и занесет руку для стука. А потом спрыгнул вниз, одновременно перехватывая стакан в чеканном подстаканнике левой, тычком жестко выпрямленных пальцев отправляя человека в беспамятство правой. Успел подхватить его и удержать, чтобы эта туша не рухнула с шумом на пол. Бесшумно поставил стакан, усадил человека на стул, придав ему позу спящего. Еще раз ткнул в шею, поднял стакан и постучал.       Щелкнул замок.       — Ты десять минут от пятнадцати отличить не можешь? — еще открывая, вызлобился лаборант.       Раис пнул дверь так, чтобы она гарантированно заехала человеку по лбу, проскользнул внутрь и успел ткнуть его в горло и перехватить за плечо до того, как дезориентрованный лаборант крикнул. Проклятый стакан мешался, как лишний реквизит на площадке. Подкинув его, Раис запер дверь и вынул даже не плеснувший сосуд из воздуха, чтобы поставить его на стол. Вдохнул, выдохнул, понимая, что хотя бы эта часть прошла успешно. А потом занялся человеком, еще не пришедшим в себя.       Прикрутить к стулу, влить в бессознательное тело «напиток правды», найти бумагу и карандаш, привести в сознание, окутать Чистым огнем — все это заняло минут пять. В голове щелкали искорки-минуты. Водники клялись, что у него будет минимум полчаса, но Раис, наученный не верить непроверенным данным, рассчитывал на вдвое меньший срок. Итого две порции, те самые полчаса. А потом нужно уходить, потому что подвал — ловушка, из него разве что земляной с силищей Шайхадда выбрался бы. Притом нельзя было слишком уж давить человека Чистым огнем, чтобы не умер. Ювелирная работа.       Раис задавал вопросы, отсеивая чушь, случайные фразы и прочий бред подавленного препаратом сознания. Перед тем как дать вторую дозу, заткнул человеку рот какой-то тряпкой, пробежался по смежным комнатам, благодаря Стихии за педантичность лаборанта: емкости с расходниками были подписаны. Это помогло сориентироваться в составе. В следующие минуты, влив во все еще не сопротивляющегося человека вторую дозу «напитка правды», он выпытывал дозировки. Аналитики в штабе не ошиблись: сыворотка была всего лишь пятикомпонентной и простой в изготовлении. Раис записал рецепт, спрятал сложенный листок в медальон на груди, оглушил лаборанта и осторожно открыл дверь, сканируя подвал. Охранник по-прежнему был без сознания, больше никого. Проверять, что с ним, Раис не стал. Пламя жизни человека пригасло, а не разгорится — не его проблемы. Вот уж кого-кого ему было вовсе не жаль, на охрану детей никто не ставил добряков и миролюбов.       Обратно он спешил, как мог, но при том был в десять раз осторожнее, загубить практически исполненное дело было нельзя ни в коем случае. На третий этаж взлетел за минуту, уверившись, что на технической лестнице пусто. С первого раза допрыгнул до люка — и едва не сорвался, когда полоснуло болью распоротые ладони. Кровь, конечно, осталась, но вряд ли ее сразу заметят на темной краске, которой было выкрашено дерево. Перед тем, как выбраться на крышу, пришлось остановиться и продышаться, снова остановить кровь.       Там, за стенами, выла уже самая настоящая пурга. Ничего, не замерзнет. Права не имеет. И следы заметет, не смогут послать никого в погоню. Главное — аккуратно спрыгнуть с крыши на трубу, уцепиться, не полетев вниз. Минуты текли все так же плавно, Раис дышал, настраиваясь на рывок. Потом через двор. В такую погоду люди предпочтут ходить пореже. А там уже можно уходить к границе. Отсиживаться в том полуразвалившемся сарае он не собирался, слишком опасно.       Наконец, собравшись и успокоившись, он выскользнул через окно, осторожно спустился к краю крыши, ставя ноги так, чтобы не скользить. Труба виднелась впереди смутным силуэтом, только отличная память помогла ему сориентироваться по расположению первой скобы — ее бы почуял только земляной, а сам Раис не видел вовсе. Пришлось прыгать вслепую. Безумие! Но в его случае это был точный расчет человека, привыкшего просчитывать трюки.       Губу от боли он все-таки прокусил, но не заорал. Ладони горели огнем, он смутно представлял себе, в каком состоянии они будут по возвращении. Это ж на сколько придется отказаться от выступлений?.. Абсурдность мысли заставила беззвучно рассмеяться, глотая холодный воздух пополам со снегом. Выдохнув, он полез вниз: еще нужно было отследить перемещения патрулей.       Все прошло настолько гладко, что даже не верилось. Проскользнув вон с территории школы, Раис закоулками поспешил прочь из поселка, перевел дыхание, только оказавшись меж голых стволов деревьев. Ветер свистел тут особенно мерзко. Какого-то удэши, что ли, попросили подсобить? Или это Стихии сами так разъярились? Сориентировавшись, он побрел через сугробы, стараясь держаться мест, где не так намело. Его следы снег должен скрыть как можно скорее.       От Гишеса до границы было полтора дня пешком. Могли встретиться конные разъезды людей, но вряд ли в такую пургу, значит, он должен был пройти за остаток ночи как можно больше. И Раис шел, согревая себя Огнем, ориентируясь только по наручному компасу. Шел, пока компас вдруг на ровном месте не начал показывать какую-то ерунду. Стрелка дрогнула раз, другой, третий, а потом и вовсе завращалась вокруг своей оси, будто обезумевшая.       — Что за... Какого удэши твори...       Земля ушла из-под ног, больно ударило по ушам, вжало, словно навалилась сверху каменная гора, грозя раздавить. Волна голой силы такой мощи, что невозможно было дышать, прокатилась по лесу, ударила по открытому, чтобы учуять возможную погоню, естеству. Раис заорал, пытаясь хоть как-то отгородиться, закрыться — и его накрыло второй волной. Разум корежило чем-то, что, наверное, могло сравниться с зовом Стихии, когда те призывали Аватаров. Вот только это была чужая Стихия. Раис слышал, как недовольно гудит, рычит Земля, буквально ощущал, с каким хрустом что-то выдирается из ее недр, идет, злится, близится... Приказывает. Не ему, его этот кошмар миновал, раз за разом ударяя наотмашь, просто не замечая. Что было с теми, кого заметили...       Раис пришел в себя, осознав, что свернулся в клубок. Закрылся, сколько было сил, запер огонь так глубоко внутри, что, наверное, не отличался сейчас от обычного человека. Мыслей не было. Почему-то не ощущался холод, боли тоже не стало. И метель уже не выла, хотя его начало заносить снегом — теперь ветер швырял снежные хлопья абсолютно беззвучно. Беззвучно и безразлично, почти как он отнесся к этому открытию. Поднявшись, Раис некоторое время постоял, еще не очень доверяя ногам. Постоял, выжидая, не рванет ли земля снова — и пошел. Пошел туда, где, он почему-то знал, не было того существа, от силы которого до сих пор продирало по хребту холодом и какой-то древней, неимоверно чуждой жутью.       Раис не знал, сколько он прошел прежде, чем кончились силы. Подозревал, что не так уж и много, но подняться из сугроба, в который свалился, не мог ровно до тех пор, пока не ударило под дых понимание, что если не будет двигаться дальше — не выполнит задания. Хотя он не знал, остался ли кто-то в живых там, за спиной, в эпицентре чудовищной вспышки чуждой силы.       Но если да? И если только от него зависит, что с ними будет?       Это помогло встать и снова побрести, шатаясь из стороны в сторону, будто земля все еще дрожала. Или дрожала? Или эта единственно слышимая мерная пульсация в голове — просто стук крови в висках?              Его подобрал отряд посланных на разведку дружинников пополам с Хранителями уже после рассвета. Если бы это были люди — он бы их не учуял. Но ему повезло, в очередной раз повезло.       Вид огневика был страшен: залитое кровью из ушей, носа, даже из глаз лицо, изувеченные, распухшие, обмороженные руки. Его сперва даже не узнали, решили, что это люди пытали какого-то нэх, и ему удалось вырваться из плена. Опознали только по медальону, его описание было разослано всем, чтобы точно не пропустили и не оставили несущего его без помощи.       Пытались расспрашивать, но Раис тупо смотрел и видел только, как шевелятся чужие губы. Даже смутно осознавал, что говорят — читать по губам умел. Только смысл слов ускользал. Потом, когда до разума дошло, что все, он среди своих — сознание погасло, как залитый водой уголек, милосердно отпуская туда, где не было ничего, только тьма.       

***

      Раны на ладонях и пальцах не заживали, кровили и болели так, что Яр не мог спать ночами — стоило неловко шевельнуть руками, и от боли они отнимались до самых плеч. Естественно, ни о какой школе не могло быть и речи. Лекарь из города только развел руками, и тогда за Яра взялась Кая. Но и ее усилия — и это было самым удивительным и пугающим — только на время останавливали кровь и утишали* боль. Удэши вполголоса ругалась, обещая оторвать тому, кто это сделал, голову, пока Яр не признался, что сам виноват.       — Не злись... — и само собой вырвалось: — ...мама.       Онемели все: и Кая, выронившая плошку с целебной водой, и отец, сидевший рядом — не мог он уехать, оставив сына вот так. Зато и обняли, отмерев, оба.       — Ох, ручеек...       Как любая удэши, Кая прекрасно чуяла незавершенную магию обряда кровного побратимства, которая и не давала затянуться ранам. Обряда дикого, стихийного, случившегося по Их воле. И потому, когда во дворе Эфар-танна возникли Янтор и Ниилиль, мгновенно почувствовала второго участника этого действа. Потому и рванула вниз, затем и тащила сейчас перепуганную до безъязычия девчонку, шепотом распекая ее за небрежение собственным долгом.       — Хоть бы о нем подумала, дура! Сколько бы еще ждала, не примчись сейчас Янтор?!       — А?.. — только и попискивала в ответ та, глядя на все вокруг такими глазами, будто впервые в жизни видела.       — Стихии! Что ты заладила: «А, а»? Ну-ка, исправляй, что натворила, дурында! — Кая впихнула ее в комнату Яра, вошла следом и закрыла дверь.       Ниилиль замерла, прижав руки к груди, глядя вокруг и не находя, за что зацепиться взглядом. Все было настолько!.. Таким!.. Только когда увидела валяющегося на кровати Яра, ойкнула и бросилась к нему.       — Я... ой... Ой, мама!       И заметалась, соображая, чем бы резануть по ладони. Кая выхватила у Троя нож с пояса, сунула ей в руку. И оттащила ничего не понимающего мужчину подальше, чтоб не вмешался и ничего не успел натворить.       — Сядь, Трой. Теперь все будет хорошо.       Ниилиль так в этом уверена не была: страшно ведь до обморока! Она же и побратимство-то всего один раз видела, как заключали — брат с любимым кровь смешали. И боялась что-то натворить не то, сделать еще хуже. По ладони резанула — раскроила так, что аж на кровать брызнуло, сжала ладонь севшего Яра, бормоча намертво врезавшиеся в память слова наговора:       — Кровь с кровью сплетаю, Стихии, это брат мой.       И силой плеснула, от души, не скупясь, не думая. И перепугалась еще больше, когда Яра выгнуло в дугу, до хруста. Кая только успела Троя по плечам хлопнуть, чтоб не вскочил.       Отпустило юношу не сразу, да и потом по жилам еще некоторое время гуляли то ледяные, то огненные искры, заставляя вздрагивать. Но зато потом, когда Ниилиль сумела разжать их намертво сцепленные пальцы, она облегченно разревелась: раны юноши затянулись, оставив только тонкие розоватые ниточки шрамов. Они не исчезнут, будут напоминать об обряде, как и ее шрам поперек ладони.       — Я... — всхлипнула, размазывая по лицу слезы. — Я сделала!..       — Родничок? — хрипло позвал ее Яр, догадавшись, кто она, только по золотым кудрям.       — Не болит больше? Прости-прости-прости, я не знала, я про все вообще забыла!       — Кречет все-таки был прав, — Аэньяр даже рассмеялся, — от любви дуре-е-еют. Не болит, не переживай. Да сядь же ты... сестренка. Кому сказать — не поверят, у меня мама — удэши и сестра теперь тоже. Кая, это же ты, выходит, и Родничку мама? — широко распахнул глаза — а в зрачках так и плескалось лукавство.       — Ну-у, если так подумать, — не менее лукаво улыбнулась та, — то да. А Янтору...       — Бедный Янтор, — хмыкнул Трой, уразумев, что уже все закончилось, и можно подойти, наконец, обнять сына, не опасаясь причинить ему боль. Ну, и дочку новоявленную тоже.       Та все еще всхлипывала, уже больше с перепугу, на него глянула огромными глазами.       — А вы — нэх? Ой... Я... Я ничегошеньки не понимаю!       И прижалась, ища хоть какой-то защиты от страшного вокруг.       — Я нэх, и Яр тоже, — кивнул Трой, закутывая ее в теплый плед. — Ты не бойся, в Эфар-танне тебя в обиду не дадут. И все расскажут и покажут.       По обмолвке сына он догадался, кто эта девочка. И если это правда, то трудно же ей придется, проспавшей в озере неведомо сколько столетий, очнувшейся в совершенно изменившемся мире. Она и вела себя больше как ребенок. Успокоилась — и вопросы посыпались с такой скоростью, что втроем едва успевали отвечать, успокаивать, объяснять и убеждать, что все хорошо, что зеркало — это вовсе не застывшая странная вода, что на стуле нужно сидеть, а вот эта подкрашенная вода в сбитом на пол пузырьке — чернила...       Никто не обратил внимания на приоткрывшуюся дверь. Кречет несколько минут раздумывал, стоит ли мешать, но потом любопытство победило, кошачье, неистребимое ничем. Правда, он постучал по косяку, прежде чем толкнуть створку сильнее.       — Ой! — тут же среагировала Ниилиль. — Огонек!       И за Троя спряталась, будто Кречет мог ей что-то сделать.       — Ты чего? — захлопал тот глазами: впервые его испугался кто-то мелкий, и это аж прямо обидно оказалось. — Да я не обижу тебя!       — Точно? — серьезно уточнила она и обиженно надулась, когда вокруг засмеялись.       — Маленькая, ты уже давно не крохотный родничок, — погладила ее по плечу Кая. — Никто тебя не испарит, не бойся. Кречет, рассказывай: что там?       Тот открыл рот, подумал, проглотил первое же рвавшееся на язык определение.       — Переполох там. Акмал и Янтор говорят, что проснулся какой-то по-настоящему древний и безумный удэши. Бурчун или Ворчун какой-то. Кто б еще меня пустил в кабинет нехо, чтоб я точно все понял!       — Мал еще... Ниилиль? — забеспокоилась Кая.       Та замерла, прижав ладони ко рту, потом быстро-быстро замотала головой.       — Плохо, плохо, это ой как плохо! Он не должен был... Ой-й-й!       — А ну, рассказывай. Я о таком и не знала, ну так я и родилась позже тебя, — Кая взяла ее за руки, успокаивая.       Та шумно подышала, все-таки справилась с собой и быстро заговорила:       — Это старый удэши, очень-очень старый. Он, наверное, один из первых из Стихии вышел! Не знаю, может Акмал знает точно. Он... Страшный! Мне Янтор рассказывал: чтобы его усыпить, пришлось всем удэши собраться, всех Стихий! И то еле справились! А если бы не усыпили, он бы все порушил, всех людей поубивал, потому что сильно недоволен был: считал, что все его должно быть, по старшинству-то. С другими делиться не хотел.       Все собравшиеся в комнате переглянулись.       — Родничок, а какой он? Как Акмал — великан?       — Что вы! — она даже замахала ладошкой. — Акмал против него махонькая совсем была бы! Он даже больше Эфара был, я знаю, мне Янтор рассказывал. Эфар был как могучий дуб, а этот — как гора. Чтоб его надолго усыпить, пришлось делать огромную яму, и то земляное покрывало над ним высоко вздымалось.       — Это где ж... — озадачится Трой.       — Не знаю! — Ниилиль помотала головой. — Очень давно закопали, кто мог — еще насыпал, а земля со временем проседала. Акмал, может, и помнит.       — Ты лучше скажи, чем нам это грозит? — напряженно уточнил Яр. — Он что... Пойдет всех убивать?       — Может, — закивала она. — Он злой-злой-злой! А сейчас еще злее, наверное!       — Да куда уж... — пробормотал Трой, вставая. — Яр, Кречет... Приглядите.       Те переглянулись недовольно, но кивнули: действительно, кто бы их на взрослое собрание пустил. А вот за Ниилиль присмотреть надо, чтобы по незнанию не натворила чего, самой себе не повредив. Или окружающим. За любое с них спросят, и взрослые, и Янтор добавит.       

***

      О том, что случилось в «горячей зоне» Ташертиса, через два дня уже знал весь мир — резко встревожившиеся удэши не преминули пояснить своим подопечным, что именно произошло и что натворили люди, преступившие законы Стихий. А когда говорили они — каждое слово, каждая нарисованная ими картинка отпечатывались в разуме что нэх, что людей, словно выжженные.       «Это ваш страх, ваша ненависть пробудили древнее зло. Которое так просто не успокоить, не уложить снова в спячку. Смотрите, люди, наши младшие, мы снова будем защищать вас, ибо мы — разумны». Где-то эти речи породили новый виток истерии, быстро заглохший под давлением тех, до кого дошло во всей полноте: если удэши и нэх откажутся, отойдут в сторону, то люди со своими пистолями против чудовища, разбуженного смертями земляных и их детей, не сделают ничего. А удэши, из тех, что постарше, что помнили Ворчуна и то, как его усыпляли, не скупились, описывая его мощь. Кто-то пытался доказать, что есть порох, что взорвать великана размером с гору можно... На что удэши лишь устало посмеялись. Гора-то не живая, а великан — более чем. Никакой порох не спасет от существа, которое способно рассыпаться обвалом, погрести под собой напавших — и снова собраться из камня, как ни в чем не бывало. Воздушники, рисковавшие разведывать, что же творится в тех краях, именно шевелящуюся на горизонте гору и описывали. Медленно так шевелящуюся, нехотя...       Оставшиеся же на земле передавали, что первый выброс силы ослабел, но мелкие волны доходят до сих пор. Ворчун и не собирается засыпать снова, он развил бурную для удэши Земли деятельность. Знать бы еще, в чем она заключается... Ясно было одно: все остальные удэши, оказавшиеся на его территории, или убиты, или бежали. Несколько таких, постарше, выскочили на патрули и были готовы хоть с нэх, хоть с сородичами договариваться, лишь бы убраться подальше.       О людях и нэх молчали. Их судьба была ясна и так.       Кроме удэши оттуда выбрался лишь один хранитель, Раис Зеленое пламя. Его, потерявшего сознание еще на руках патруля, с огромными предосторожностями переправили в Фарат, но в себя он за все время пути так и не пришел. Целители диагностировали тяжелейшую контузию, обморожение, воспаление и... отравление чужой силой. И если с первым они могли справиться, пусть долго и хлопотно, но с последним — нет. Ни у кого из целителей просто не хватало сил, чтобы выжечь чуждую магию, помочь снова разгореться его собственному Огню. Да они с таким раньше и не сталкивались никогда, даже не предполагали, что такое возможно.       Спасли опять удэши. Лично Фарат внезапно появился на улице перед лекарским центром, вызвав изрядный переполох: как же, сам! Впервые!.. Узнали его с первого взгляда, сложно было не узнать ту силу, которой пропитался весь город. И окна зазвенели, приветствуя, и деревья зашелестели листвой, люди и нэх останавливались, смотрели... Удэши, правда, ни с кем не поздоровавшись, сразу направился внутрь, разговаривать с лекарями. Потом ушел и вернулся, таща за шиворот незнакомого никому огненного собрата.       — Побратим мой, — невозмутимо сообщил он собравшимся. — Подмогнет. Ну, ведите, малыши.       Осанистые и уже давно не юные «малыши» смущенно переглянулись, но возразить не посмел ни один: для удэши, который помнил эту землю без шрама Граничного хребта, их возраст — нечто совсем малое, несерьезное. И то, что древний дух вообще обращает внимание на людские беды и берется помогать — это чудо.       — Фарат, отпусти уже меня, сам пойду! — прошипел, словно брошенный в воду уголек, тот второй, огненноволосый, с яростным янтарным взглядом.       — Конечно, пойдешь, как дело сделаешь, — весело отозвался удэши. — Не убежит от тебя твой белогривый, подождет.       — Фарат, не позорь меня! — по белой коже разлился яркий румянец, а глаза засверкали еще более яростно. Но вырываться рыжий прекратил, особенно встретившись взглядом с безуспешно пытавшимся спрятать улыбку нэх, стоящим в охране целительского центра. Тот сразу узнал его, немудрено — сперва был среди дружины, которая остановила двух сумасшедших огневиков на ночной дороге в Фарат, потом видел «Ночных всадников», когда те сорвались в почти парадный проезд по окрестным дорогам. Ну и в патруль не раз распределял неугомонную парочку огневиков, которые друг от друга отходили разве что по великой нужде. Хотя на людях не обжимались, не целовались, просто были близко — и пылали одним огнем.       — Да где ж я?.. — отозвался Фарат, но отпустить наконец отпустил, уверившись, что не сбежит неугомонный. И посерьезнел, жестом велев лекарям вести, куда там. Будто сам дорогу найти бы не смог, по прямым-то лестницам и коридорам старого здания.       В коридоре у нужной двери отослал всех, походя потрепал по волосам забравшуюся на лавку с ногами водницу, прогудел:       — Не бойся, малышка, все хорошо будет.       Та только вскинула на него красные от недосыпа и слез глаза и слегка обмякла, провожая взглядом. Сама следом не сунулась: понимала, что не ей к едва теплящейся искре Раиса подходить.       Илора работала в центре с того самого дня, как начали появляться беженцы с запада, как и многие участники Совета загружая себя работой в любую свободную минуту. С нее спрос был особый — лекарь же. Просто многие беженцы шли именно в столицу, рассчитывая отыскать там помощь, а потом уж их переправляли в спокойные регионы, защищенные сильными нэх и удэши, в основном, по майоратам старых семей огневиков, вроде Солнечных и Кровь Земли.       Когда привезли Раиса, она как раз дежурила. И сперва не узнала в нем того яркого, брызжущего заразительным смехом и энергией мужчину, с которым незаметно сблизились за время его визитов в Ткеш. Дело было даже не в том, как он безвольно лежал на носилках, которые осторожно выгружали из машины, и не в перевязанных руках, которые обычно находились в непрерывном завораживающем движении. Просто он не горел. Вообще. Выцвел весь, поблек, не побледнел даже — побурел. Жил только потому, что спрятал свой Огонь глубоко-глубоко, интуитивно пытаясь защититься, и даже отравившая его сила древнего удэши достать не смогла.       Илору к нему не подпустили, да она и сама бы не подошла ближе, чем на десяток датов, чтобы не загасить едва теплящееся пламя своей водой. Да, теплой, пронизанной Огнем — но Водой. И все, что могла — изредка смотреть в открытые двери палаты на то, как суетятся над ним огневики, пытаясь выжечь чуждую силу, и опускают руки. И молить Стихии совершить хоть какое-то чудо. Кажется, ее мольбы услышали, потому что чудо — аж в двух экземплярах — явилось в целительский центр само.       Дверь осталась приоткрытой — специально, что ли? Она перебралась к противоположной стене, села там, смотря, как бережно движутся громадные руки Фарата.       — Сейчас это соберу, — гудел его голос, отражаясь от стен, позвякивая окном, — а ты разожжешь.       — Угу. Нет, смотри, — голос огневика внезапно взвился и снова опал шепотом-потрескиванием. — Никогда такого не видел. Это что же, Ворчун?..       — Погоди с выводами. Нужно расспросить тех, кто оттуда вырваться сумел.       Огневик промолчал, но Илора чуяла, как бьется его пламя, зло-раздраженно.       — Малышка, — выглянул в коридор Фарат. — Найди какой-нибудь амулет разряженный, я туда это уберу. Для дела еще пригодится.       Илора метнулась в хранилище, благо, такие были на каждом этаже, чтоб не бегать долго. Не зная, какой емкости нужен камень, схватила один из самых больших — из пушетского рубина. Только потом, когда отдавала его Фарату, сообразила: камень-то именно оттуда, где проснулся этот дикий удэши, не повредит ли? Но земляной только ободряюще и одобрительно улыбнулся:       — Молодец, сообразила.       Сообразила что?.. Она не успела спросить — увидела, что именно вливает в рубин Фарат, бережно, осторожно, чтобы не плеснуло в сторону ни капли. Нет, это не было Мертвой Землей, ничуть. Оно не убивало. Эта сила Земли была вполне себе живая, но такая...       — Ну-ка присядь, — тяжеленные руки придержали за плечи, страшного камня уже не было, Фарат спрятал его куда-то. — Керс, ты там все?       — А малец упрямый, — довольно отозвался огневик. — Живучий, крепкий. Хороший хранитель. Вот, жить будет, гореть тоже.       — Молодец, — похвалил не пойми кого из них Фарат. — Ну, малышка, иди. Отогревай, твой он. Да смотри, чтобы не меньше троих получилось, негоже такую кровь без продолжения оставлять.       Илора вспыхнула жарко-жарко, от такого недвусмысленного пожелания и — благословения? Сила земляного коснулась ее мягко, ласково, практически незаметно, словно пушистые травяные метелочки, но изменила и напитала чем-то незримым, как напитывает земля соками пробуждающиеся травы, готовя их к цветению.       Она об этом потом подумает. Распробует, разберется, что же за новая нота в воде появилась. А пока метнулась к Раису, только смех Фарата прогромыхал где-то вдали.       

***

      Последние дни Яр почти неразлучно проводил с Ниилиль. Кречет помогал, когда мог, но его она все-таки не подпускала так близко и полно, не доверяла, как побратиму. А Янтор опять улетел, Кая тоже уехала, вместе с отцом, и заниматься молоденькой — не по годам молоденькой — удэши больше было некому. Она даже в школу вместе с Яром ходила, сидела тихонько в уголке на уроках, разглядывая людей, слушая рассказы учительницы. Та, уже зная, кто это, старалась обращаться с ней помягче.       История о пробуждении Родничка разлетелась по всему Эфару в мгновение ока, и люди искренне радовались за Янтора: не один теперь, семья есть. Потеплели ветра, свистят задорно. Хорошо и удэши, и его земле.       Незаметно текли дни, и вот уже высыпались последние снегопады, белоснежное одеяние Эфара разом осело — и растаяло под ласковым светом щедрого солнца. Ниилиль от души напиталась этой талой водой, стала побойчее, ярче, уже не шарахалась испуганно от людей, наоборот, тянулась к ним, любопытно блестя глазами. Принимали ее ласково, ведь каждый из эфараан с детства знал и помнил печальную легенду. Пусть та и открылась с новой стороны, но стала-то еще краше и сказочнее. Еще бы — о любви же, сбереженной, пронесенной через тысячи лет!       Яр же, в отличие от названной сестры, с каждым днем все больше погружался в состояние меланхолии. Вяло порадовался вместе с Ниилиль первоцветам, потом расцветающим садам. Ко дню Малой медовой ярмарки и вовсе ходил, словно черный омут в себе носил, прятал глаза и больше молчал.       — Ну чего ты, чего? — теребила его Ниилиль.       — Отстань от него, — ворчал Кречет. — Не видишь, плохо человеку? Дай перетерпеть.       Яр был ему благодарен. Он уже знал: на праздник семья Кэлхо потребует от нее назвать имя жениха. Как раз год будет, чтоб до свадьбы молодым ата отстроить, хозяйство какое-никакое собрать, решить, как дальше будут жить. Может, учиться пойдут, может, дело какое по душе у будущего зятя есть — так подсобить двум семьям разом проще, чем одному крутиться. Все это знал и потому только и мог, что провожать девушку, за год перелинявшую из нескладной девочки-подростка в настоящую горскую красавицу, тоскливым взглядом.       Кэлхо теперь и вовсе одна не ходила никуда, только в окружении стайки подружек, но тоже не казалась особенно счастливой. Хотя в школе и сидела за одной партой с Яром, общалась вполне дружески и тепло, но держала строгую дистанцию. Даже ручку передать — и то словами просила, а не острым локотком в бок тыкала, как раньше.       Вокруг все смотрели скорее одобрительно. Сочувствующе, не без этого, как тут не посочувствовать, когда жизнь так складывается. Но никто же не виноват. Так сложилась: вот горяночка, вот Эона-хранитель. Ей одна дорога, ему — другая.       Что Яр — хранитель, ему в один голос сказали Кая с отцом. Удэши и много кого повидавший нэх не могли ошибиться, отец, правда, в затылке чесал: это ж когда сын успел выбор сделать? Когда Родничка освобождал, что ли? Яр на это только покачал головой: свой выбор он сделал гораздо раньше, уходя из дома. Когда снял с шеи детский оберег. С болью, с виной снял — выбирая собственный, не «как должно», путь.       А Хранителю семьи не полагается, ему не одну, свою, ему все семьи, сколько их на земле есть, хранить и беречь. Вот и кусал губы, чтоб не сорвалось неосторожное слово, не вырвалось криком: «Люблю тебя!», когда смотрел, как гордо несет отягощенную толстой косой голову Кэлхо, гордо ступает, ничем не посрамив чести своей семьи.       Он и на праздник идти не собирался, носу в Иннуат не высовывать. Потому что после ярмарки, прежде чем люди на площадь танцевать пойдут, прежде чем нехо костер запалит — тогда и объявляют такое. Но не получилось. Ниилиль аж расплакалась, умоляя пойти с ней. Страшно ей было — первый праздник в её жизни! И любопытно. И страшно. И Янтора рядом не было, чтобы с ним гордо пройтись, на других не глядя. И Яр сдался — уж чего-чего, а как на женские слезы реагировать — не знал. Пришлось, скрепя сердце и скрипя зубами, надевать праздничные одежды, распускать волосы. Ниилиль ему в них сама лазурную ленту вплела, радовалась, какой у нее побратим — братик, иначе не называла, — красивый. Только внутренним чутьем удержалась, не ляпнула, что все девушки на него нынче любоваться будут, хоть и хотелось.       А на празднике не до чего стало: казалось, закружил бурный поток, до сверкающих капель перед глазами, почти до дурноты. Ниилиль нужно было все и сразу: увидеть, понюхать, пощупать, если разрешали. Повизжать от восторга, когда все это делать сил уже не оставалось, схватить за рукав:       — Яр, там такое! — и тут же в другую сторону, к весело скалящимся кошакам.       Вот тоже странно было: от Кречета шарахалась, опасалась, этих же — ни капельки, только дай волю — затискала бы сестричек. Динк от нее сам шарахался, «поджимая хвост». Боялся Янтора рассердить.       Сестричкам Яр Ниилиль и сплавил, желая хоть ненадолго отдохнуть, забиться в какой-нибудь закуток и выдохнуть. А еще лучше — переждать именно до танцев, не появляясь на площади. Он бы и на торговую не пошел, да Ниилиль его бурным потоком протащила, так что родителей Кэлхо он увидеть успел, и даже нашел в себе силы подойти, поздороваться, купить любимого лакомства. Честно не мог представить себе, как в летокрай на Большой ярмарке сможет это сделать. Да никак, наверное. Останется и без меда. Меньшая из бед, если так подумать. Хотя бы о том, как первый раз его попробовал, ничего напоминать не будет.       — Я тут присяду? — спросил, отдуваясь, Динк, проскользнув в ту же щель между домами. — Вот видят Стихии, эти девушки — сущее наказание!       — Тебе-то они чем не угодили? — безразлично поинтересовался Яр, прикрывая глаза и откидываясь на стену затылком.       — У тебя просто сестер нет, вот и не понимаешь, — Динк сполз рядом, плюхнувшись прямо на землю. — Появятся — узнаешь! Хоть к костру не иди-и-и...       — А что, Кошки себе женихов нашли-таки? — не удержался от вопроса Яр.       — Какой там! От них сами все разбегаются, хоть одно хорошо — гонять никого не надо. А если они сейчас еще с Родничком споются... — Динк застонал и спрятал лицо в ладонях.       Они бы могли еще долго так страдать на пару, если бы в их убежище не заглянули.       — Ага, вот вы где! Яр, ты-то мне и нужен. А тебя, Динк, сестры искали, так я им скажу, что нашел, — насмешливо сощурился Кречет, цепко ухватив вяло протестующего Яра за руку. Под кошачий вопль «Не надо-о-о!» и утащил. К площади, к кострам.       — За что? — взмолился Яр. — Кречет, тебе-то я что сделал?       — А ну тихо, мелкий, — шикнул тот. — Ей самой за тобой бегать, что ли?       Яр споткнулся, не упал только потому, что Кречет под локоть крепко держал.       — Ч-что? Кому?       — Идем, сам все поймешь, — улыбка с лица друга сошла вовсе, теперь он был серьезен, как никогда. И Яр, стараясь переставлять ноги потверже, поплелся за ним, не зная, чего еще ждать.       На площади уже было почти все готово к танцам, к разжиганию костров. На высоком крыльце ратуши расположились в креслах нехо и нейха, не мешая людям заканчивать приготовления и наблюдая за тем, как к костровому кругу выходят попеременно парами подростки, а то и постарше, уже закончившие обучение, уже работающие, крепко стоящие на ногах парни и девушки. Как правило, заканчивалось это представление строгими кивками старших. На памяти нехо еще не случалось такого, чтоб родители отказали. Неволить детей в Эфаре было не принято. А чтоб уверились, что уживутся вместе, было как раз таки это время и отпущено, от объявления до сватовства да от сватовства до свадьбы.       Смотреть на это было больно, и Яр снова попытался выдернуть рукав из цепких пальцев. И не понял, почему с другой стороны ладонь сжали. Краем глаза видел, но осознать и понять не мог. И как Кречет исчез — тоже проморгал. Только стоял истуканом и дышать старался, а оно не дышалось как-то. Пока не прорвалось сдавленным почти рыданием:       — Кэлхо, нельзя мне! Хранитель я...       — Замолчи, Яр, — сказала сурово, как отрезала. И к костру потянула с какой-то неженской силой.       А он только сейчас все это заметил: и хмурую складку между бровей, и то, как привыкла сжимать губы, и тяжелый-тяжелый взгляд. Когда изменилась, куда делась смешливая девчонка? Вспышками вспоминалось: она такой уже с зимы ходит. А он, эгоист несчастный, все своими страданиями упивался, даже не видел, что с любимой что-то происходит. Впрочем, он и сделать-то ничего бы не смог.       Стоящие у кострового круга горцы встретили их такими же суровыми взглядами. Но он видел, чуял: за этой суровостью прятали растерянность. Видно, выбор дочери понять не могли, а еще не знали, как и отреагировать на него. Да он и сам не знал, как реагировать! Стоял, молчал, как дурак, что сказать не понимал.       И вокруг ширилось молчание: виданное ли дело — девушка выбрала того, с кем браслеты надеть нельзя! Нехо Аилис поднялся с кресла, сделал уже шаг, чтобы подойти, ведь нужно что-то решать. Но Кэлхо, сглотнув, заговорила, звонко, так, что перекрыла еще слышный гул голосов на площади:       — Стихии свидетели мне, что я выбираю Хранителя Аэньяра Эону и ничей больше браслет не надену!       — Но... — её мать откровенно растерялась.       Даже не запретить хотела — по лицу было видно. Понять. А Яр и вовсе ничего не слышал. Только пальцы Кэлхо сжимал, поглаживал. А потом, как во сне:       — Браслеты хранителям не положено... Кольцо. Возьми.       И со своего пальца торопливо стянул. Горячий от его руки ободок легко скользнул на ее палец, сверкнул огненной вспышкой опал, будто ставя точку: так все правильно. И родители Кэлхо медленно кивнули, принимая выбор обоих.       Аилис сел обратно, коснулся виска пальцами. Нейха Вайа успокивающе накрыла его ладонь своей:       — Не переживай, Лис. Все будет хорошо.