Делай, что должно. Легенды не умирают

      Дорога наматывалась на колеса роллера, как шелковая лента. После обретения Кречетом своего огненного зверя роллер настолько пропитался его Огнем, что сам стал практически артефактом — вот и не замечали седоки ни неровностей дороги, ни выбоин, ни крутых поворотов, которые пролетали плавно, словно парили на крыльях. Да и сами уже не пугались ни головоломных горных троп, ни иных трудностей, стоящих на пути. Эти места стали для них родными, знакомыми и понятными. Но пришла пора уезжать.       Позади остался Эфар, впереди расстилались плодородные, холмистые равнины Ташертиса, скрытые дымкой утреннего тумана, и Яр, мысленно вспомнив первые дневники предка, усмехнулся: удивительно, но Аэно был прав. Спускаться с гор было так же, как входить в озерную воду. Теплую, прогретую солнцем, но воду — после кристально-чистого и холодного даже в самые жаркие дни лета воздуха Эфара. И непривычно. Он, рожденный в Ташертисе, отвык от этой земли за прошедшие с момента его побега из дому четыре года.       Подумать только — четыре года прошло! И верилось, и не верилось одновременно. Много или мало? Яр не знал, даже предположить не брался. Вроде бы, для нэх это не так уж и много, даже для людей — всего четыре года. А для него как будто половина жизни прошла, столько всего поменялось. И в мире, и в нем самом. Убегал в горы мальчишка, обиженный на родителей. Возвращался — нехо и хранитель.              Тогда, после праздника, он ходил, словно в тумане, в совершенно сумасшедшей смеси чувств. Его любовь к Кэлхо расправила крылья, до того времени безжалостно смятые осознанием своего долга, и носила его над землей. Но она же заставляла чутко присматриваться к девушке, к окружающим, хотя и знал, что среди горцев не принято обсуждать чужую личную жизнь. Кэлхо все так же гордо несла себя, но теперь ему было позволено быть чуть-чуть ближе: брать ее за руку, на которой яростно, ярко пылало неугасимой искрой колечко, провожать к дому и в школу, ради чего он поднимался ни свет ни заря, чтобы встретить ее у дверей. Оставшееся время уделял Ниилиль, та все так же требовала внимания, но хоть к Кэлхо отнеслась тепло и ласково.       За этим всем землетрясение, всколыхнувшее Эфар, слегка подзабылось, хотя кому надо — те прекрасно помнили, что и почему. И не забывали даже, не положено было. А вот Яр очень удивился, когда пришел серьезный-серьезный Амарис, кивнул: мол, идем, отец ждет, а с Ниилиль этна Кетта посидит, на кухню сводит, как раз обещала поучить готовить. Но будто этого было мало. Еще больше Яр озадачился, когда пошли не в кабинет нехо.       Амарис привел его в огромный зал, в котором Яр за два года в Эфар-танне был один раз, пробегая мимо вместе с наследником, когда знакомился с замком. Увидел мельком натертые паркетные полы, но не заинтересовался, не до того было. А сейчас высоченные стрельчатые двери были распахнуты настежь, а в зале — полно народу. Кое-кого он уже видел, в замок постоянно прибывали эмиссары нехо, его родичи, ближние и дальние, кто-то тут же уезжал по поручениям, кто-то оставался подольше. Запомнить всех было нереально, да и Яр был сосредоточен больше на Ниилиль, Кэлхо и занятиях в школе. Вот и смотрел теперь широко раскрытыми глазами на этих неуловимо похожих нэх, точнее, нехо и нейх — здесь, судя по регалиям и знакам на одеждах, собрались сплошь главы семей.       Сам нехо Аилис стоял в центре, на несколько шагов впереди остальных. В праздничной одежде, с вплетенными в волосы лентами — Яру остро захотелось пригладить свою встрепанную голову. Он ведь даже не переоделся. Амарис, зараза, хоть бы намекнул!       Сыну нехо кивнул, и Амарис шмыгнул куда-то в толпу, тут же в ней затерявшись. А Яра взял за руку, повел вперед. Собравшиеся расступались, и вскоре выстроились плотным кольцом, оставив их двоих в центре.       — Я не могу назвать сегодняшний день радостным, — начал нехо, когда шорох шагов стих. — Кровь, сколь бы далека она ни была, одна — и я скорблю о погибших анн-Теалья.       Аэньяр познал на себе то самое горское «захолонуло сердце». Где-то внутри натянулась тонюсенькая струнка — и лопнула с печальным звоном, означая разрыв связи с теми, что отказались от родства с ним на словах, но все равно оставались родичами по крови.       Что сказать, он не знал. Получалось, что он — единственный прямой кровный наследник анн-Теалья? И что случилось с нехо Риваем, нейхой Фаридой и их сыном? Что вообще могло произойти в спокойном Эфаре?       — Вины Эфара в их гибели нет, — будто отвечая ему, продолжил нехо. — Мы предупреждали их. Мы говорили, что люди сейчас могут быть опасны. Они решили делать по-своему... Пусть так. Но земли их остались. Остались обязательства перед живущими на этой земле. И я знаю лишь одного, кто сможет принять эту ношу достойно.       Он взглянул на Яра.       — Нехо Аэньяр Солнечный анн-Теалья Эона.       Яр даже моргать перестал, замер, словно громом пораженный. Он — нехо? Это даже в голове не укладывалось! И он нашел, выловил-таки в перебаламученном вестями сознании одно-единственное возражение:       — Но я же не могу, я же Хранитель...       — Первый Теалья тоже был Хранителем, — мягко заметил Аилис. — И многие первые нехо, и даже Экор... Ты хочешь сказать что-то еще?       — Мне всего шестнадцать, как я смогу справиться? — но, уже договаривая вопрос, знал ответ по усмешкам многих нехо, стоящих вокруг. Его не оставят без помощи. Он теперь часть рода анн-Теалья анн-Эфар. А обособливаться, отгораживаться так, как это делал его дед, он не собирался ни в коем случае.       — Эфар не оставит своих детей, — подтвердил нехо. — Ты будешь учиться, это так. Но вопрос в другом. Готов ли ты принять такую ответственность?       Яр прислушался к себе, к памяти и силе, в которой смешалось прошлое с его легендарными героями, настоящее, с героями пока еще безвестными, и неопределенное будущее, которое ему предстояло выбрать прямо сейчас. Поднял голову и обвел взглядом все лица, что видел.       — Я — Хранитель.       Это и был ответ. И во встречных взглядах читалось теплое одобрение.              Ответ не изменился за прошедшие два года. Простой и ясный, он вел и сейчас, когда Яру стукнуло восемнадцать, и он стал полноправным нэх. И не просто нэх — защитником своей земли.       Мотор роллера мурлыкал в такт дыханию Кречета, не мешая размышлять. Уткнувшись лбом ему в плечо, Яр думал о том, что осталось позади: о замке анн-Теалья, в котором он не раз бывал, и один, и вместе с Ниилиль, вычищавшей застоявшуюся воду. О Кэлхо, которая обняла напоследок, суровая и гордая, но — он знал это — в глубине души таящая любовь и беспокойство.       Он знал, что обязательно вернется: этой осенью у них свадьба. Вспомнил, как горели уши, да и все лицо, когда вместе со сватами — Кречетом и Амарисом — явился в ата-ана Аимэль к родителям Кэлхо. Эти два раздолбая, что старший, что младший, тако-о-ое про него спели, что, будь огненным — полыхнул бы и угольками рассыпался. Но как-то сумел удержаться, не уронить чести рода. И Кэлхо смеялась взахлеб, звонко, до слез. И обнимала его потом крепко-крепко, когда можно стало.       Вспоминал, какой красивой она была в девичьем венце, да не простом — не поскупились ее родители, и венец тот был, словно корона из серебра и драгоценных огнистых опалов, таких же, как в кольце, вырезанных в виде крохотных колокольчиков «снежного поцелуя». Богатый род Аимэль, и его имя так и переводилось с горского — «снежный поцелуй». С гор Яр тогда спустился, как на крыльях слетел — венец этот красовался на его кудрях.       Интересно, думал ли Аэно, что когда-нибудь потомок его породнится с потомками той горянки, которой он помог?       Мечтания и воспоминания грубо оборвали тычком локтя, Яр от неожиданности охнул и чуть руки не разжал. Кречет придержал, не дал слететь с седла роллера, заворчал недовольно.       — Подъезжаем уже, ты уснул там, что ли? — поинтересовался через плечо.       — Задумался. Белый нас встречать будет, ты говорил? — Яр фыркнул и потер бок.       — Будет, — Кречет усмехнулся.       Он-то Яру не сказал, что Белый будет не один. И вообще, тот был настолько влюблен, что даже им с Амарисом за хулиганство не врезал. Хотя уж мог бы, нет, даже обязан! Но сошло с рук. А после и вовсе про все забыл — дела, дела, дела... Кречет себя по сравнению с другом абсолютным лентяем чувствовал, поэтому взялся учиться на техника, заодно всячески допекая Айлэно. Вытрясал из бедного Стража все, что тот знал и умел, осваивал и пробовал применять на практике. Поэтому сейчас горящий впереди костер учуял издалека, еще до поворота на основную трассу.       По этой трассе пришлось ехать еще минут десять, вспоминая, как это вообще: двигаться в потоке. Вдоль гор сейчас ехали в основном тяжелые грузовозы, изредка встречались пассажирские машины, роллеры и редкие всадники, жмущиеся к обочинам. Кречет и сам к обочине сдал, побоялся гнать на полной скорости. Потом-то навык восстановится, но лучше вспоминать, как водить, когда вокруг друзья, готовые и окриком подбодрить, и воздушной оплеухой, если что, руль поправить.       Кречет только сейчас понял, как скучал по ним. По всем этим парням и девушкам, которых собрал под своим крылом Белый, которые стали ему второй после приюта семьей и легко отпустили, когда потребовалось. И надеялся, что примут обратно так же легко.       Дорога плавно вильнула, огибая каменистый холм, и...       Они ждали. Все «ночные всадники», полным составом, во главе с Белым. Свезли роллеры на обочину, лениво переговаривались, рассевшись вокруг, кто на скатки, кто прямо на свежую, едва полезшую из влажной весенней земли траву. Оборачивались то и дело, вглядываясь, если слышался рокот двигателя на огненном ходу. И у Кречета сердце защемило: так давно не видел... Лихо притормозив рядом, он вскинул руку в приветствии, ловя улыбку брата.       — Айэ! — и захохотал, глядя на лица «всадников», которых удивило это чисто горское приветствие, вырвавшееся совершенно непроизвольно: привык за четыре года. В речи теперь причудливо мешались слова горского наречия и родного языка. Ох, как же все изменилось...       Кречет съехал с дороги, заглушил мотор, чувствуя внимательные, ждущие взгляды. Это была своя, выработавшаяся во внутреннем кругу вежливость: дать заговорить, рассказать, и только после этого задавать любые вопросы. Особенно если приехал не один.       — Знакомьтесь, это Аэньяр Эона. — И подтолкнул вперед. Пусть познакомится, им всем вместе еще несколько дней ехать.       Яр выхватил взглядом скромно стоящего за плечом Белого янтарноглазого рыжего мужчину, мгновенно опознавая удэши, и неторопливо кивнул всем разом.       — Айэ, летящие с ветром.       — Привет, мелкий, — Белый, не чинясь, первым шагнул вперед, стиснул в объятьях, да так, что аж ребра хрустнули. И, прежде чем отпустить, шепнул коротко, так что только Яр и услышал: «Спасибо».       А остальные были заняты. Остальные с интересом смотрели, как Кречет встал перед удэши, осматривая его с ног до головы. Неторопливо так, оценивающе, будто к новой модели роллера примерялся, прикидывая сразу и достоинства, и недостатки.       — Ничего так. Сойдет, — решил он наконец. — Симпатичная выйдет.       «Всадники» замерли, затаили дыхание.       — Но-но! Может и симпатичная, да не твоя, — пряча под рыжими ресницами смех, проворчал Керс.       Яр уткнулся в плечо не успевшего отойти Белого и давился хохотом: хватило одного взгляда на непонимающее лицо того. Ай да удэши, ай да зараза, не сказал? Не сказал!       — Так я за брата беспокоюсь, — сам давясь смехом, отозвался Кречет. — Чтобы не абы кто. Эй, а детишки будут рыжими или в наш род?       — Так. Вы вообще о чем? — сурово вопросил Белый, отдирая от себя уже вовсю ржущего до слез Аэньяра и встряхивая его за плечи. — Яр, о чем они, а?       И это «а?» прозвучало так растерянно-беспомощно, что Яр только покачал головой, глянув на удэши:       — И не стыдно тебе?       — Не-а, — с откровенно шкодной улыбкой откликнулся тот. — Мне, может, и так нравится?       — Ну-ну, — фыркнул Кречет. — Короче, Белый. Этот, вон тот, у которого ни стыда, ни совести, может в любой момент перекинуться, как наш Родничок. Был Ниилиль — стала Ниилиль. Соображаешь?       Остальные хлопали глазами, пытаясь переварить это заявление. Подобные умения с бо-о-ольшим трудом и скрипом укладывались в голове: вот так взять — и из мужчины стать женщиной? И на Керса теперь смотрели с новым интересом, так же, как и Кречет, оценивая, насколько симпатичной может выйти из рыжика девушка. Правда, представлялось плохо, уж больно привыкли к тому, что Керс — это Керс, и как тут примерить на него женскую стать?       — А это все удэши могут? — спросила одна из девушек.       — Нет, только самые сильные, — пояснил Яр, утирая слезы.       На него и обрушился град вопросов, потому что Белый, ухватив Керса за руку, тащил подальше от чужих ушей, еще даже не зная, что сказать или спросить, просто кипя. Впрочем, ничего сказать ему и не дали, стоило дотащить до кустов погуще, открыть рот — Керс заткнул его самым надежным способом, который знал. И, как всегда, мозги Белого куда-то улетучились вместе с возмущением.       Отпустив, Керс взглянул уже серьезно. Дурачиться он мог сколько угодно, увиливать и насмешничать, но если уж доходило до важных вещей, то собирался, становился внимательным. Вот и сейчас — сначала пригасил пламя, не дал сорваться и устроить скандал. Вместо этого умостился на нагретом солнце камне, накрыл руку своей, сплетая пальцы.       — Я бы рассказал, когда пришло время. Но до него еще слишком долго, тебе силу копить не один год, — усмешка вышла уж слишком кривая. — А мне действительно так больше нравится.       Белый помолчал, сжал его ладонь крепче.       — Ладно, чего уж там, — и хмыкнул: — Мне, может, тоже нравится... так. А раз уж заговорили, то сегодня вечером все расскажешь. И зачем силу копить, и остальное. Идем, пора выдвигаться.       — А то ты сам не понял, — лукаво улыбнулся тот.       Когда выбрались из кустов, «всадники» уже были готовы выезжать. Собрались мигом, путь впереди был не близкий, до самой точки сбора аж на границе с западным регионом, сейчас надежно изолированным от остального мира.       Керс оказался прав: с разговорами теребили не его и не Белого, а так долго летавшего где-то Кречета, за четыре года получившего и Имя, и статус Хранителя, и возмужавшего изрядно. Благо, для разговоров и время, и место было: ночевали пока не в гостиницах, а под открытым небом, на придорожных стоянках, где часто появлялись патрульные дружины. Узнавали у Белого, кто и куда, желали хорошей ночи и уезжали дальше сторожить дорогу. За эти ночевки «всадники» расспросили обо всем, о чем только хотели и могли рассказать Кречет и Яр. Изрядно напотешались, рассматривая крылатого кота, слушая рассказываемые Яром древние напевные легенды.       Хорошие это были ночи. Полные: у костра, в тепле, и огня, и дружеском. Ехать бы так и ехать. Но цель приближалась с каждыми днем, и они лишь прибавляли ходу.       А в один из дней, свернув на второстепенную, а потому почти пустую дорогу, услышали впереди рокот мотора одиночного роллера. Белый вслушался, удивленно хмыкнул.       — Воздушник, — бросил сидевшему сзади Керсу. — Слышишь, аж подвывает? И что только в одиночестве тут забыл.       Керс, прислушавшись, только фыркнул по привычке.       Одиночку «ночные всадники» преследовали до самого вечера, но так и не догнали аж до постоялого двора. Да оно и понятно было — неизвестный воздушник явно наслаждался пустой трассой и гонкой на пределе сил и выносливости железа, гнал так, что воздух пел за ним еще долго. И Яр, привычно сидя за Кречетом, только приподнимал брови, поглядывая на Керса, но тоже молчал.       К постоялому двору вырулили уже затемно, но все равно, неуловимый роллер углядели на стоянке сразу. Сложно было не углядеть такое хромировано-бело-голубое великолепие, натертое и надраенное до блеска, так, что сияло в свете фар. Кто-то из воздушников завистливо присвистнул: экий зверь-машина. Другой пригляделся...       — Да это же Небесный Ездок!       — Что еще за?.. — поинтересовался Кречет, присматриваясь к незнакомой марке роллера. Тот явно был или гибридом, вручную пересобранным из двух, а то и трех роллеров, или и вовсе чем-то новым, но в последнем уже он сомневался: больно знакомыми были плавные обводы корпуса и «вилка» переднего колеса.       — А, ты ж не слышал, — сообразил воздушник и принялся пояснять, пока остальные расставляли роллеры по стоянке и снимали вещи.       — Объявился у нас тут где-то года полтора-два назад, имени никто не знает, только прозвище. То к одним пристанет, то к другим — а то и вовсе как сегодня, целый день где-то поблизости мотор рокочет и все. И, Стихиями клянусь — даже если дорога прямая и на дасат просматривается — нет никого! Будто наваждение какое, то ли ветер звук несет, то ли еще что.       Яр смешливо сощурился, ловя взгляд Керса, но тот упорно не смотрел на него и тоже ухмылялся кривой своей улыбочкой. Кречет, уловив что-то знакомое в сказанной фразе, обернулся к Яру, поймал его короткий кивок и тоже заухмылялся, догадываясь, кем очень может оказаться незнакомый воздушник с таким говорящим прозвищем — и без имени.       Он-то уже прекрасно знал, что все имена удэши — это и не имена вовсе. Ну какое может быть имя у Стихии? Разве что прозвище, данное за какую-то отличительную черту, как у того же Янтора, Акмал, Эфара*. У Керса, опять же. Кстати, ему подходило — действительно, что-то в нем было такое... Роднящее скорее с небесным огнем, чем с земным. Не потому ли он так с Белым сошелся, который тоже не обычным пламенем пылал?       Ездок нашелся внутри. Сидел за дальним столом, в стороне от немногочисленных местных, ел и выглядел, как самый обычный невзрачный нэх, какой-то серый, будто пыльный, не под стать своему роллеру. В толпе глянешь и забудешь тотчас, даже глаза, как успел заметить Яр, такие же серые, будто задумчиво-пасмурное небо. На лавке рядом был небрежно брошен кожаный спаш, под ним виднелся кожух гитары.       Естественно, никто к нему знакомиться не пошел и с расспросами не полез. «Всадники» чтили право каждого ехать по дороге, как ему того хочется, в одиночку или же с кем-то. Поэтому занялись своими делами, шумной толпой рассредоточились по полупустому помещению, как-то разом заполнив его: сдвигали столы, чтобы сесть всем вместе, Белый отошел заказать еды к хозяину, слегка удивленному поздними посетителями, кто-то на кого-то шикал, кто-то смеялся...       — Садись, не лезь под руку, — Кречет дернул Яра за рукав, уронив на лавку рядом с собой. — Думаешь, мы впервые так?       — Да верю я, верю, что не в первый раз. Просто мне-то непривычно, — рассмеялся тот.       Удивительно, насколько ему было хорошо и спокойно, несмотря на цель их пути. Его жизненный поток за два года изрядно вычистил, выгладил русло, вымыл из него большую часть острых камней, о которые Яр прежде то и дело спотыкался, а то и ранился душой до крови. Сейчас впереди была нелегкая битва, вокруг все еще временами полыхали стычки с ненавидящими нэх людьми, на его плечах лежала тяжелая, что ни говори, забота о землях анн-Теалья, а все равно было хорошо и легко. Правильно.       И не ему одному, другие тоже полнились этой странной легкости, никто не боялся, не тяготился грядущим. Может, это удэши всему виной? Стихии, при всей якобы похожести на людей, не умели все-таки чувствовать, как они. Не все вещи — точно. И Керс хохотал над какой-то шуткой, помогая девушкам отнести вещи наверх, в снятые комнаты, и уж точно не считал подобное веселье неправильным.       А вот люди, сидевшие в таверне, были другими. Яр то и дело ловил их тяжелые, осуждающие даже взгляды: мыслимое ли дело в такой тяжкий час веселиться. Но молчал — они же не знали, куда направляются «ночные всадники».       Еда в этой таверне Яру не понравилась. Пресновато, водянисто как-то, особенно после горской-то пищи. Но ел и не жаловался, здесь, вблизи от границы западного региона, харчами не перебирали. Здесь вообще со многим было плохо — и с едой, и с поставками других вещей. Оно и понятно: инфраструктура была не просто нарушена, разбита вдребезги появлением Ворчуна. И раны никто не залечивал, наладили снабжение — и то хорошо. Это потом будет время привести все в порядок. А пока — полупустые дороги, полупустые селения. А дальше будет только хуже.       Наверное, Ездок тоже почуял эту не самую приятную атмосферу, потому что, отодвинув тарелку, вытащил из чехла гитару. Пробежался по струнам, пробуя их, невольно заставляя примолкнуть всех вокруг.       Яр навострил уши: очень уж помнилась подаренная Стражем Эфара на пятнадцатилетие песня. Сидел и гадал, каким будет то, что споет Ездок? О чем вообще может петь удэши ветра, избравший себе такое непривычное времяпрепровождение? И тихо рассмеялся, когда песня началась, но в ней не оказалось слов.       Небесный Ездок не пел — он высвистывал мелодию, вторя ей звучанием струн. Нет, можно сказать, он говорил. Как мог бы рассказывать ветер: о непослушных валах холодного моря, накатывающих на берег, и нежно-белой шапке пены на их гребнях, о крикливых птицах на острых скалах и шелесте прибрежной травы. О жаре пустыни и неутомимо движущихся барханах, о дрожащем мареве воздуха, рвущегося вверх от нагретого песка, о хриплом дыхании всадника на неспешно бредущем дракко.       И никто даже ничуть не удивился, когда в посвист ветра вплелся голос огня. Ездок на мгновение поднял голову, глянул остро и внимательно на прикрывшего глаза Керса, тряхнул своими растрепанными, тускло-серыми, как осенние тучи, волосами и поменял ритм. Теперь в нем угадывалась скорость, вой рвущегося за спиной воздушного шлейфа, а в голосе Керса рокотал мотор и ревело пламя, питающее сердце машины.       Люди притихли, вслушиваясь во все набирающую обороты песню. Она была о полете. О движении вперед. О тяге к переменам, к новому, неизведанному. О ликовании, о чем же еще, о жажде и открытии. И почему-то исчезали недовольные гримасы, а уж те, кто знал, как это — сжимать руль роллера — и вовсе слушали, затаив дыхание. И все, как один, выдохнули, когда посвист и рокот, взлетевшие в последнем, яростном аккорде умолкли.       Неторопливо поднявшись со своего места, Ездок сгреб вещи и перебрался к «всадникам», будто так и нужно было. Керс подорвался навстречу, обнял коротко, Ездок, оказавшийся выше него на голову, потрепал по рыжим волосам.       — Все летишь, не разбирая дороги, Беспечный?       — А ты все такая же заноза.       — Ну, это смотря, в чьей дупе, — пожал плечами Керс, коротко рассмеявшись на негодующий всфырк воздушника.       — Думается мне, я знаю, в какую такую дупу ты вздумал загнаться.       — Сам-то разве не туда же несешься?       — Туда, туда. Знакомь.       — Знакомь, — поддержал Белый, ловя Керса за пояс и усаживая себе на колени. — А то, оказывается, с Небесным Ездоком знаешься — и даже не обмолвился!       Он оказался неплохим парнем, этот удэши ветра. Простым, понятным, мечтательным. Оброненное Керсом имя подходило ему так же, как прозвище, данное живущими дорогами. Просто когда-то он был беспечным ветром, летавшим над всеми землями, от моря до моря, а теперь вот влюбился в роллеры и дороги. Яр мысленно перевел это имя на горский и кивнул больше сам себе: Эллаэ. Это звучало одновременно и легко, и тревожно. Точно так, как отзывался на струнах души голос удэши, вызывая желание сорваться с места и лететь, лететь. И поэтому, когда оно прозвучало в разговоре, легко соскользнув с языка, Беспечный только улыбнулся:       — Чистая вода, сразу видно, чье семя пробилось родником.       — А то ж, — хмыкнул Керс, будто это была его заслуга.       Странно было осознавать, что они все знакомы между собой, эти древние удэши. Странно... И понятно. И с той, и с другой стороны гор так же знали друг друга древние рода. И Яр даже не удивился оброненной Керсом фразе, что уж кто-кто, а Беспечный достал сеять дикое семя, а то — прорастать где надо и не надо.       Сидел бы, слушал еще и еще, да Белый не выдержал, командно рявкнул, что кто желает завтра ехать с закрытыми глазами — тот может сидеть дальше, а вот лично он собирается выспаться. Наверх его — с Керсом естественно, а как же иначе, — провожали незлыми шутками, что уж они-то точно выспятся, конечно-конечно, сам не зевай!       

***

      Бесполезность.       Никогда в жизни Раис Валир Зеленое Пламя не думал, что поймет это слово. Он был актером. Он был изобретателем. Он был хранителем, в конце концов! Он — был. А теперь, казалось, его не было.       Когда он очнулся в фаратской лекарне, первым делом схватившись все еще забинтованной рукой за шею, боясь, что медальон с рецептурой сыворотки потерян, отсутствие простенькой побрякушки ввергло в панику. И только ласковые прохладные руки целительницы-водницы смогли вернуть его в сознание. Илора — он узнал ее почти сразу, по голосу, — объяснила, где он.       О том, что медальон он донес, сообщил другой целитель. Правда, на вопрос, удалось ли повторить сыворотку и спасти детей, ну, хоть кого-то, отвел глаза и постарался сменить тему. Раис не был бы собой, не потребуй он ответа: неужели, ошибся? Неужели тому лаборанту-человеку удалось ему солгать?! Целитель мялся-мялся, жался-жался... Утекал, увиливал от ответа, пока на следующий день не пришла все та же Илора и, глядя на мучения, не рубанула с плеча: некого спасать. Видно, хорошо знала огненных, понимала, что иначе он сам себя изведет. А так — полыхнул, перед глазами потемнело, но вскоре пришел в себя, услышал, как зло шипят друг на друга лекари. Но ему, вопреки их опасениям, не было плохо. Пусто — да, было.       Пусто, несмотря на то, что Илора объяснила: его вины в случившемся не было, ни капельки. И быть не могло, никто ведь даже предположить не мог, что проснется этот древнейший из ныне живущих в мире удэши. А под давлением его силы не выжили даже его собратья, кто послабее. Но Раис чувствовал себя виноватым уже хотя бы в том, что сделал всего три ходки, спасая детей. Тоже — иррационально, потому что и не мог бы больше, и сам бы надорвался, и не спас никого. Вся эта маета отнимала силы, откладывала и так затянувшееся выздоровление. Глупо, исключительно глупо. И бесполезно.       Три месяца он провалялся в лекарне. Еще три — пытался жить, преодолевая то и дело накатывающую слабость и боль. Упрямо расхаживался, упрямо работал руками, возвращая им прежнюю ловкость и подвижность. Это была хоть какая-то цель. А потом — пустота.       Немного спасало только присутствие рядом Илоры. Она как могла вытягивала его из этого беспросветья, и рядом с ней он даже делал вид, что все налаживается, да и чувствовал, что его Огонь ее Воды не чурается, не исходит шипением и искрами. Он даже съездил с нею в Ткеш, к ее родителям. Вроде бывал уже раньше, приезжал якобы к Трою Коннику, но тогда не замечал почему-то. Рисс и Койя... Пусть они и не были нэх, но что-то было в них... Жило, играло, мерцало. Почти как сила водной удэши, пропитавшая весь Ткеш, но немного иное. То, чего он, кажется, лишился безвозвратно и на что теперь мог только смотреть со стороны. Воля к жизни? Да нет... Умирать не хотелось. Огонь не гас, горел ровно. Просто не было чего-то, что толкало его вперед раньше. Задора. Азарта.       Когда-нибудь все закончится, вся эта страшная война с людьми, с безумным удэши там, на западе... Когда-нибудь жизнь потечет нормально, вернется в свое русло, разгорится ровным, животворящим пламенем. Вернутся праздники, он снова сможет выступать — целители постарались, руки вернули былую ловкость и чувствительность... Но он сел за составление плана выступления... и очнулся поздно вечером перед пустым листом бумаги, так ничего и не написав. Поднял голову, оглядел пустую, безликую комнату. Не его, просто одну из комнат дома хранителей, где жил все это время — своего-то угла не было, а к родителям, в их небольшой дом, идти было попросту стыдно.       Ничего. Не было и не осталось: ни выступлений, ради которых выпускал огонь из сердца, ни жизней, ради которых был готов пожертвовать собой. Ничего, только лист дешевой бумаги, пустой и ненужный, как он сам. В груди рвануло, стронулось что-то. Слез не было, только задыхался, уронив голову на руки, задыхался, не зная и не понимая, что делать дальше. Даже не услышал стука в дверь, и как эта дверь открылась, да даже чужой силы не почуял, настолько было плохо. И когда с неожиданной для хрупкой водницы силой от стола отодвинули, тряхнули за плечи, только мотнулся тряпичной куклой.       Илора, разом вспомнив все страшилки прошлого о выгорающих нэх, не нашла ничего лучше, чем плюхнуться к нему на колени, обнимая так, словно боялась, что утечет прямо сейчас сквозь пальцы, и поцеловать.       Раис ей нравился, нравился — с первого взгляда там, в Совете, с его приезда в Ткеш, когда балагурил и отвлекал ее от страшных новостей, когда ухаживал, старался развеселить, рассмешить, любовался на ее улыбку. Хоть пожелание удэши и вогнало в краску, но заставило прислушаться к себе и понять, что да, тянет к нему, даже к такому потерянному. Но и без этого не оставила бы, не бросила, как тогда, когда тащила обессиленного на кухню. Но именно сейчас пробрало до дрожи, от одной мысли, что он может поднять глаза — а они будут пустыми, бездушными. Они почти такими и были, когда распахнул, в первый момент — тусклыми, бессмысленными. Потом затеплилась первая слабая искорка: удивление.       — Илора?..       Что сказать — не знала, даже представить не могла, что в таком случае вообще можно и нужно — а нужно ли? — говорить. Просто снова потянулась к нему, к накусанным сухим губам, соленым и горьким, словно морская вода.       Он все-таки ответил. Не сразу, но среагировал, сжал, да так, что дышать стало нечем, до сдавленного писка. И — как вспыхнул, Илора аж зажмурилась, настолько резко все завертелось. Стул полетел на пол, она — на кровать; в последний момент придержал, рухнул рядом, целуя уже сам, так жадно, будто не пил все это время, и только сейчас дорвался, глотал и не мог насытиться. Вовсе не фигурально выражаясь: Раис действительно тянул её силу, её Воду, и, вот странно — его Огонь не гас от этого, а будто наливался светом и цветом. Пугаться было некогда — потом уже, позже, когда протрезвели оба ото всего, Илора подумала, что кто другой на ее месте испугался бы этой сумасшедшей жажды. Но тогда — тогда она не почувствовала страха, только радость, полыхнувшую яркой изумрудной искрой где-то под сердцем, и отдавала, и силу, и себя, и свое тепло.       Все. Целиком. До донышка.       Раис выпил её до конца. И — наполнил заново, будто отдариваясь, наконец начиная снова гореть, жить, дарить... Себя? Может, он потому и погас почти, что не мог, не умел без подпитки извне, без людского внимания, без одобрения и восторга. Без чего-то надежного, значимого, что заставляло бы плясать его странный зеленый огонь.       О том, что это их обоюдное безумие не осталось без последствий, оба узнали примерно в одно время. Илора почувствовала, а Раис увидел крохотную переливчатую искорку новой жизни.       — Я хранитель... — только и заикнулся он.       Больше сказать не успел, Илора приложила палец к губам.       — Я знаю. И знала. Зато теперь у тебя будет самый верный зритель.       Он встал на колени, вжался лицом в ее живот, обнимая так же крепко, как в тот день, зашептал горячечно, что-то обещая им — и ей, и ребенку, она не разбирала слов. Но когда поднялся, снова горел и искрился, был готов жить и работать.       

***

      С Беспечным — или Эллаэ, как с легкой руки Яра очень скоро начали называть удэши ветра все «ночные всадники», — дорога показалась легче и короче, чем должна была быть. Словно он подхватил их всех и понес на своих невидимых крыльях, высвистывающих беспечно и радостно, и не важно, куда и зачем неслись, что оставляли за спиной.       А еще, чем ближе был западный кордон, тем более сумасшедшим и яростным огнем пылали Керс и Белый. На стоянках могли, забыв о еде и отдыхе, укатиться за ближайшие кусты, а то и прямо не слезая с седла ухнуть в поцелуй, словно добрать друг дружки никак не могли. Или нет, словно пытались стать чем-то единым, ослепительным и почти страшным. Приближаться к ним только Кречет с Эллаэ и рисковали. Один и сам горел подобным огнем, ему и летящих во все стороны искр хватало, чтобы с рычанием отвешивать старшему брату подзатыльники, растаскивать чуть ли не за уши, заставляя вспомнить, где они и что они. Другой был удэши — а значит, по определению безбашенным. Только хохотал и обдувал холодным ветром, сносившим лишний огонь куда-то в небеса, где от этого отдаленным отзвуком недовольно ворчал гром.       Яр только качал головой, представляя себе, что будет твориться в лагере, куда ехали. Потому что там-то как раз собирались самые сильные, самые старые удэши, проснувшиеся, ощутившие снова радость и желание жить, а значит и желание защищать этот мир, иначе жить будет негде. А где удэши — там и нэх сносило головы от брызжущей силы: дареной, и дареной щедро.       Хорошо, хотя бы Кая осталась дома, в Ткеше, вместе с отцом. Что было бы, окажись она рядом, Яр не знал. Так-то держал себя в руках, помогал одергивать воздушников и огневиков, тоже пьянеющих, пусть и не с такой силой. И невольно размышлял: а какой же будет его маленькая сестренка, наполовину удэши? На первый взгляд, и отец, и Кая спокойные, но то лишь видимость. В отце тот еще вулкан таится, а в тихом озере Каи, если узнать ее поближе, как узнал он за то время, что была рядом, под гладью воды бьют живые и беспокойные ключи. Не-е-ет, не будет Талья тихим ребенком, перебаламутит сонное спокойствие Ткеша и Тисата, задаст жизни всем вокруг, не только родителям! И он сделает все, чтобы она могла беспечно радоваться каждому новому дню, не ожидая, что когда-нибудь чужая сила накатит страшным валом, перекорежит все вокруг, как это уже случилось.       По ночам, лежа под боком у обжигающе-горячего Кречета, Яр смотрел в небо, на звезды, и размышлял. Страха не было: его удэши вымели надежно. Поэтому он просто перебирал то, что слышал с чужих слов, читал в письмах, которые ему показывал нехо Аилис, уже ничего не утаивая. Не от равного, не от другого, пусть и неприлично молодого нехо. Не от Эоны, который все равно бы разузнал и выпытал.       Тот первый вал силы Старого Ворчуна оказался самым мощным, но не самым разрушительным. Он, как ни жутко это звучало, всего лишь убил всех, кто не смог закрыться или убежать. Людей, удэши, нэх других стихий. А когда Ворчун окончательно очнулся, и волны его силы стали расходиться упорядоченно, началось самое страшное. Об этом рассказал Керс, которого аж передергивало от одного только воспоминания о том, что именно несла живая сила древнейшего безумца. Изменение. Глубинное, страшное тем, что действовало на все живое, растущее, живущее на земле, до чего только мог дотянуться — и дотягивался Ворчун.       Тянулись к свету гигантские папоротники, разворачивали с тихим шелестом скрученные листья — в рост человека. Вылетали из зарослей стрекозы, с легкостью соперничающие размерами с птицами. Яр бы не поверил, если бы не видел своими глазами слюдяное крыло почти с руку длиной, привезенное ездившим дежурить на заставу Айлэно. И огромный, страшный даже в таком виде череп медведя. Акмал, глянув, назвала его пещерным. Сказала, что таких не водилось на земле уже много-много тысяч лет, со времен её молодости...       Как будто время повернуло вспять, являя выходцев из глубокого прошлого. Страшных, несуразных, изумляющих. Заставлявших просыпаться по ночам с криками. Яр не знал, но почему-то был уверен: те, кто встречался с измененными Ворчуном нэх Земли, еще долго видели их в кошмарах. Лишь отдаленно напоминавшие людей, они несколько раз выбредали на заставы, сталкивались с патрулями — и каждый раз все заканчивалось кровью. В этих существах не осталось разума, лишь тупая сила, переполнявшая их до краев, и жажда убивать. Может, их терзала боль изменения, может, это был посыл их создателя... Те, на кого они нападали, не знали причин и не искали их. Ворчун исказил все, превратил людей в мычащих низколобых уродов, сгорбленных, бредущих, почти упираясь в землю руками.       Для него не существовало «сейчас». Вернее, его «сейчас» было многие тысячи лет назад, когда Стихии еще не создали людей, а если и создали — то разумом еще не наделили. А скорее когда и удэши еще были почти неразумны, примитивны и жили лишь инстинктами. Те воздушники, что, рискуя своей жизнью, все же пролетали прямиком над Ворчуном, сумели зарисовать его облик. И он был страшен: длиннорукое, приземистое, косматое чудовище ростом с высокую сопку. Замечая чужаков, оно с легкостью метало в них гигантские камни, вырывая их из горной породы, как куски теста из квашни.       Как победить его, никто не знал. Один Янтор когда-то сотворил подобное с Эфаром, и Яр теперь понимал: Белые столбы — это действительно рука удэши, торчащая из земли, точнее, ее кости. Более мягкие породы, составлявшие его «плоть», выветрились давным-давно, а эти держались, неподвластные времени. Значит, и Ворчун так же устроен? Исполин из разных пород камня?       Ему не терпелось уже добраться до лагеря, ведь там, на общем совете нэх и удэши, Янтор и другие старейшие наверняка все скажут.              Палаточный городок раскинулся прямо поперек дороги.       Роллеры вылетели из-за поворота, понеслись со склона холма, и Яр, щурясь от бьющего в лицо ветра, выглядывал из-за спины Кречета, пытаясь разобрать, что же там впереди. Пестрые полотнища уже посерели, пообтрепались дождями, но все равно, казалось, будто они радуются новым гостям, полощутся на ветру, приветствуя Эллаэ. И точно так же приветственно взвились огни многочисленных костров, вторя хриплому смеху Керса.       Земляные утрамбовали и спекли в крепкую корку огромный кусок земли, и он уже был полон укрытых чехлами роллеров и машин. «Всадники» свернули туда, выискивая свободное место, Кречет пихнул Яра в бок.       — Пока мы тут разбираемся, сходи, разузнай, куда вообще идти? И кто тут за главного, а я попытаюсь Белого в чувство привести.       — Его приведешь, пожалуй, — хмыкнул Яр, бросив один-единственный взгляд на неугомонную огненную парочку, но шустро соскочил с роллера и постарался выполнить задание старшего друга. И даже успешно: встреченные нэх и удэши единодушно указали на самую большую палатку, приткнувшуюся не в центре, как можно было бы предположить, а на краю лагеря. Оттуда властно веяло соленым морским ветром, из чего он заключил, что там обитают неаньяльские удэши. Не слишком и ошибся, на подходах к палатке различив и характерную для Янтора ноту меда, снега и яблок, и странно знакомый поток тяжеловесной огненной мощи. В волнах магии удэши терялись отголоски сил нэх, так что появление из палатки нехо Аилиса стало для Яра сюрпризом. На его удивленное восклицание тот только усмехнулся:       — Янтор перенес и меня, и Ниилиль. Хорошо, что вы добрались сегодня. Располагайтесь, где пожелаете, если нужны палатки, на восточном крае лагеря есть склад, там можно взять все нужное.       — Ага... А потом куда?       — Вечером будет собрание, по крайне мере Янтор обещал. Почти все прибыли, — нехо вздохнул. — Присмотри за своими спутниками, хорошо, Яр? Тут и так такой хаос творится... Будто не за важным делом собрались.       И, качая головой, ушел куда-то между палаток.       — Да за ними присмотришь, пожалуй, — тоже вздохнул Яр, глядя ему вслед. Впрочем, рассусоливать было некогда, и он поспешил обратно.       Кречет с заданием не справился. Отодрать Керса от Белого было нереально, хорошо хоть эти двое только целовались, не отлипая друг от друга и не видя ничего вокруг.       — Так, давай их как-нибудь... — растерялся Яр.       — За шиворот — и в кусты погуще! — в сердцах рявкнул Кречет под общий хохот.       В итоге так и поступили — почти пинками загнали в первую из наскоро поставленных палаток, предусмотрительно приткнутую как можно дальше от основного лагеря. Глядя на разъяренного Кречета, который только что когти с крыльями не зажигал, остальные «всадники» как-то присмирели, а Эллаэ и вовсе куда-то скрылся, только его и видели. Возможно и к лучшему: хоть он никому голову своими ветрами не кружил.       Правда, долго спокойствие не продлилось. С воплем «Братик приехал!» откуда-то вылетела Ниилиль, мигом повиснув на шее Яра, захлебываясь словами и писками, попыталась рассказать сразу обо всем, что происходило в лагере.       — Лиль, тише! Угомонись же ты, Родничок! — взмолился тот.       Но та так спешила излить восторги, что и не слышала его. И только захлопала ресницами, когда Кречет за шиворот растащил их в разные стороны.       — Задушишь, — сверкнул глазами. — А ну, успокойся! И лучше скажи, куда с припасами податься, чтобы горячего сделать?       — А! Я покажу, идем! — Ниилиль подпрыгивала, как девчонка, которой, собственно, и была, несмотря на свой возраст. Что для удэши какие-то полтора года? Она и не повзрослела пока что, так и плескала во все стороны своей ледяной горной Водой, восторгом и любопытством.       Нет, ничуть не походил этот бардак на описанный в дневниках Аэно лагерь нэх под сердцем Льямы. Да и не должен был, наверное. Здесь было слишком много удэши, а у них — свое понимание опасности и серьезности грядущей битвы.       Яр шел за Ниилиль, таща сумку с припасами, и только успевал по сторонам оглядываться. Если бы те люди с постоялого двора, где встретили Эллаэ, увидели это... Да наверное решили бы, что праздник какой-то, не иначе! Кто-то хохотал во все горло, некоторые сидели кружком, передавая из рук в руки флягу, рассказывая что-то занимательное, кто-то обнимался, хлопая друг друга по плечам — не иначе после долгого расставания встретились. Впереди и сбоку всколыхнулся воздух, устремился во все стороны, и на освободившемся пространстве соткался удэши, с ухмылочкой поспешил куда-то. У ручья, протекавшего чуть дальше от лагеря, стайкой собрались водники, нэх и удэши вперемешку, журчали о чем-то своем, перекидываясь поблескивающими на солнце шариками и перебирая разложенные на чистом холсте травы.       Яр поймал себя на том, что уже шагнул к ним, опомнился и потряс головой:       — Ну как с ума все посходили. Лиль! Тут ничем крепче бальзама вас не поили, часом?       — Нет, что ты, что ты, братик! Удэши нельзя пить вино, никто и не думает нарушать запрет Стихий! — всплеснула та руками.       — И хвала Им. Идем, мы ехали с раннего утра, голодные, как волки в зимнюю полночь, хоть вой, — и проникновенно заглянул в изменчивые глаза названной сестры.       Ниилиль немедленно прониклась состраданием и едва ли не волоком потащила его к полевой кухне, куда и следовало сдать припасы. Готовили тут на всех. Несли тоже все, так что от здоровенных котлов, висящих прямо над открытым огнем, пахло так разнообразно, что голова кружилась. Тут тебе и южные специи, и запах рыбы, и наваристый мясной дух, и сладковатая нотка каши...       — Крупы принэс? Это хорошо, — степенно кивнул Яру смуглый нэх с типично пустынным гортанным акцентом. — Туда нэси, там кашу варят. Тарэлки там бэри, травяной настой — там.       — Лиль, милая, сбегай к нашим. Я один на всех не уволоку, пусть придут еще хотя бы четверо. По три тарелки как-нибудь дотащим, — почесал в затылке Яр.       Пустынник хохотнул: юноша был не первым, кто пришел на разведку, а уйти собирался с добычей. Оно и немудрено: многие долгий путь проделали, сюда добираясь, и все на своей силе гнали. Машин, ездящих на топливе, за эти полтора года почти и не осталось, переделали все за исключением тех, где уж никак иначе нельзя было.       На подмогу Яру явились воздушники, все пятеро, со смешками подхватили миски, придерживая их ветерками, чуть ли не жонглируя.       — Я вам! — рявкнул пустынник. — А ну нэ балуйтэ!       Его заверили, что донесут все в целости: больно жрать охота! Тот только погрозил им вслед и вернулся к котлам.       До вечера отдыхали. Ели, спали — ну, кто мог, кто в лагерь не убежал, смотреть, чем помочь можно и с кем поболтать. Или другим делом не занимался. Яр подремал немного, поболтал с Ниилиль, распихал Кречета, когда из палатки вылезли встрепанные и неприлично довольные Керс с Белым. Обложив брата по полной, Кречет, зевая, поплелся и им перекусить принести. А там уже и вечер наступил, и ветер разнес по лагерю весть: пора, пора собираться удэши, хранителям и стражам, тем, кто пойдет в бой. Пора, вас ждут.       

***

      Старый дом в Ткеше, словно три сотни лет назад, был полон. И полнился он не только голосами и жизнью, силой съехавшихся со всех концов мира нэх, но и напряженным, аж звенящим, как туго натянутая струна, ожиданием. Вестей — любых. Отклика Стихии, к которой напряженно прислушивалась Кая, одновременно умудряясь успокаивать мужа и дочь, родителей мужа и глубоко беременную Илору. Как-то по-особенному деликатно-шумные Шайхадды благоговели перед удэши и старались помогать по одному только намеку на необходимость этой помощи. Ожидание и тревога сблизили все ветви рода, как никогда давая понять — какой бы дальней ни была кровь — она одна.              Одна кровь, одна сила. Как когда-то, когда все вместе держали бьющиеся от боли Стихии, так и теперь все оставшиеся удэши ждали, готовились смягчить удар, если он последует — или отголоски агонии древнего собрата. Растягивали дрожащее марево своей силы, закутывали в него все вокруг: землю, нэх, людей.       Окна тревожно позвякивали в рамах, тревожно вдыхали и выдыхали горожане. Фарат бдел. Фарат ждал. Фарат мягко обнимал город, шелестел листвой деревьев, следил за покачивавшимися в вышине, как и многие столетия назад, воздушными шарами. Фарат хотел бы успокоиться сам, но не мог: слишком переживал за побратима. Даже сквозь расстояния чуял злое, яростное, собранное веселье, которым полнился Керс. Одна кровь.              Одна сила. Акмал слушала Землю, слышала, как и ее ровесники-собратья, как содрогается та в агонии изменений, насильственных, противных ее сути. Исполинская фигура ее замерла, неподвижно и напряженно, на камне у Звенящих родников. И эфараан лишь почтительно поглядывали на то, как испуганной стайкой жмутся к ней мелкие удэши Воды, то и дело выныривающие из говорливых потоков. И одна горская девчонка, каждое утро приносящая Акмал хлеб, молоко и белый мед. Она тоже боялась — но не говорила этого. Лишь вглядывалась в суровое лицо удэши, каждый раз пытаясь найти ответ: в порядке ли тот, чье кольцо теплым ободком сжимало ее палец?              И замирала у окна в кабинете нейха, обращая напряженный взгляд на Акмал, обнимая уже большой живот, в котором толкалось дитя, беззвучно моля Стихии сберечь и помочь тем, кто там, далеко, за неприступными вершинами Граничного хребта. А после, усилием воли вернув лицу выражение уверенного спокойствия, шла к сыновьям и Стражу.       — Все будет хорошо. Они вернутся.       Они вернутся — к тем, кого защищают. Вернутся к взрослым, маленьким и еще нерожденным детям. К женам и возлюбленным. Вернутся к тем, кто ждет и верит в них.