Делай, что должно. Легенды не умирают

      На небо высыпали первые звезды, посреди расчищенной площадки горел костер, и казалось, что сегодня праздник. Перелом или Середина лета, и сейчас выйдут на угли танцоры, и все собравшиеся будут кричать, подбадривая их, и зазвучит после музыка, голоса и смех.       Но костер освещал лишь собранные, насколько уж у кого получалось, лица рассевшихся прямо на земле и стоящих защитников. Освещал мелькавшие тут и там шальные улыбки, сцепленные пальцы, запрокинутые головы — ведь это так удобно, привалиться к чужим коленям, греться теплом, окунаться в чужую силу. Возлюбленные, братья, побратимы и друзья — казалось, они все спаивались сейчас в одно целое, в единую линию, готовую пролечь между безумным удэши и остальным миром.       Как в сказках, у костра стоял выходец из Эфара. Вот ведь, действительно, волшебный край: как не повернешь, все он в центре оказывается, он мир меняет, пусть даже в первый момент и не поймешь, как именно: слабым писком новорожденного рысенка или страницами прочитанной в детстве книги.       Янтор стоял у костра и ждал, пока подойдут все, кто завтрашним утром должен был подняться в небо. Это уже было обговорено, воздушникам предстояло организовать быстрое перемещение отрядов и защиту. Огневикам и водникам предстояло нападать — они могли нанести урон каменной шкуре Ворчуна. И только ни одного земляного в лагере не было, да и вообще на рубежах. Никто в здравом уме не погнал бы их сюда, где корежило даже просто отзвуками.       Наконец последняя пара заняла свое место у костра, затихли все разговоры, и Янтор обвел их взглядом, заглянул изменчивыми, как небо, глазами в душу каждого, видя, чувствуя только одно: готовность.       — Начнем на рассвете. Лекари?       — Мы готовы, — отозвался поднявшийся со своего места целитель-водник. — Примем и поможем, главное, донесите.       — В отряд поддержки входят Аилис, я, Эллаэ, Тарваш, — он перечислял имена, и воздушники отзывались кратким «Готов».       — Ударная группа, — и снова имена, снова это короткое, как удар «Готов».       Их было не так много. В основном удэши, нэх — хранители и всего пара стражей, двое-трое таких, как Аилис — древних, древнейших родов, от чего сила в крови скопилась неимоверная. И все равно, основным кулаком были не они.       Пары. Янтор лишь сейчас раскрыл, зачем же так активно будил собратьев, зачем буквально подталкивал их к потомкам, сводил, сталкивал. Никто не удивился, когда он выкладывал свой план, задумчиво глядя в огонь. Когда вспоминал, как дрался с Эфаром.       — Ваша сила в слиянии. Удэши доступна сырая мощь Стихии, но нэх способны направить ее, сплести поток в ювелирной точности заклятье. Чтобы убить древнейшего удэши, недостаточно на голой силе раскатать его в песок. У каждого из нас есть средоточие сил. Не для всех оно очевидно и материально, но у земляных это именно так. Уничтожить это средоточие, сердце — вот наша задача.       Говорил и вспоминал, как крошилось, перемалывалось ревущим ветром в мельчайшую пыль алмазное сердце Эфара.       — Вы должны держать. Не дать уйти в Стихию, — продолжал. — Вы — наши якоря, вы — наши сердца. Мы защитим вас, но только вы сможете нанести решающий удар.       Молчание — согласное, серьезное, — было ему ответом.       — У Ворчуна есть слабое место. Найти его — первоочередная задача. Расколоть броню, которую он нарастил, будет непросто. Но если попасть в точку напряжения, вы сможете это сделать. Будьте внимательны.       Он помолчал и усмехнулся:       — И выспитесь сегодня.       

***

      С утра все равно зевали многие, у кого не хватило дисциплины или просто терпежу. Что самое удивительное — Яр даже специально покосился в сторону, убеждаясь в этом — Белый и Керс к их числу не относились. А вот он то и дело сонно моргал.       Не спалось, никакие убеждения, что надо, не помогли. Даже тепло Кречета, в конце концов ровно задышавшего рядом, не спасло, уснуть получилось только под самое утро. И почти тут же, по ощущениям, разбудил звонкий голос Ниилиль, подергавшей полог палатки.       Рассвет оказался серым и промозглым: Тарваш и Лакмаль начали свою кропотливую работу, собирая влагу, перегоняя тяжелые, брюхатые тучи, закручивая их высоко в небе серой спиралью. Эта влага станет основой сил для водников. А вот огневикам придется работать на собственных резервах.       Яр умылся, прогоняя сонливость и припоминая описание битвы при Ллато. Точнее, последних часов перед битвой. Вспомнил, как Аэнья описывал сосредоточенность отца, суровые лица. Вспомнил, как писал о том, что тоже не выспался, не смог, хотя Кэльх был рядом.       «Мы сделаем это!»       И, как когда-то Аэно, не добавил даже мысленно: «...или выгорим».       Сейчас колотилось сердце. Было даже не страшно — странно тревожно. Яр остановился, поглядел в просвет между палаток, на стену леса, отделенного от лагеря широкой выжженной полосой. Там сейчас где-то шли патрули, не дававшие порождениям Ворчуна выбраться в эти земли. Патрули, которые так же задирали головы, смотрели на толстобокие тучи. Ждали, надеялись. На него — в том числе. А он почему-то больше всего боялся ударить лицом в грязь перед Ниилиль.       Да, Яр оказался среди тех, кому предстояло стать парами удэши. Побратимство и последующее общение связало их двоих так крепко, что это было возможно. Пусть не так, как Белого с Керсом — вон, опять в укромном углу целуются, — но достаточно. И, выходя из-за палаток, Яр безуспешно пытался унять волнение.       Они уже собрались там, все пары. Сколько их было-то — полтора десятка. Ниилиль заулыбалась, замахала, подзывая ближе, обнимавший её за плечи Янтор сурово глянул на Яра.       — Мы победим, — негромко, но твердо сказал тот.       И, словно заклятье, по кругу, по расширяющейся спирали, его слова повторили остальные.       Янтор кивнул резко, отрывисто, глянул вверх и протянул руку Аилису:       — Пора. Начинаем!       Маленькая ладошка Ниилиль сжалась на руке Яра крепче крепкого, кожа к коже, протягивая тонкую, но становящуюся все ощутимее и сильнее нить связи удэши и нэх. Заболели царапины, будто снова вскрылись, Ниилиль поморщилась — наверное, тоже ощутила эту боль. А потом плеснуло горячим по руке, будто кровью — и сразу выше, выше, окатывая наивным, еще только начинающим входить во взрослую пору весельем, прохладой горных ручьев и озер, прозрачной, звонкой, звучащей чисто и остро. Яр задохнулся этой прохладой, нырнул в нее, будто окунул лицо в набранную в горсти воду, отнял руки — а она осталась. Все вокруг казалось зыбким и изломанным, вода пела, тонкими жгутами окутывая его, моросью брызг искажая мир.       — Ветра Эфара в твоем распоряжении, нехо, — донеслось сбоку, и взвыло тут же, толкнуло, почему-то странно привычно.       Яр будто разделял ощущения с Ниилиль, прикоснулся к кусочку ее памяти, к её стремлению и восторгу перед Янтором. И сжал пальцы, пытаясь успокоить: «Тише, сестренка, тише. Дай и им слиться, свыкнуться друг с другом». Чтобы не беспокоить, даже отвернулся, оглядываясь на другие пары.       Кто-то стоял уже так же, окутанный ставшими Стихиями удэши, пытался прийти в себя. Кто-то еще только держался за руки или глядел глаза в глаза. Ну, или опять целовался, вжимаясь друг в друга почти неприлично, как двое огневиков. Яр даже смутился, глядя на них, а когда Керс взорвался фейерверком, окутывая Белого настоящей пеленой огня — и вовсе покраснел, уловив такой же отклик пополам с жадным любопытством от Ниилиль. Потому что Белый не удержался на ногах, сполз на землю с абсолютно идиотской улыбкой, а язычки пламени дрожали настолько чувственно, что глядеть на это... Нет, спасибо!       Было в этом что-то глубинно правильное, единственно верное: против нерассуждающей, дикой, безумной ненависти Ворчуна идут те, кого ведет любовь, крепкая, закаленная дружба, разделенная на двоих в ритуале побратимства кровь и сила.       Он чувствовал, как становится единым целым с Ниилиль. Становится Водой, любопытной, живой, готовой проникнуть в каждую трещинку, щелочку, попробовать на прочность каждый камешек в броне Ворчуна. И понял, что готов. Снова оглянулся, видя поднявшегося на ноги Белого, облеченного в сплошную броню нестерпимо пылающих острых перьев. Видя словно раздавшегося в плечах, выросшего нехо Аилиса, окутанного вихрями, готового поднять в воздух всех, кому не дано летать. Видел и готовность тех, кто остался без пары: Эллаэ, Кречета, других нэх и удэши.       Не было кличей, не было слов — они были не нужны Стихиям. Просто разделенное желание, одно на всех — и зазвучали ветра беспечным смехом Эллаэ, подхватило, сжало, помчало вверх, к тучам. Яр жадно вслушался в них, черпнул воды — пока еще просто, про запас, пока всем хватало. И полетел вместе с этими тучами вперед, над изуродованной землей.       Там, внизу, глухо взревело, словно разом покатились со склонов тяжелые глыбы: Ворчун учуял их, пока еще не осознавая смертельную опасность, только предупреждая. Теперь и Яр видел его — гороподобная лохматая тварь медленно-медленно поднималась на короткие кривые ноги, цепко врастающие в землю длинными пальцами, словно корнями. Он больше напоминал дикого зверя, готового защищать свою территорию. И, будь он реально зверем... Но слишком много злобы и ненависти для неразумного. Яр чуял, видел, знал: с этим — не договориться. Никакие слова, никакие попытки найти общее не помогут. Такое только уничтожить.       Кто-то не выдержал, атаковал первым: стегнул водяной плетью на пробу, зацепив низкий лоб Ворчуна. Каменная крошка разлетелась во все стороны, оставляя глубокую выщербину. Огромная пасть раскрылась, рев сменил тональность, почти оглушил: тварь взмахнула длинной лапой, пытаясь достать обидчика. Но воздушная сеть на мгновение разорвалась, пропустив исполинские скрюченные пальцы, по которым тут же ударил сгусток огня — и следом снова водяная плеть. Камень, раскаленный и охлажденный в мгновение ока, с оглушительным треском раскололся, вниз полетели обломки-пальцы... Ворчун отдернул лапу, ударил ею в землю — и вырвал гигантский кусок, часть которого тут же затянула его раны.       Это было ожидаемо, но все равно обидно. А ведь так хотелось просто раскатать по камушку... Яр снова придержал острое возмущение Ниилиль, которая рвалась тоже ударить, зацепить побольнее: испугалась за Янтора, в которого полетела оставшаяся глыба. Ну и что, что тот легко уклонился? Страшно же!       Страшно. Но он пока не вступал в схватку. Присматривался. Янтор не зря говорил, что им нужно пробиться к сердцу Ворчуна. А как тут пробьешься, если эта тварь горбится, как... Горбится?! Но кто сказал, что сердце можно вырвать только через грудь? Что, если добраться до него со спины?       — Эллаэ, — достаточно было шепнуть просьбу, и удэши понял, подхватил, словно на жесткую ладонь, перенося вместе с теми, кто был с ним в связке. Яр коротко оглянулся: Белый и Кречет. Почему-то он и не сомневался, что это будут они. Оба скалятся, довольные, только сейчас видно, насколько же похожи, по-братски. И оба готовы идти следом и действовать, как прикажет Эона. Только он бы сам знал! Смутная пока догадка не желала превращаться в острое, яркое понимание. Яр медлил.       Видел, как там, с другой стороны, вскипает огонь, видел облака пара, слышал треск камня — и медлил. Думал. И до рези в глазах всматривался в косматую шкуру великана внизу. Из-за его шерсти, тоже каменной, он толком ничего не мог понять.       — Белый, Кречет, его нужно сделать лысым.       Ветер донес их хохот так же, как им — его слова. «Побреем!» — прилетело в ответ, и Белый раскинул руки, потянулся к чему-то, Яр даже не понял, к чему. Вроде же нет вокруг огня? А потом наверху ударило так, что заложило уши, и мир дрогнул. Не только ради воды, оказывается, удэши тучи нагоняли...       Гром раскатился тяжелой волной, но первее с неба упала молния, повинуясь взмаху руки Белого. Впилась в невнятно-бурую шкуру Ворчуна, радостно заплясала по ней, опаляя «шерсть», заставляя ее стекать расплавленными ручейками камня и металла.       Должно быть, это было больно. Ворчун аж подпрыгнул, и Яр не хотел даже представлять, какой силы удар сейчас сотряс самые корни земли, и что ощутили оставшиеся внизу, пусть и далеко отсюда, земляные. Но главное, что молния обнажила бугристую шкуру, в которую он, собрав воду, вогнал ее острой иглой, пробивая каменную корку, заставляя влагу мгновенно растекаться по трещинам, потому что не был камень монолитным, не был! И это была удача, это было прекрасно.       — Прикройте!..       Он должен был оставаться почти на одном месте, держаться за спиной Ворчуна, чтобы прощупывать его шкуру. Сам себе напоминал рыбака, держащего тяжеленную сеть за жгущий ладони канат.       Пелена воздуха вокруг сомкнулась такая плотная, что показалась почти зримой. Эллаэ не подвел, передал его просьбу, и сам Янтор явился защищать, оставив свой отряд кому-то другому.       Та часть Яра, которая еще была нэх, изумилась: вот так, по одному слову мальчишки? Та, которая слилась с Ниилиль, только посмеялась над ним же: глупый, ты — можешь, ты — пытаешься! А значит, тебя будут поддерживать все, потому что ты доказываешь не словом, но делом. И Яр доказывал, закрыв глаза, полностью сосредоточившись на просачивающейся между камней воде, не обращая внимания на закрутившийся вокруг мир: Ворчун, обозленный ударом в спину, затоптался на месте, заворочался, пытаясь понять, кто посмел, едва обращая внимания на удары, сыплющиеся на него спереди и с боков.       Ощущение неправильности возникало исподволь. Шло извне, и он запоздало понял, что это, когда почти привычно потянулся за водой вверх, к тучам, и зачерпнул сущие крохи. Это было плохо, очень плохо, он ведь уже почти, почти нащупал! Но без подпитки удержать постоянно расширяющуюся сеть воды было нереально, да и удары огневиков, черпавших силу из копившихся в тучах разрядов, стали слабее.       — Лакмаль! — громыхнул голос Аилиса, перекрыв даже грохот боя.       Не просьба, приказ. И названная удэши с супругом, Яр чуял, метнулись куда-то. Дальше, дальше... Они почти не ощущались, и это было катастрофой! Но потом поднялся ветер. Студеный, резкий, он дул... с моря!       Яр хлопнул бы себя рукой по лбу, не будь так сосредоточен. Чему только в школе учился, дурень! Тут же море, холодное северное море, залив, глубоко врезавшийся в сушу, подобравшись почти к самым предгорьям! Конечно же привычные к побережьям вокруг Неаньяла удэши поспешили туда, в знакомые места. И, он чуял: с той стороны шел шторм. Пока еще зарождающийся, но с каждым ударом сердца набирающий силу, готовый обрушиться на сушу всей своей мощью, неся с собой столько воды — хоть залейся.       На миг ему представилось, как вся эта вода после обрушится вниз — горько-соленая, потому что наверняка бешеный ветер сейчас рвал в небо целые водяные горы, седые от пены, дробя на ледяные капли, скручивая, сбивая тяжелой громадой грозового фронта. Главное, чтобы перевалил через горы, не рассекся острыми пиками Граничного хребта, словно клинками.       Они не подвели. Чего им стоило это усилие, было страшно подумать, но черная, подсвеченная сплошными полотнищами молний гигантская туча тяжело перетекла через вершины гор и почти рухнула вниз, мгновенно наполняя водников и огневиков силой.       Яр слышал, как расхохотался Белый, зачерпывая синеватые молнии — и швыряя их вниз, вниз, в голову, в плечи, в горбатую спину Ворчуна. Ему самому закружило голову, дождь лился так, что даже направлять не нужно было, только слушай, слушай внимательней, куда пробираются юркие капли.       И он услышал — узнавание пришло мгновенно, острой, почти болезненной вспышкой, как тогда, в Оке. Он разом оборвал все остальные водные нити, сосредоточив всю силу на одной-единственной, ставшей его проводником. Ударил всем своим существом, превращая ее уже не в иглу — в копье, дробящее, ввинчивающееся в каменную корку, закручивая водяные жгуты, словно бур.       Огромные пласты камня скалывались и падали вниз, соскальзывали, мокрые, выкрошенные. От рева Ворчуна закладывало уши — или это был гром? Яр настолько оглох, что не обращал на это внимания, шумом больше, шумом меньше. Он почти ничего не видел, небо полностью затянуло чернотой, и только вспышки молний выхватывали картины: проносящуюся совсем близко громадную руку, выпученные буркала запрокинутой головы, провал раззявленной пасти.       Огромный горб, словно ринувшийся вниз оползень, сорвался со спины, в отсветах молний что-то блеснуло ярко и остро.       — Бейте! — Яр сорвал в вопле горло, продолжая бить и сам, расширяя рану, обнажая гигантские белые дуги ребер, бугристый камень позвонка, прикрывающий то, что с каждым мгновением сверкало все более яростно, словно в самом деле билось огромное, непредставимо огромное алмазное сердце.       Его услышали. Ударило так, что мир выцвел на мгновение в ослепительно яркой вспышке. А потом стало светло. Молнии били непрерывно, будто тучи собрались здесь только затем, чтобы породить их как можно больше. Били, складываясь в огненную руку.       Яра буквально отшвырнуло назад, несмотря на поддержку ветров, воды просто не стало — она испарилась, истаяла в этом белоснежном огне. Огненные пальцы впились в тело Ворчуна, кроша и кости, не выдержавшие подобного жара. Впились — и рванули назад, сжимая нестерпимо сияющий отраженным светом алмаз.       Эллаэ, укутав Яра в потоки прохладного ветра, оттащил выше и вбок, иначе жар от молний грозил обжечь его и испарить Ниилиль. Яр сжимал кулаки и сипел, не в силах молчать:       — Ну же! Ну! — пока не понял: не смогут. Это сердце так просто не вырвать. Да и не рвать его нужно — раскалывать. У алмаза тоже есть та единственная точка, ударив в которую, его можно повредить. Потому что сейчас, с какой бы силой ни раскаляли этот кристалл молнии, испарялись только верхние слои, а их сил, всех сил огневиков, не хватит продержаться столько времени, сколько потребуется, чтобы истончить его достаточно, чтобы убить Ворчуна.       Свет грозил ослепить, но Яр все равно вглядывался в него, уже без воды, одним только чутьем, отчасти передавшимся от отца, отчасти подаренным Акмал, вслушиваясь в камень. Пока не понял — куда.       Горло отказало в самый неподходящий момент. Он даже прошептать не мог, не то, что перекричать рев стихии. И тогда рванул нити ветра, безмолвно требуя: «Вниз, Эллаэ, вниз! Я покажу!»       В ответ обняло, окутало огненными крыльями. Эллаэ, понимая, что Яру это смертельно опасно, позвал подмогу.       — Держись, дурень! — рявкнул в самое ухо Кречет, и то, прозвучало едва слышно. — Я прикрою, а то испарит же! Янтор нас убьет!       — Ударить... — Яр напряг горло до кровавого привкуса во рту, стремясь донести, передать то, что понял. — Один удар... — и между разведенных ладоней капли воды сложились в проекцию сердца, указывая, куда именно.       Он хотел сам. Видят Стихии — хотел! Просто боялся, что его сил не хватит. Но Кречет понял по-своему. Глянул пронзительными глазами, так, будто душу вынимал. Будто видел и Яра, и Ниилиль, сейчас неразделимых, целых. Которых нельзя было пускать туда, где бушевало небесное пламя. Которые, погибнув, утянули бы за собой Янтора. И нехо. И Эфар.       Все это Яр увидел в глазах друга — и только захрипел, закричал без слов, пытаясь вцепиться, не пустить...       — Побереги силы, тебе еще меня лечить потом! — прочитал больше по губам, задохнувшись: Кречет со всей дури пихнул в грудь, отталкивая, и распахнул огненные крылья.       Кажется, это не он летел туда, вниз. Его зверь, странный, невозможный, пикировал, выставив когтистые лапы, распушив хвост трубой. Или это все-таки тело огневика так выгнулось в последнем прыжке?..       Он вобрал в себя все молнии брата. Впитал их — и стал един с ними. И ударил, уже сгорая, ударил, словно нацеленная твердой рукой стрела. Алмазное сердце раскололось. Это был не звук — это было так, словно оборвалась гигантская струна, соединявшая части мироздания. Оборвалась — и хлестнула, раскручиваясь, развиваясь* на мириады составлявших ее нитей.       Алмазный дождь, сияющий, вобравший в себя всю мощь огня, брызнул во все стороны. Яр, распахнув глаза, смотрел, как он несется, приближаясь неминуемой смертью. Смотрел, пока вокруг в тугой кокон не сплелись ветра, отбивая смертоносные осколки.       А потом огонь погас. Все было кончено.              Воздух закрыл всех. Стал единым щитом для огневиков и водников — но какой ценой! До земли дотянули на последних резервах, и не в силе было дело, а уже в том, что осколки сердца Ворчуна рассекали что полупризрачную плоть удэши, что людскую одинаково легко.       До лагеря они все-таки долетели. Иначе нельзя было, иначе раненые бы умерли, все, до единого. Перекореженные, леса были непроходимы. А значит, воздушники держали до последнего. Точнее, до выжженной полосы возле лагеря. И их сил хватило на то, чтобы мягко опустить только раненых. Остальные потеряли опору ветра в считанных датах над землей, но все равно удар был болезненным. Яра здорово приложило, даже дернувшаяся было Ниилиль не уберегла — мало воды оставалось, нечем было смягчить. От удара они и разлетелись в разные стороны, теряя связь. Последнее, что ощутил Яр в мыслях сестры: страх, теперь уже более чем обоснованный.       Потому что рядом рухнули двое: нехо Аилис и Янтор. И если нехо почти тут же зашевелился, садясь, то Янтор... На изорванных в клочья белых горских одеждах расплывались пятна крови. Ошалело тряся головой, Яр поднялся на четвереньки, пытаясь разом отыскать всех: Кречета, Белого, Керса, Эллаэ... До Янтора он добрался первым, прижал пальцы к горлу, выслушивая биение жилки. И ухнул все оставшиеся силы на то, чтобы заговорить, остановить кровь, беззвучно повторяя немеющими губами наговор кетэро Даано: «Руда, замкнись, рана, затворись!» Надеялся только на то, что этого хватит. И что кто-то из бегущих к ним целителей так же спасет Кречета.       — Я держу, — появилась рядом Ниилиль, разом собравшаяся, повзрослевшая за считанные мгновения. Положила ладошку с другой стороны, оттолкнула, чтобы не свалился с истощением. Яр только выдохнул и сел, почувствовав, как к нему приваливаются плечом.       Нехо Аилис молча сунул флягу, к которой уже успел приложиться сам. Яр глотнул, не ощущая вкуса: углядел Белого. Тот стоял, беспомощно пошатываясь, озирался, но будто не видел ничего: тянул руки, пытался найти, нащупать... Бледный как снег Керс осторожно поймал протянутую ладонь, сам едва на ногах стоял, но обнял, зашептал что-то, осторожно усаживая, как... как слепца. Белый ослеп, глаза не выдержали яркости молний — понял Яр странно четко.       А взгляд уже снова шарил, искал. И нашел — обгорелый черный комок. Какие силы вздернули на ноги? Откуда взялось не второе даже — пятое, десятое дыхание, чтоб сделать несколько шагов, упасть на колени рядом и укутать, облечь целительной пленкой воды, словно пряча под собственную кожу то, что еще утром было полным сил и жизни огневиком? Яр четко знал только одно: пока бьется его сердце — будет жить и Кречет.       — Мое дыхание — твое дыхание, моя кровь — твоя кровь. Стихии, это брат мой... — и дышать, деля на двоих обрушившуюся боль.       А в небе над разбитой в крошево тушей безумного удэши таяли, таяли и растворялись в закатном огне тучи — и вместе с ними так и не вернувшиеся из слияния и Стихий Тарваш и Лакмаль.