Глава 23
13 мая 2018 г., 10:00
После обрушившегося на Неаньял сокрушительного шторма, взъярившегося буквально за считанные минуты и так же быстро унесенного ураганным ветром в сторону гор, полный штиль и мертвая зыбь на странно-тусклых, словно подернувшихся маслянистой пленкой волнах вызывали отнюдь не радость, а оторопь и дурные предчувствия. Флаги уныло обвисли, словно во время траура, вода каналов и фонтанов едва-едва шептала. Нехо Круга — все, кто был в данный момент в Неаньяле, собрались в башне. Правда, о чем говорить, никто не знал. Тягостное предчувствие заставляло пригибать головы и понижать голоса. Но и расходиться отчего-то никто не спешил.
Это оказалось верным решением: уже после заката, когда зал Круга озарил свет магических шаров, в арки, обращенные на восток, ворвался порыв пахнущего гарью и кровью ветра. Свился полупрозрачным смерчем в центре зала и превратился в большеглазого испуганного мальчишку-удэши, попытавшегося что-то сказать, но сорвавшийся голос «дал петуха», и он смущенно закашлялся.
— Воды? — нехо анн-Фарин протянул ему хрустальный бокал.
Удэши жадно выглотал воду, прочистил горло и проговорил:
— Тарваш и Лакмаль ушли в Стихии.
— Вот как.
Почему-то это никого не удивило. Опечалило, да: только успели свыкнуться, восхититься утонченным изяществом их слов и поступков. Только привыкли, что ветер подхватывает где-нибудь слова глупой любовной песенки и долго носит их по городу, нашептывая волнам. Только начали привыкать, и...
Вот только море и прибрежный ветер были живыми всегда. Это не внутренние земли, где за каждым удэши своя территория, здесь их много, они постоянно в движении, в вечном круговороте. И, пусть Неаньял осиротел, но пустым ему не быть.
— Древний безумец мертв! — уже более твердо и с воодушевлением сказал мальчишка, даже тряхнул серебристой челкой, стремясь подчеркнуть весть.
— Мы уже поняли, — нехо невольно улыбнулся: хотелось потрепать мальчишку по волосам, будто обычного ребенка. — Иначе бы ты первым делом сказал о другом. Отдохни, ветерок. А нам нужно многое обсудить.
Мальчишка слегка надулся, помотал головой:
— Меня ждут. Хорошей ночи, нехэи! — и снова став невидимым, разметал порывом ветра ленты и одежды собравшихся, умчался прочь.
Его путь лежал над равниной, раскинувшейся между морем и горами. В Неаньял успеть было проще всего: отступающие ветра донесли сами, лети с ними и лети. А тут уже не схитришь, приходится честно, на своих силах. Но некогда останавливаться, надо лететь, нести весть в Эфар, завиться вокруг неподвижно-каменной фигуры Матери Гор, шлепнуться к её ногам, пытаясь отдышаться.
Акмал наклонилась, поднимая его на руки, поцеловала в лоб, одаривая толикой чистой силы. Амлель, дежурившая рядом, поднесла к его губам сложенные ковшиком ладошки, позволяя напиться ключевой воды.
— Говори, малыш.
— Тарваш и Лакмаль ушли в Стихии, — выпалил тот. — Но Ворчун мертв!
— Янтор? Ниилиль? Остальные?
— Отец Ветров ранен, почти все воздушники и некоторые нэх ранены, — мальчишка вздохнул. — Но там лекари! А потом меня сюда послали.
Акмал кивнула:
— Отдыхай, ты донес весть. В Фарат и другие земли за хребтом, наверное, послали других?
— Да... Спасибо, Матерь Гор, — тот зевнул, сворачиваясь клубочком у нее на руках.
Он свое дело сделал.
— Амлель.
— Да, Матерь Гор, я поспешу в замок и в город, расскажу всем, кто должен знать, — девочка тут же вскочила, откидывая за спину мокрые косы, бросилась бегом по тропе к Эфар-танну. Там, высоко в башне, горело окно кабинета. Нейха не спала, ожидая вестей.
Акмал потратила много сил, удерживая Эфар, но горы все равно изрядно тряхнуло. Лавины, оползни, камнепады — со всем этим еще предстояло разобраться, и Айлэно с самого начала свистопляски Стихий умчался туда, где требовалась его помощь. Нейха Вайа сама отослала его, уверив, что с ней ничего не случится. Здесь, в Иннуате и долине Эфар-танна, в средоточии сил Акмал, было спокойнее всего. А теперь, когда пришли добрые вести, и сердца тоже успокоятся. Может и не скоро вернется в горы Янтор, если ранен тяжело, но бегущая со всех ног Амлель была уверена: все будет хорошо.
Порыв ветра качнул ветви древнего дуба и ворвался в распахнутое окно, заставив собравшихся в зале замолчать. Соткавшийся из воздуха парнишка не удержался на ногах, шлепнулся на задницу, но торопливо выпалил:
— Лакмаль и Тарваш ушли в Стихии! Ворчун мертв! Раненых много, но все живы! Там целители, все будет хорошо! — подорвался с места и вылетел так же, как и влетел — через окно.
Илора ахнула, прижала руку к груди — она и так была нервной, а уж такое вторжение... Новости, дошли лишь мгновением позже, когда сумела осмыслить и унять отчаянно заколотившееся сердце. Теплые руки Раиса легли на плечи, с другой стороны так же обнял Каю Трой.
— Все будет хорошо, — улыбнулся он собравшейся семье. — Яр справился. Они справились.
А ветерок летел, спешил оповестить тех, к кому его послали. Кровь Земли и анн-Эвоэна... Как и десятки его собратьев, разосланные во все концы Ташертиса и Аматана.
Добралась весть и до Фарата. Тот поймал вестника еще на подходе, поднялся на крышу одного из окраинных домов, буквально сгреб из воздуха пискнувшую девчушку.
— Что? Как? — спросил сурово.
— Ой! Ворчун мертв! Лакмаль и Тарваш — ушли. Остальные живы! Ранены почти все, но им помогут!
— Керс? — спросил, а сам аж замер, застыл. Чуял боль и тревогу побратима, чуял, как свою. И не знал, чего и ждать.
Девочке понадобилась пара секунд, чтобы вспомнить.
— Жив! Его человек ранен!
— Спасибо. Лети уж, — Фарат осторожно поднял руки — будто пугливую птицу с ладони отпускал.
И, когда удэши улетела, еще долго стоял, глядя вдаль, туда, откуда должны были появиться ушедшие на бой. Не скоро: раненых будут везти осторожно, неторопливо. Раненых... Керс, что случилось с твоим белогривым, что ты настолько места себе не находишь?
Покачав головой, Фарат ушел: нужно было сообщить Совету Чести, нужно было успокоить людей, помочь с разбором завалов. Не все дома выдержали, он спас, кого мог, предупредил, укрепил стены... Но были и погибшие, и пострадавшие. Ему будет, чем заняться в эти дни.
И все равно они тянулись невыносимо медленно.
Фарат находил себе все новые и новые дела, но невольно вслушивался, сосредотачивался на тянущейся вдаль кровной связи, пытался понять: лучше ли? Легче ли? Скоро ли приедут? Лекарей предупредил, да те и сами готовились, понимали: простые раны и на месте затянут, а вот к ним прибудут те, кому сразу помочь не смогли. Так и оказалось.
Их везли долгих три недели. Медленно-медленно, бережнее, чем новорожденных. Потому что, по-хорошему, их вообще нельзя было перевозить: ни Кречета, ни Янтора, принявшего на себя основной удар алмазных осколков. Везли в спешно пригнанном «Дрейке», оборудованном по последнему слову лекарского искусства. Рядом с ранеными сменялись лекари, но подпитывали и вливали силы они не в удэши и огневика — в Ниилиль, Аэньяра и Эллаэ, лишь благодаря которым те держались за жизнь.
Яра окружающие какими только словами не поносили за его очередное озарение. Но никто не мог поспорить: если бы не внезапное побратимство — Кречет не выжил бы. Не справился с ранами, которые теперь Стихии честно делили на двоих. И пусть физически Яр был абсолютно цел, но сердце в его груди билось за двоих. И эхом колотилось сердечко Ниилиль, которая не отходила от Янтора, прибавив разом несколько сотен, если не тысяч лет. Эллаэ, тоже раненый, но гораздо легче Янтора, тем не менее находил силы поддерживать дыхание обоих бессознательных, а еще ободрять Ниилиль и Яра, иногда тихонько насвистывая что-то свое, ветреное.
Так же осторожно везли остальных раненых, пусть и не столь тяжелых, но это не значило, что им доставалось меньше заботы. Пожалуй, некоторым её доставалось даже чересчур. Белый был готов сбежать хоть куда, но попросту не мог: лекари разводили руками, не зная, получится ли восстановить ему зрение. И, вместо того, чтобы ехать на роллере вместе с остальными «всадниками», он был вынужден сидеть где-нибудь, куда посадят. На ощупь пытаться исследовать окружающее, «видя» робкие проблески, лишь когда рядом был огонь. Или Керс. Тот готов был весь мир сжечь, лишь бы любимому в нем было хорошо. Это Белого злило еще больше. В конце концов он прибился к компании в «Дрейке», из которых разговорчивым был только Эллаэ, да и тот по большей части к концу пути устал и молчал.
Керсу в салоне места уже не нашлось. Его забрали к себе «всадники», везли по очереди. Пытались ободрить, но не получалось: оба огневика притухли, даже друг с другом почти не общались, будто не пылали до этого одним неделимым огнем.
Яр иногда поглядывал на Белого, но помалкивал и помощь не предлагал: слишком уж выматывался, держа Кречета, ни на что другое его сил, что собственных, что заемных, сейчас попросту не хватило бы. Только уже за пару дней до приезда обронил хрипло:
— Наберись терпения. Я помогу, как только выкарабкается Кречет.
Чувствовал, что труд будет кропотливым и сложным, оттого и говорил о терпении.
«Мы выиграли битву за Льяму, но не войну. Как ни печально это осознавать, война с искаженными будет длиться, пока существуют те, кого Стихии одарили магией. Потому что всегда, всегда будут те, кому захочется получить больше силы, не прилагая к этому никаких усилий. Всегда будут безумцы, польстившиеся на то, как просто отыскать и взять Темный Огонь или Дурную Воду. Сколько бы наставники ни твердили, что легко давшись в руки, они извратят суть мага, всегда будут самоуверенные глупцы, которые решат, что уж они-то точно справятся с темной стороной Стихии».
Яр вспоминал эти слова и как никогда четко понимал, что его предок был прав. Они выиграли битву с древним безумцем, но остались люди, еще более напуганные, чем раньше. Никто из них, опять же, не был свидетелем этой битвы, никто из них не видел Ворчуна вживую. И подвиг тех, кто его победил, снова будет пересказан с чужих слов. Хотя сейчас любой может увидеть воочию, как под воздействием силы Ворчуна изменилась земля западного региона, для радикально настроенных магоненавистников это лишь послужит очередным доказательством опасности Стихий. Всегда будут те, кто решит, что без магов людям будет житься вольнее и спокойнее. Те, кто поставит им в вину землетрясение, пожар, наводнение или засуху, суховей или буран. Те, кто не постесняется обвинить лекаря-нэх в смерти больного, а танцевавшего на празднике огневика — в неурожае.
О чем говорить, если уж даже в Эфаре, в Эфаре, сильном своими традициями, нашлась гнида, да и не одна, решившая, что без нехо будет куда проще получить кусок власти над землями! Власть — она всегда была тем дурманом, что гораздо сильнее наркотических трав или зелий порабощал разум человека. И ее всегда было мало тем, кто не воспитывался в осознании, что с тех, кому дано больше, спросится вдесятеро. Что власть — это тяжкий труд на благо тех, кто под твоей рукой, а не просиживание на золоченом троне. Нет, люди почему-то в своем большинстве думают, что власть — это такой легальный способ нагрести побольше добра, денег, земли — и ничего при этом не делать.
Сидя возле ложа Кречета, Яр думал. Много думал, долго, старательно. Когда не хватало сил уже ни на что, кроме как держать глаза открытыми — брал ручку, потрепанную тетрадь, притащенную по просьбе кем-то из лекарей, и записывал. Вразнобой, наперекосяк, едва читаемо. Просто, чтобы излить мысли хоть куда-то, освободить от них голову. Только тогда получалось заснуть, и даже боль, с которой уже свыкся и сжился, немного отступала. Это не было дневниками, как те, что писал Аэно. Просто так легче было разложить свои умозаключения, планы, мечты и страхи по полочкам. А еще — составить план лечения Кречета и следовать ему, неустанно и скрупулезно.
Он категорически не собирался поступать так, как советовали лекари. То есть, затянуть ожоги новой кожей и не заботиться о том, как это будет выглядеть, главное, что побратим будет жить и перестанет испытывать боль. Яр намеревался начать исцеление с глубинных слоев, с органов, с сожженных мышц, восстанавливая их по волоконцу, по сосудику, нерву. Этим и занимался, не давая страшным ожогам закрываться, оставляя раны сочиться сукровицей: с ней отторгались продукты распада сгоревших тканей и токсины. Кречета держали в медикаментозном сне, так он не испытывал полной мерой той боли, что стала верным спутником Яра на этом долгом пути к выздоровлению.
Ему говорили, что он сумасшедший. Яр только криво улыбался, почти гримасничал, отмахиваясь от местных лекарей. Не мешают — и ладно, свою часть работы делают — хорошо.
Его понимали разве что удэши. Даже отец, приехав, обнимал, но в глазах стыло немое недоумение. Вот Кая — другое дело. Положив голову ей на колени, Яр впервые за долгое время уснул спокойным сном, без кошмаров, не вскакивая каждые пару часов, чтобы проверить, не случилось ли чего страшного.
Понимала Ниилиль, ворковавшая над пришедшим в себя и постепенно выздоравливающим Янтором. Понимал Эллаэ, никуда не ушедший, оставшийся помогать и поддерживать — во многом благодаря ему Яр мог так долго заниматься лечением, воздушник не жалел сил и времени, чтобы облегчить состояние Кречета, умудрился подвесить его в центре вихря так, чтобы обожженное тело не касалось ничего. Понимал Фарат, приходивший посидеть с ними обоими, даривший какую-то сонно-спокойную уверенность и еще немного сил.
Удэши видели Эону, видели, что он знает, как лучше — и поддерживали его решение.
Люди — нет, люди не понимали. Даже собратья-нэх считали, что то, чем он занимается, есть продление мучений. И не желали думать о том, каково будет жить Кречету, бывшему красивым парнем до битвы, после, если Яр сдастся. Поэтому он не сдавался.
А ведь был еще Белый. Упрямый, будто его зверем был осел, а не крылатый конь! Ему тоже говорили, что не стоит ждать чуда от Яра, тем более что тот был всецело занят Кречетом. Говорили, что можно попробовать пройти лечение у кого-то другого, мало ли сильных нэх! Советчиков Белый посылал в такие дали, куда не всякий воздушник-удэши доберется. Говорил, что будет ждать, сколько потребуется, и уходил, сшибая все попадавшиеся на пути углы, вызвериваясь на любого, кто смел замечать его увечье или, не дай Стихии, жалеть из-за этого. Больше всего доставалось Керсу, шлявшемуся за ним бледной тенью. Несчастный удэши терзался виной за то, что не уберег — и огребал за это полной мерой.
— Но он же не виноват! — пыталась вступиться за Керса Ниилиль — и получила от медленно выздоравливающего Янтора долгую-долгую и поучительную беседу на тему совести, сострадания и ответственности за младших. Яр только усмехался: это Янтор, Керс, Кая, Фарат — те, кто жил рядом с людьми долго, с самого сотворения и наделения людей разумом, прониклись человеческими качествами. Даже Акмал, долгое время спавшей, не в полной мере были близки эти человеческие понятия, Ниилиль же и вовсе пока еще была далека от их понимания, хотя у нее и была куда более гибкая психика, чем у Матери Гор. Ничего, научится. Яр был в этом уверен. И Керса Белый простит. Просто нужно время. Им всем нужно время. А времени этого, как назло, было мало, пусть это была и не их вина.
Сведенья с запада поступали невеселые. Просиживая в лекарском центре, Яр был отрезан от всех событий, но новости ему приносили исправно. Иногда ему казалось, что лекари таким манером просто отвлекают, не дают каждый день выкладываться на полную. Он злился, но все равно брал газеты, брал листы докладов, исписанные убористым почерком, и вчитывался, пытаясь понять, что же происходит.
А происходило то, что в закрытую зону, узнав о том, что основная опасность уничтожена, хлынули искатели легкой наживы. Кто-то проболтался об алмазном сердце Ворчуна, и потянулись за выжженную полосу одиночки и целые группы «собирателей». И не все они были людьми, хватало и нэх, прекрасно осознававших ценность напоенного Землей и Огнем алмаза. Патрули вылавливали их, разворачивали обратно — но далеко не всех.
И ладно желающие разжиться на осколках драгоценного камня. В конце концов, их можно было понять, как и горячие головы, ринувшиеся в полный неизведанного край. Ведь не только останки Ворчуна представляли интерес: все перекроенные им земли были абсолютно новыми, со своими зверями и растениями, с рельефом, не имеющим ничего общего с первоначальным! И кто знает, что там можно было найти и на какую опасность нарваться. Те же изуродованные нэх никуда не делись, только еще больше озлобились, кто выжил после смерти удэши.
Хуже всего было то, что туда снова выдвинулись отряды людей, ищущих места для своих баз. Перебаламученная, напоенная всеми Стихиями разом земля могла надежно скрыть что угодно даже от совместных патрулей воздушников и огневиков. И это уже требовало решительных действий.
Нашлись уже и среди нэх те, кто предлагал отдать эту землю людям — и отгородиться от них поднятыми земляными стенами и заставами, мол, если так хотят — пусть выживают без нас, как сумеют. Но большинство понимало, что это не выход. Это обесценит все жертвы и весь труд тех, кто сражался с Ворчуном, да и отдавать людям богатейший на рудные запасы, а теперь еще и амулетные камни край? Жирно будет!
С последним Яр был согласен: слишком жирно, особенно амулеты. Потому что эти самые амулеты люди могли так извратить... Так приспособить... Близкое знакомство с одной из этих «приспособ» стоило ему седой пряди.
Наглость людей не знала границ. И ведь сумели выяснить, в какой палате лекарни лежат герои битвы с Ворчуном, вычислили окно! Среди ночи Яра подкинуло звоном разбитого стекла, скатившись с койки, он с ужасом увидел продолговатый снаряд, завязший в вихревом потоке, которым был окутан Кречет, буквально в ите от его тела. Подскочивший вместе с ним Эллаэ осторожно перехватил воздушными путами это нечто. Закрыл щитами, тоже заподозрив недоброе, потянул... И вот тут-то Яр и поседел, когда безобидная на первый взгляд штуковина взорвалась с яркой вспышкой, осыпавшись внутрь щитов парой горстей зазубреных осколков.
Такого Кречет бы уже не пережил, никакие целители не помогли бы. Да в палате вообще бы хорошо если Эллаэ жив остался!
К окну подходить не рискнули — убийцы могли ждать там, выстрелить в того, кто высунется посмотреть, откуда прилетел смертельный «подарок». Зашевелившаяся от грохота и вспышки охрана лекарни позже прочесала окрестности, но, естественно, никого не нашла.
На окна в итоге установили защиту — что, опять же, потребовало дополнительных амулетов. И Яр только крепче утвердился в мысли: нет, западные земли нужно осваивать по-новой. Нельзя пускать туда людей.
***
Белый всегда думал, что знает свое жилье так хорошо, что и с закрытыми глазами сумеет в нем сориентироваться. Что ж, сейчас глаза у него были широко распахнуты, но все равно перед ними стояла темная пелена, изредка позволявшая рассмотреть только слабенькое свечение огня — или силуэт Керса. И то, больше на чутье, чем именно видя. Он и других удэши «видел» примерно так же, только еще слабее. Нэх вообще были смутными, едва различимыми тенями. А все остальное — пустота, в которой неожиданно оказалось почти невозможно ориентироваться, полагаясь только на осязание и слух. Первые дни Белый списывал неловкость на дорогу, на неуютный салон «Дрейка», на незнакомую палату лекарского центра. Но когда оказался дома — и даже в своей комнате толком развернуться не смог, сразу набив очередной синяк о край кровати... Пришлось накрепко прикусить язык, чтоб не разразиться потоком брани на все и сразу: на собственную неловкость, на увечье, на потянувшегося к нему Керса. Белый прекрасно понимал, что вины удэши во всем случившимся с ним нет. Точнее, она есть — но он виноват ровно в той же степени, что и сам Белый. Керс не мог предположить, что молнии ослепят его пару, а от жара небесного огня защитил надежно — на Белом не было ни единого ожога после боя. Зато сейчас он, наверное, может поспорить пятнистостью с лесным оленем: синяки чувствовались везде, даже там, где их поставить было почти невозможно. — Белый... — тихо протянул Керс, мягко касаясь его плеча ладонью, но так и не сказал больше ничего. А огневик замер, прислушиваясь к себе. Не видеть было безумно странно и страшно. Но за прошедшее время обострился слух и кожа стала удивительно чувствительной, поэтому все синяки и шишки, которые он набивал, так раздражали. От Керса исходил привычный жар, но сейчас он казался даже сильнее, чем раньше. Белый стоял, впитывая его, впервые сознательно отгородившись от навязчивого желания увидеть хоть что-то, закрыв глаза. — Встань передо мной, Керс. Шелестнул воздух, Белый вслушивался в него, отмечая, как Керс перешагивает, нарочито громко стукнув каблуками по полу. Потом протянул руку, пока не коснулся кончиками пальцев ткани. Провел по ней, отмечая начало шнуровки: Керс все так же носил старомодные сорочки не на пуговицах, где только находил такие? Пальцы слегка запутались в шелковом переплетении шнура, нашарили узел, провели по нему. Распустить удалось с третьей попытки, почти злобно шикнув на удэши, попытавшегося помочь: — Стой на месте! Тот послушно замер, только Белый чувствовал, почти слышал, как ускоряется стук его сердца. Наконец скользкий шелковый шнурок поддался, распустился, и он потянул горловину в стороны, представляя, как расходится шнуровка, обнажая острые ключицы. Пальцы снова коснулись кожи, скользнули выше, зацепив тонкий, почти сгладившийся рубец старого шрама на горле, под ними дернулся кадык, когда Керс тяжело сглотнул. — Белый... — Молчи. Узкий гладкий подбородок — иногда он жутко завидовал Керсу: тому не было нужды бриться, а вот у него самого темная щетина уже к вечеру пробивалась. Сухие, как всегда, губы, нижняя закушена, пришлось приложить усилие, чтобы освободить ее из плена мелких острых зубов. Ладонь легла на щеку, касаясь губ подушечкой большого пальца, остальными Белый чувствовал, как бешено бьется жилка на шее удэши, слышал, как резко тот выдыхает и втягивает воздух. Улыбнулся, представив, как раздуваются тонко очерченные крылья острого носа. Удивительно, насколько хорошо он все это запомнил — а ведь, казалось, не слишком и присматривался. Но воображение рисовало Керса куда яснее, чем огненные всполохи его силы. Смешно. Вся злость именно на него сейчас ушла, исчезла безвозвратно. Уж сколько её было, бесполезной, бессильной — вся почему-то переплавилась в какую-то веселую, яростную нежность из-за этого послушания. Беззащитность удэши казалась почти невероятной, но Белый остро понимал, что Керс сейчас именно беззащитен перед ним. Открыт, распахнут, настроен чутко и тонко, готовый реагировать на что угодно, потому что не знает, даже не подозревает, что случится в следующий момент. Что-то переломилось. Что-то, что должно, обязано было случиться рано или поздно, сместиться, найти другую точку равновесия. Керс по-прежнему был собой, сильным диким пламенем, молнией, которую никому в руках не удержать. Но только если на то не будет воли самой молнии. Белый понимал это как никогда ясно. И улыбался, держа эту самую молнию в руках, оглаживая лицо, вспоминая малейшие черточки, касаясь гладкой кожи бережно, ласково, зарываясь пальцами в огненные волосы так, как хотелось всегда. — Я доверяю тебе, — шепнул, почти касаясь губами приоткрытых губ, — а ты мне? Керс замер... А потом сделал шаг назад. Обидой хлестнуло до стиснутых зубов: что, как, почему?! Неужели настолько не доверяет?! Потом недоумением: что-то происходило. Белый чувствовал, как Керс стягивает силу, чуял накатывающие волны жара, собирающееся впереди в плотный комок пламя. — Керс?.. Хлестнуло, ожгло, когда этот ком, по ощущениям похожий на огромную шаровую молнию, с характерным электрическим треском лопнул. Запахло, как после грозы. — Я тебе доверяю, — прозвучал знакомо-незнакомый голос, и к так и не опущенным рукам прижалось горячее тело. Белый осторожно провел по острым плечам, по рукам, недоуменно вскидывая брови: все было не так! Плечи — у'же и точёнее, тоньше руки, изящнее узкие ладони и длинные пальцы... И хрипловатый, потрескивающий смешок — тот и не тот одновременно. И только наткнувшись вместо мускулистой мужской груди на мягко-упругие округлости, он невольно распахнул глаза, понимая, что именно не так. — Ты же говорил... Набрать силы... — слова путались, выплескивались почти бессвязно, пока гладил и гладил, не в силах оторваться, узнавая его, такого привычного и абсолютно нового. — Говорил. О том, чтобы не случилось то, что сейчас не ко времени... я позабочусь... — голос Керса... или Керсы?.. сорвался на низкий чувственный стон. Это походило на удар молнии, прямо в темечко. Белый застыл, вслушиваясь... А потом плюнул на все. И отсутствие зрения уже не мешало; и осознание, что вообще-то рабочий день, внизу мастерская, а они шумят так, что не услышит только глухой. И под закрытыми, зажмуренными до боли веками снова было белым-бело, но это больше не пугало. Он шагнул назад, потянул удэши на себя — и оба повалились на кровать, не размыкая рук, окунаясь в ласки с головой. Ему было восхитительно все равно, потому что Керс действительно доверял ему. До конца, до самого края, безумно и с полной самоотдачей, позволяя рухнуть в свое пламя — и слиться, как было до размолвки, пылать на двоих. Думать и рассуждать было не время. Только любить, отдаваться целиком и полностью — обоюдно.***
В очередной визит Керса, Белого и Фарата в лекарский центр Яр, необычайно собранный и серьезный, попросил их появиться завтра. — Мне будет нужна ваша помощь. Вернее, ваша подпитка. Эллаэ, Ниилиль, ваша тоже. — Ты хочешь объединить все Стихии? — слегка хмурясь, уточнил Фарат. — Это опасно... — Я знаю, — просто сказал Яр. — Но я уверен в себе и в вас. Больше, чем я смогу пропустить через себя, вы не отдадите. Он закончил восстановление сожженных мышц, нервов и сосудов, и собирался последним рывком закончить лечение побратима. Нарастить кожу, восстановить волосяной покров, запустить на полную мощность работу всех органов и привести в сознание. Удэши переглянулись. Они впервые сомневались, хотя бы потому, что так никто никогда не делал. Да, лекари разных Стихий могли объединяться, но каждый отвечал за свой участок работы, и никогда еще силы не смешивались в одном человеке. — Эона, ты точно уверен, что выдержишь? — прямо спросил Фарат. — Мы не сомневаемся в твоем умении, но ты — нэх. — Я — Хранитель. Да, я выдержу, — он улыбнулся спокойно и уверенно, хотя выглядел истощенным и уставшим. Еще бы — постоянное напряжение четырех месяцев непрерывной работы вымотает кого угодно, но, будь Кречет в сознании, наверняка сказал бы, что это ж Эона, кому, как ни ему? И удэши сдались, соглашаясь. И знал бы Яр, что чуть ли не впервые древние создания все, как один, маялись целую ночь, как самые обычные люди, терзаясь и не зная, что их ждет завтра. Но он спал. Спал и набирался сил, прежде чем сделать невозможное. Утро было прозрачным, вечером над Фаратом прошел ливень, вымыв город до хрустального звона. Яр потянулся, улыбаясь: — Айэ амэле, Эллаэ. Воздушник ответил хмурым взглядом. — Успокойся, скоро твой крылатый глаза откроет. Эллаэ поперхнулся вдохом, и Яр со смешком полюбовался предивным зрелищем: краснеющим удэши. Все-таки братья были до изумления похожи: оба переменчивые, сотворившие неведомых зверей — Яр уже слышал о других таких, начинали появляться еще, как когда-то впервые возникли Стражи. Может быть, реакция Стихий на все происходящее? На ненависть людей и пробуждение удэши? Что ж, тогда время покажет, на что способны эти новые, еще никак не названные нэх. Их далекий предок же сумел натворить дел и войти в историю — и вовсе не из-за одних лишь крыльев своего дракко! Может, и он общался с удэши, затерянным где-нибудь в песках? Может быть, его дети тоже несли в своей крови чистую силу Стихий? Яр не знал, а времени наведаться в Архив и покопаться самому или отправить запрос не было. Потом озаботится, когда разберется со всем. А пока нужно было помочь братьям. И он лишь усмехнулся, представив, каким же огненным смерчем будет выглядеть эта пара — если Белый с Керсом опять единым костром горят. Все еще пламенея щеками, Эллаэ убрался в ванную, приводить себя в порядок. Яр встал, застелил постель. Когда он закончит — палата им с Кречетом больше не понадобится. Он был в этом полностью уверен. Эллаэ вышел, и он тоже отправился умываться. Скоро придут удэши, и они начнут. Он не знал, сколько времени займет ювелирное сплетение четырех стихий в исцелении Кречета, поэтому после умывания плотно позавтракал, почти удивив своим аппетитом окружающих. На вопросы только отмалчивался — не хотел, чтобы им помешали, а если сказать лекарям, что задумал, начнется натуральный цирк. Попробуют запретить, он был уверен. На него и так уже смотрели порой такими глазами, что Яр подозревал: не будь постоянно рядом Эллаэ, стукнули бы по затылку аккуратненько, или в еду что подсыпали — не варвары же какие-то — и все. Быстро бы закончили с Кречетом, а его самого неделю спать бы заставили, и после еще доказывали, что поступили абсолютно правильно. Именно поэтому он так ни с кем из местных лекарей и не сдружился. Знаться знался, но понимал: здесь его методы не приживутся. Надо уезжать в Эфар, продолжать практиковать там, пробовать, искать. Горы — поймут. Закончит с Белым — и все, домой. Подумал и аж замер на секунду, осмысливая. Да, дом — в Эфаре. Тисат и Ткеш... навсегда останутся в его сердце, но жить ему в Эфаре, там его земля, его майорат, там его ждет Кэлхо. Мысли о невесте были тем, что помогало держаться все это время. Он чувствовал: она ждет, переживает, знает, что он помнит о ней. Если бы была возможность, выбрался бы к ручейку какому, нашептал над водой, как любит ее. Ниилиль вот выбиралась, и он был уверен, что наверняка передала через Амлель или кого из ветерков, и не раз. Теплая братская любовь к названной сестренке всколыхнулась в сердце, и словно отвечая ей, распахнулась дверь в палату, Ниилиль с привычным уже писком повисла на шее: — Айэ амэле, аттэле! — и залепетала, снова выглядя совсем девчонкой оттого, что волновалась: — Не передумал? Уверен? Я буду помогать! — Будешь, иммэле, обязательно. Тише, тише. Он бы и Янтора попросил присутствовать, но боялся, что удэши перенапряжется. Он даже ветром еще не взвивался, хотя раны уже зажили, ходил, как все. Подолгу просиживал на крышах Фарата, а тот только рад был. Им было о чем поговорить, двум древним удэши. Керс и Белый ввалились в обнимку, как-то сразу задвинулись в угол комнаты, переглядываясь и ловя быстрые поцелуи. Яр видел: что-то у них за это время изменилось, Керс стал как-то потише, а Белый — поуверенней. И усмехался: глядишь, так и дети пойдут, как все уляжется. Что удэши не позволит себе вольностей, пока ситуация еще слишком опасная, Яр тоже не сомневался. Янтор вон к Ниилиль и пальцем не прикасался, терпел. Эллаэ уже ждал, сидел на койке, нервно перебирая пальцами край покрывала. Последним явился Фарат, соткался, как обычно, посреди комнаты, звякнув тихонько окнами, и уверенно прошествовал к двери, закрыв ее наглухо. — Ну вот, Эона, теперь нам никто не помешает. — Хорошо, — Яр обвел их взглядом. — Начинаем. Возьмите меня за руки. Эллаэ, держи Кречета, как всегда. Ниилиль, когда попрошу, напоишь меня. Он вплотную подошел к висящему внутри почти невидимого воздушного кокона побратиму, закатывая рукава и окутывая руки пленкой воды. Осторожно, почти невесомо коснулся обнаженных мышц — зрелище было, честно признаться, страшное: с Кречета словно полностью сняли кожу, но за эти месяцы он уже настолько привык к нему, что не видел ничего странного или ужасного. На плечи легли четыре ладони: горячая, обжигающе горячая — Керса, прохладная, мягкая и словно бы немного влажная — Ниилиль, жесткая, тяжелая — Фарата, легкая, но тем не менее надежная, холодная — Эллаэ. Их сила была такой же. Она потекла в его вены тонкими ручейками, наполняя и превращаясь в нечто, чему названия и определения Аэньяр придумать не мог. Ему и некогда было думать — он прикрыл глаза, беззвучно шепча детскую считалочку. По сути, слова не значили ничего, это был просто способ сосредоточиться, привести силы к балансу. — Раз — лепесток, два — листок, три — воды глоток... Его ладони окутало радужное сияние, медленно, по иту, распространяясь на тело Кречета. — Шесть — искорка... Он перестал быть собой, стал выточенной из алмаза химической ретортой, в которой они смешивались, как в самом начале творения Стихий. — Десять — камешек... Всего пятнадцать. Пятнадцать чего, Яр к концу и не помнил, губы шептали сами, если они были, эти губы. Плеснуло по ним прохладой, когда понял, что пересохли, согрело тело теплом, когда дошло, как замерз. Под руками сильнее разгоралась искорка, билось сердце, не медленно-тягуче, а все быстрее и яростней, прогоняя последние сомнения: Кречет будет жить. Сияющий радужный сгусток полыхнул в последний раз, и погас, все его сияние впиталось в кожу — розовато-белую, пока еще тонкую, наверняка безумно чувствительную, но кожу. В коконе воздуха лениво плескались длинные черные пряди. — Пятнадцать — молния, — сказало что-то, что было и не было Яром, и Кречет открыл глаза. — Айэ, аттэ, — улыбнулся ему Эона и повалился назад, на руки Керсу и Фарату.
