Делай, что должно. Легенды не умирают

      — Раз — лепесток, два — листок, три — воды глоток...       Глупая детская считалочка. Голос Ниилиль звенел, пальцы перебирали пряди, аккуратно перекрещивая их, свивая сложную косу. Она потянулась к плошке, в которой плавали срезанные цветы, подхватила почти невесомый венчик на тонком стебельке, дохнула на него, напитывая, чтобы не увял, и вплела между прядей.       Легкие, золотистые, с медными искрами на солнечном свету — почти все. Две широкие серебряные полосы на висках ни цветами, ничем не маскировались. Стихии отметили Эону, как когда-то отмечали Аватаров. Тогда, в лекарском центре, когда очнулся, громы и молнии метали все пятеро удэши, прибежавший Янтор в том числе. Яр только усмехался, глядя на молча сидящего рядом Кречета. Он смог, сделал — то, что должно. Так же, как несколько дней спустя очистил глаза Белого от мутной пленки, затягивавшей их.       Как же странно вывернулась его судьба, его жизнь! Уезжая из Тисата, он думал, что поступает наперекор должному — а на деле? Он ехал в Эфар, чтобы обрести себя, свою судьбу — и вот, теперь она была полностью в его руках.       Полноправный нехо немного нервно провернул на пальце кольцо-печатку с золотой рыбой-льех на темном сапфире.       Полноправный Хранитель чуял, что на его земле все хорошо.       Полноправного лекаря сегодня должны были прийти поздравить в том числе и исцеленные им.       Ну а мужем... Полноправным мужем, которому позволено поцеловать жену, не опасаясь нарушить строгие горские законы и устои, он станет уже совсем скоро.       — Лиль, а вы с Янтором? — спросил, поглядывая краем глаза на сестренку, внимательно выбирающую очередной цветок.       — Еще немножко, — мотнула аккуратно причесанной головкой та. — Янтор обещает, что ждать недолго, мне совсем чуть-чуть сил набрать надо. Не вертись, Яр, а то собьется все! Опоздаешь!       — Что ты, я верю, ты не дашь мне опозориться на собственной свадьбе, — рассмеялся он, замирая и позволяя ей продолжить.       Пятиглавая корона Янтора уже разгоралась теплым, медовым отблеском заката. Значит, пора. Там, внизу, уже ждут отец и Кая, которую он не называл иначе как «мама». Там все, кто стал ему бесконечно дорог за прошедшие пять лет. Наверное, замковый двор уже полон, и даже дорога до Иннуата заполнена людьми, которые ждут. Его, их с Кэлхо. Местные и приезжие, из Ташертиса и Аматана, из Ривеньяры и из Иннуата. Они все собрались здесь... ради него?       Яру отчаянно захотелось потрясти головой, но он сдержался. Ниилиль опять напевала считалочку, по кругу, начиная с начала, а ветер задорно стучался в окно: ну где вы там, как там? Скоро?       — Скоро, скоро, — шепнул он, зная, что Янтор услышит.       Грудь распирало такой смесью чувств, что аж слезы на глаза навернулись.       — Ну, вот, все готово. Како-о-ой ты, Яри! — Ниилиль прижала ладошки к щекам, глядя на него сияющими, изменчивыми глазами — такими же, как у него.       — Идем, сестренка.       Он поправил праздничную уну в родовых знаках Солнечных и анн-Теалья, выпрямил спину и вышел следом за поскакавшей едва не вприпрыжку Ниилиль. Теплые стены замка провожали его явственно ощутимым взглядом. Поколение за поколением вкладывали сюда силу, тепло — и теперь оно щедро изливалось на нуждавшегося в нем. Яр провел рукой по краю древнего гобелена, возможно, того самого, что когда-то касался Аэнья.       — Спасибо, Эфар, — шепнул едва слышно и поспешил за Ниилиль, уже успевшей добежать до дверей и нетерпеливо обернувшейся, поджидая его.              Когда в Эфар приехали Трой и Кая, они не стали протестовать, узнав, что свадьба будет совсем не в ташертисских традициях.       — Ты берешь в жены горскую девушку, и жить тебе здесь, все верно, Яри, — сказал отец.       Сейчас, посреди обережного круга костров и белых чаш с ключевой водой, стояли двое: Трой и Танэу — отец Кэлхо. И за их спинами выстроились все родичи, кто только приехал в этот день. Братья Кэлхо, ее матушка, Кая, Рисс и Койя, Ниилиль и Кречет. Все.       Янтор, поймавший Яра у дверей, взял его за плечи, оглядел внимательно и вдруг прижал к груди на несколько мгновений, передавая толику сил и уверенности.       — Они тобой гордились бы, Эона.       Яр не переспросил, кто — понял и так.       Янтор повел его туда, где в кругу подруг стояла Кэлхо, его бесконечно любимая и самая прекрасная в мире Кэлхо, его счастье*, ставшее возможным не иначе как чудом, которыми славится Эфар. Яр протянул ей руку, сжал прохладные от волнения пальцы, улыбнувшись: его кольцо невеста так и не сняла.       — Идем?       — Идем, — она запламенела щеками, кивнула, и люди расступились, бросая им под ноги ветки стланика.       «Пусть эти иглы будут единственными шипами на вашем жизненном пути», — гласила традиция. И Яр намеревался сделать все, что в его силах, и даже то, что будет сверх них, чтоб так оно и было. Потому что уже довольно впилось в ладони острых осколков, рассекая их в кровь. Возможно даже слишком много — но он так не считал. Он просто делал, что должно, лишь теперь понимая, что для него значат эти слова, какой в них лишь ему одному данный смысл.       Взметнулись в воздух белые меха — подарок Янтора и Ниилиль, и они с Кэлхо опустились на них коленями. Зазвучали торжественным речитативом слова древнейшего, с самого начала Эфара, благословения, свидетельствующего пред Стихиями: эти двое вместе, отныне и навсегда. Трой специально заучивал их, Танэу впитал с молоком матери, но говорили оба от чистого сердца. И пела, плескала вода, пламенели крылья Кречета, горели белой звездой стоящие в обнимку Керс и Белый, торжествующе разносили слова отцов ветра Янтора, подрагивала, чуя радость Акмал, земля.       Акмал же и протянула браслеты, абсолютно новые, радостно блестящие в закатных лучах. Белого золота, они выглядели тяжеловесными, но когда легли на запястья, оказались почти невесомыми, не отягощенными ничем, ни плохим, ни хорошим. Им двоим предстояло начать все с начала, с чистого листа, нехо и нейхе анн-Теалья. Плеснуть свежей струей, смывая прошлое, очистить и обновить.       Пожалуй, только удэши могли бы сказать, глядя на то, как ласково и немного лукаво улыбается Матерь Гор, какое благословение было ею вложено в подарок. Как и Фарат, да как и любой земляной удэши, она от души желала молодым крепкого, большого рода. Оттого и смеялась радостно, когда осыпали новобрачных маком и колосьями, щедро метали под ноги полновесное серебро.       — Айэ, аманэо нэи! Айэ, эфараан, сегодня возродился род анн-Теалья! — громовым раскатом прогремел голос нехо Аилиса.       И ответный клич не заставил себя ждать — словно сами горы ответили ему.       Яр не слышал. Он сжимал Кэлхо, обнимал крепко-крепко, так же, как целовал. И пусть она не была нэх, но дыхание на двоих они точно делили, так долго, что поблизости захохотали братья-Вороны, трескуче рассмеялся Керс — и Яр его впервые понял. Это было упоительно сладко. Он долго этого ждал, они оба — и потому на смеявшихся не обратили совершенно никакого внимания. Оторваться друг от друга заставила только Ниилиль, на правах сестры подтолкнувшая:       — Ой-ой, голодные какие! Так бы друг дружку и съели! Давайте-ка, к накрытым столам идите, а то на ночь сил не хватит!       И Яр сам рассмеялся, увидев, каким румянцем залило щеки его — наконец-то — жены.       

***

      Замок в Ривеньяре Аэньяру не слишком нравился. Но только до того момента, как сюда наведалась сама Акмал. Могучей удэши Земли ничего не стоило расширить окна, заставить подрасти башни, а уж супружескую спальню она и вовсе превратила в нечто невообразимое, перемешав дерево и камни так, что стены напоминали теперь нутро драгоценной шкатулки: вкрапления хрусталя, сапфиров и аметистов переливались днем, разбрасывая солнечные зайчики, и мягко, едва заметно светились ночью. Кабинет Яр попросил не делать таким. Ему очень нравился кабинет нехо Аилиса в Эфар-танне, так что получилось что-то похожее: каменные стены, теплый паркетный пол, массивный стол и прочая мебель под золотистым лаком, кресла перед камином — в них было уютно сидеть с Кэлхо по вечерам.       Сейчас до вечера было еще далеко, и у юного — еще и девятнадцати не исполнилось! — нехо была целая куча дел. На столе громоздились счетные книги и целая пачка телеграмм и писем, а еще пересланные нехо Аилисом с нарочным донесения. В Ташертисе все еще шла война, в Аматане тоже периодически вылавливали мутящих воду агентов «антимагов». И только Эфар, как утес в бурном море, оставался вне военных действий: его границы крепко защищали, а эфараан сами расправлялись с подсылами. Горское правосудие жестоко, милосердия к тем, кто предлагал уничтожить магов и «обрести свободу», у тех, кто прекрасно знал цену подобной свободы, не находилось.       Он сам не проявил милосердия, когда на суд доставили убийцу его родни. Лишь холодно смотрел в лицо вышвырнувшего их тогда с Кречетом стражника. Помнил его имя: Сайт. Видел ненависть, с которой тот смотрел в ответ, ненависть, которую не увидели дед с бабкой и дядя, не распознали, отравленные собственной злобой и высокомерием. И, вот странно — ничего. Ничего не стронулось в душе, когда холодно огласил приговор. Не было ни сожаления, ни брезгливости, ни неприятия подобного. Он просто вырезал неправильное, больное.       «Мы Хранители, — писал Аэно. — Мы лекари земли. А им иногда и нож нужен, чтоб излечить, не только примочки да отвары. Тот, кто выбирает стезю клинка, не всегда будет мечом. Иногда это должен быть острый скальпель, способный с ювелирной точностью иссечь опухоль и исцелить, а не одним ударом снести голову с плеч».       Аэньяр вспоминал и усмехался: «Да, Аэно, все верно, ты был воином, делал, что должно, и так, как было должно — тебе. Но я целитель, и мой клинок — это скальпель. И спасибо тебе за то, что и столетия спустя подсказываешь верные мысли».       Он все-таки оставил выполнять приговор другим. Но был там, стоял, смотрел — и растекалась светлым озером его Вода, очищая души, не давая захлебнуться жестокостью и гневом. Очищение, — плескала эта Вода. Успокоение, — твердила она. Исцеление, — оседала брызгами на лицах, и те светлели, уже не искажаясь злобными гримасами.       Там, куда пришел нехо Аэньяр Солнечный анн-Теалья Эона, Дурной Воде места не было.              Яр потянулся за донесениями, распечатывая первое, углубился в чтение, постукивая по столу пальцами. Они сжались в кулак, когда встретил в списке раненых знакомые имена: там, на равнинах Ташертиса, сейчас воевали в составе дружин все «ночные всадники». Когда прощались, Кречет хлопнул его по плечу и пообещал, что будет очень уважать труд побратима и не подставится ни под пули, ни под снаряды. Открывая донесения, Яр каждый раз читал эти списки с замиранием сердца.       И пусть там было сразу двое удэши: Керс, не отлипающий от Белого, будто решивший слиться с ним еще раз, и Эллаэ, присоединившийся ко «всадникам» окончательно, потому что с ними летел Кречет, все равно — боялся. Его-то там не было и, случись что, кто исцелит? Кто спасет? Уж на что способны люди, Яр знал. Довелось пару раз срываться с места, падать в жесткие руки Янтора — и лететь, опережая ветер, спеша спасти едва-едва теплящуюся жизнь там, за краем Эфара.       Его называли чудотворцем, но он был всего лишь целителем. И когда у него на руках умер один из дружинников, умер, несмотря на все усилия, несмотря на то, что Яр трижды запускал его сердце и тянул к жизни изо всех сил — он не плакал. Он замкнулся на несколько суток в мрачной сосредоточенности. Результатом стали амулеты: «ладони Акмал». Они погружали раненого в подобие замедляющего все жизненные процессы кокона, подпитывающего и поддерживающего жизнь до момента, когда его доставят к целителю.       Одного этого бы хватило, чтобы вписать его имя в хроники. Но Яр не собирался останавливаться, он знал: Стихии не зря отметили его своим прикосновением. Он может больше. Он придумает, сумеет. Сделает. И научит этому остальных.       

***

      Кречет стоял, буравя полог палатки взглядом. Еще немного — и заполыхает веселым огоньком, но он все-таки удержался и только попинал полотнище.       — Белый, чтоб тебя, вставай! И Керса прихвати!       Рявкнув, Кречет зябко передернулся. Выскочил из палатки он в одной шерстяной кофте, а зима — это не то время, чтоб разгуливать без теплой куртки на меху, особенно здесь, на северо-западе Ташертиса. Поэтому когда на плечи легла согретая чужим телом куртка, взвиваться, как это делал обычно, не стал.       — Кречет, дай ты им отоспаться. Все равно не только они еще спят, — Эллаэ обхватил его за плечи и потянул прочь от палатки, в которой никто не подал признаков жизни даже после его пинка. — Если уж ты проснулся совсем...       — Что? — огрызнулся Кречет, но отошел.       Его все раздражало. Промедление — хотелось снова лететь вперед, он сейчас жил только за рулем роллера или в бою. Брат, Керс — эти двое будто затеяли вывести его из себя, уже было совершенно не смешно растаскивать их в стороны и награждать оплеухами, чтобы подостыли и дали вымотанным «всадникам» хоть немного покоя. «Всадники» — они смотрели на него, как на героя, а Кречет не был героем, не чувствовал себя им! И особенно бесил Эллаэ.       Ему Кречет был, конечно, очень благодарен, услышав, как много удэши сделал, чтобы он выжил. Пожалуй, больше смог только Яр. Но... но это не повод так виться вокруг и липнуть! И уж тем более не повод постоянно тянуться, пытаться прикоснуться, задеть локтем, сесть рядом или и вовсе попробовать отвоевать право ночевать в одной палатке. Кречет тогда смачно послал надоеду и теперь ночами мерз в одиночестве.       Не хватало ему побратима, ой как не хватало! Когда рядом был Яр, все было проще. Или он и сам был проще? Время между жизнью и смертью изменило, заставило повзрослеть, осознать: все не просто серьезно, вся эта война — это не за «здесь и сейчас», а за будущее. Потому что если не вычистить максимально теперь, дети, внуки могут не справиться.       — Пойдем, погоняем, — Эллаэ пользовался тем, что его руку не сбросили как всегда. Все-таки Кречет изрядно замерз, так что не спешил отталкивать. Вот и обнимал его удэши теплыми, несмотря на мороз, потоками ветра, помнившими жаркий юг и пустыню.       — Ну пошли, — нехотя согласился Кречет.       В самом деле, раз уж проснулись, стоит осмотреть окрестности, проверить, не случилось ли чего. Вроде бы вокруг их стоянки еще вчера на многие дасаты вокруг никого не было. Они сейчас пробирались через места, бывшие глушью еще даже до начала бедлама с Ворчуном. Но, мало ли. Один раз уже так налетели на людей, их спрятанную в лесах стоянку. Разгромили её до основания, перебили всех, но больше благодаря внезапности. А вот если на них так нападут — еще неизвестно, что будет.       Потряхивало от одной мысли, что эти мрази пятнают своим присутствием мир, пачкают его, портят. Видят Стихии, они столько сделали, чтобы вернуть равновесие! Седые пряди в волосах Яра Кречет не забудет никогда: сколько ему, Эоне? Едва совершеннолетие справил — а уже седой! Да за одно это он был готов выжечь глотки всем им. А ведь не только в побратиме было дело.       Это даже не было местью. Нет, он точно не мстил. Он просто рвал глотки с остервенением рыси, защищающей своих детенышей, свою территорию. Яр был лекарем, а он, Кречет... Он был воином. Его полет был в любой момент готов взорваться яростным кличем, и он пикировал, готовый вспороть чужую грудь когтями, стремясь добраться до сердца, сжать его и вырвать, раздавить, уничтожить!       Может, поэтому с каждым днем все труднее было держать себя в руках без тихого говора воды под боком. Воды, которая смыла бы кровь с ладоней, успокоила, притушила пламя.       Роллер рявкнул движком, отзываясь на раздражение хозяина. Он был на грани — и понимал это. Хотелось в Эфар, хотя бы на несколько дней. Вот закончится их дежурство — и предложит всем «всадникам» навестить Эону. Побратима вспоминал не только он, Керс, Белый и Эллаэ, остальные тоже очень тепло отзывались о Яре. Наверняка не откажутся. Но сколько туда добираться? Отсюда только до гор ехать и ехать. Он... Выдержит ли?       Кречет не знал, и потому сорвался с места так, что колеса жалобно взвизгнули, даже не обратив внимания, едет ли за ним Эллаэ. Только остался за спиной разожженный посреди лагеря костер, маяк, на который он ориентировался, собираясь сделать круг.       Дорог здесь не было. Вообще не было, Ворчун уничтожил все, что не вписывалось в его представление о правильном мире. Но и роллеры уже были не совсем те, что прежде. Теперь эти махины были способны преодолевать девственный лес, если только там не совсем бурелом. Мощные шипастые колеса, упрочненные рессорные механизмы, защитные ремни — чтоб из седла не вылететь на любой кочке, практически броня на механической части.       Кречет пригибался к рулю, горбился, зорко вглядываясь вперед. Краем глаза заметил, что щегольской роллер Эллаэ, выкрашенный в белый и голубой, с хромированием, как и тот первый, поравнялся с ним. Ветра почти игриво толкнули в спину, заставив глухо зарычать. Да когда же он угомонится? Врезать хотелось до кровавых пятен перед глазами. Не убить — просто впечатать кулак в вечно улыбающееся лицо, раскровянить губы, чтобы эта невнятная серость окрасилась хоть одним ярким цветом.       Он вывернул руль, заставив Эллаэ притереться к самым деревьям, притормозить. Тот вскинул белесые брови, останавливая роллер. А больше ничего и не успел, ни спросить, ни даже ногу через седло перекинуть. Кречет сдернул его с роллера, как разъяренный охотничий акмену — зазевавшуюся ящерицу с камня.       — Да сколько можно?! — голос хрипел и срывался на яростный клекот. — Держи свои ветра при себе, урод, или я их тебе в глотку затолкаю!       Удэши смотрел в глаза бестрепетно и даже слегка улыбался.       — Успокойся, Кречет, чего ты с утра пораньше?       Терпение Кречета лопнуло с тонким звоном — или это от злости в ушах зазвенело, когда Эллаэ потянулся ближе, так что облачко пара от его дыхания согрело губы.       Он просто рванул вперед, дернул на себя, наклоняя голову, врезаясь лбом. Надеялся, что сломает нос — это привнесло бы в невыразительное лицо удэши хоть какой-то яркий штрих. Надеялся, что ревущему внутри пламени этого хватит, этого хруста и вскрика, того, как отшвырнул от себя, впечатывая спиной в ближайшее дерево. За плечами разворачивались огненные крылья, по пальцам скользили всполохи, готовые сложиться в когти. Он почти с ненавистью уставился на удэши, почти ждал: ну, бросься! Перестань быть серой тряпкой!       Эллаэ поднимался с взрытого падением снега, и усмехался окровавленными губами. А потом прянул вперед, впечатал кулак под дых, подбил под колено, швырнув в сугроб. Но Кречет был слишком зол, чтобы это его охладило. Нет, только взъярило еще сильнее, и снег зашипел, испаряясь от соприкосновения с огненными крыльями.       — Ну, иди, птичка, иди, — переменчивые глаза Эллаэ потемнели, стали почти фиолетовыми — как грозовые тучи. Это странно раззадорило, прибавило жару. Красная кровь, темные глаза. Уже две яркие детали. И насмешливое «птичка», отозвавшееся в памяти кошачьим мяуканьем.       Кречет бросился вперед. Умел драться, умел убивать, но тут не хотел. Как в детстве — отмутузить, выпустить пар, наставить синяков и только, потом хвастаться, кому больше прилетело. Через минуту между деревьев катался сцепившийся рычащий клубок. Тумаков не жалели ни Кречет, ни Эллаэ, разве что удэши все же сдерживался, потому что он как раз прекрасно понимал: ударь в полную силу — и убьет, и останется только в Стихию уйти, потому что как сможет потом посмотреть в глаза Эоне?       Раскатились в итоге, выдохшись окончательно. И вымокнув заодно: Кречет огня не жалел, снег растопил до голой земли, оба еще и в ней перемазались и теперь сидели, тяжело дыша и почти не зло глядя друг на друга. Потрогав рассеченную непонятно чем бровь, Кречет поморщился и почти мирно спросил:       — Зачем, чтоб тебя? Что ты ко мне постоянно липнешь?       — Замерз, — Эллаэ пожал одним плечом — вторым было больно двигать. — А ты горячий.       — Нашел печку... Вон у Керса огонька попроси!       — Керсу есть с кем гореть, Кречет, — удэши лизнул разбитую губу, посмотрел на такую же у огневика и невольно улыбнулся. — Меня ж что он, что Белый молниями размечут, вздумай я к ним третьим попроситься.       Кречет открыл рот, чтобы выдать очередную колкость... И закрыл, осознав, что ему только что сказали.       — Да ты... Да я... С ума сошел!       Все разом предстало в таком свете, что хотелось хохотать и ругаться одновременно. Чтобы вокруг него, как вокруг девушки вились? Только сейчас начало доходить, что все это могло значить — сам когда-то так за первой любовью бегал, вздыхая и покорно снося пинки и удары подвернувшейся книжкой по макушке. Только им сколько тогда было-то... Лет по десять?       — Давно уже, — согласно наклонил голову Эллаэ. — Когда увидел, как ты в молниях сгораешь — так и рехнулся.       — Крепко, видно, раз до сих пор не отпустило, — буркнул Кречет, поднимаясь на ноги. Огляделся, поискал уцелевшего снегу, приложил смачную горсть к лицу. В голове было звонко и пусто.       — Поехали, надо осмотреться, раз собрались, — наконец бросил он.       Удэши не стал возражать, тоже поднявшись и направившись к роллеру. Эллаэ понимал, что сейчас требовать конкретного ответа, какого-то решения, нельзя. Кречету придется переварить его слова, взвесить все, дозреть до согласия или отказа. Отступаться он не собирался, правду ведь сказал: когда решил, что Кречет погиб, не сумев понять, что тот горелый кусок мяса, что в итоге поймал ветрами, когда алмазное сердце Ворчуна лопнуло, еще жив, себя против осколков он поставил совершенно осознанно. И только милостью Стихий ему досталось алмазных клинков меньше, чем Янтору.       Кречет выжил. Понял, услышал. Значит, он подождет. Просто подождет, стараясь быть рядом, касаясь своими ветрами этого яркого ершистого пламени.       

***

      Эфар действовал на всех удивительно: умиротворяюще, очищающе... Или все дело было в Аэньяре, в том, что это именно он был той Живой Водой, которая смывала с измученных войной душ запекшуюся кровь, копоть и страх смерти? Эллаэ не знал, просто окунулся в покой Ривеньяры, позволил себе, своим ветрам на краткое время растечься по глади озер, начиная понимать Янтора, избравшего своей вотчиной Эфар и не думавшего даже менять его на что-то иное.       Они долго добирались сюда, несмотря на то, что Кречет рвался в Эфар всей душой, все как-то не срасталось. Сперва той зимой полыхнуло открытое противостояние «антимагов» и нэх, и северо-запад Ташертиса снова превратился в кипящий и бурлящий котел. Потом единым фронтом выступили удэши, нэх Аматана, Эфара и Ташертиса, безжалостно уничтожая противника, и к поздней осени удалось все же очистить эти земли. Но уехать просто так не получалось. Тогда на счету была каждая пара рук, каждая толика сил.       И вот — вырвались, преодолели расстояние, горы.       Эллаэ почти с ревностью смотрел, как меняется, разглаживается лицо Кречета, крепко, до боли, обнимающего побратима. Как тот успокаивающе касается его спины легкими движениями тонкопалой кисти — и под ними та обмякает, и весь Кречет обмякает, будто вынули острую спицу. Его будто омыло, окатило, гася и давая отдохнуть от невыносимо яростного горения. Было почти обидно: привыкнув к рвущемуся, ревущему пламени, Эллаэ теперь едва-едва замечал язычки над углями. Отчаянно хотелось дунуть, заставить их взметнуться вверх, снова заискрить...       Он сдержался. И впервые за долгое время оба ходили с чистыми лицами, без вечных синяков и ссадин, без непрекращающихся попыток ударить, задеть, сцепиться. Сдержался еще и потому, что заглянул в изменчивые глаза нехо анн-Теалья и прочел в них понимание и мягкую, незлобивую усмешку. Эона видел его насквозь, как и Кречета, и потихоньку разводил по разным углам, давая отдышаться от противостояния воль, подумать.       Эллаэ честно не лез. Стискивал зубы временами, когда хотелось подойти, коснуться, хоть краем ветров — и не лез. Смотрел со стороны, как Кречет смеется, качает головой, глядя на смущенную Кэлхо, гордо несущую отяжелевший живот, подначивает побратима, еще с трудом осознающего, что скоро станет отцом. Со стороны, едва заметным ветерком наблюдал, как эти двое ходят в горы, как бродят по развалинам замка под водопадом, как Эона гордо выводит перед Кречетом тонконогого годовалого жеребенка с половиной крови водяного коня.       И терпение было вознаграждено. Снова занявшееся пламя Кречета уже не было таким буйным и злым, оно мягким ореолом окутывало его, позволяя подумать и наконец дать ответ, которого Эллаэ ждал все это время.       — Меняйся, — сказал Кречет, прямо глядя ему в глаза. — Хочешь получить шанс — меняйся. Я знаю, вы, удэши, можете. Уж прости, но эта твоя рожа вызывает только желание подправить ее кулаком еще раз.       Эллаэ невольно коснулся носа, сломанного еще в ту, самую первую их драку. На память о ней осталась горбинка, делавшая его лицо, и без того не самое симпатичное, еще более неказистым.       Меняться Эллаэ... боялся. Это огненным и водным было просто: хоть по три раза на дню скачи из одной ипостаси в другую. Керс, вон, так и делал. Ну, не так часто, конечно, но в охотку превращался, особенно когда выдавалась передышка дольше чем на пару дней. Земляным тоже было проще, но они те еще тугодумы, и предпочитали сперва все взвесить, да и привыкали к одной ипостаси, как Акмал или Фарат. Их сложно было представить другими.       А ветреники... Им было проще всего, ведь ветер — он меняется постоянно, не может быть одинаковым все время, и от этого страшнее: потерять себя в этих изменениях. Может быть поэтому удэши ветра так редко вообще превращались, а их земные воплощения были почти статичны?       На кону стояло многое. Эллаэ смотрел в глаза человека, без которого, как понимал теперь, не мог — и медлил.       — Обещаешь? — тяжело вытолкнулось из горла.       — Дать шанс — да. Иначе у нас ничего не выйдет, я не Белый, — ответил Кречет, и пламя полыхнуло, подтверждая его слова.       Эллаэ кивнул — и ушел, только ветер донес негромкое, мягкое, плеснувшее теплой водой в спину:       — Ему нужно время, Кречет.              Все решила, как ни странно, встреча с женой Яра. Он столкнулся с нею во дворе, поймал теплый, исполненный какой-то внутренней силы взгляд — и замер, любуясь. Эта юная женщина не была нэх, но готовилась явить самое настоящее чудо. Чудо рождения новой жизни. В ней, маленькой, хрупкой, было столько несокрушимой уверенности в себе, в муже, в их разделенном на двоих мире... Она несла в руках кувшин парного молока — и протянула его Эллаэ с улыбкой, а он принял. Принял что-то большее, чем угощение. Уверенность? Спокойствие? Возможность сложить-таки нового себя?..       Он ушел в одну из башен замка тем же днем. Ушел, а вокруг нее взвились ветра, то затихая, то дуя так, что грозили выдрать из крыши все черепицы до единой. И, когда вышел, почему-то не удивился, увидев сидящего на зубце стены Кречета, нахохлившегося и терпеливо ждущего.       Удивило другое: почему-то на Кречета, когда тот спрыгнул с зубца, пришлось смотреть снизу вверх. И то, что бывшая по размеру куртка оказалась велика, и рукава то и дело сползали, закрывая кисти, а вот штаны жали в поясе и волочились по полу штанинами. Наверное, потому раздраженно зашипел, увидев, как неудержимо наползает на губы Кречета улыбка:       — Что?! Теперь-то что не так?!       — Ты такой... Такая... — тот замялся, стараясь не рассмеяться, а потом наконец подобрал слово: — Милая.       И тут же, спохватившись, как-то растерянно-детски:       — Идем, найдем тебе одежду. А то жуть просто!       — Да действительно жуть! — Эллаэ резко наклонилась, чтоб закатать хотя бы штанины — и взвизгнула, больше от негодования, чем чего-то иного, когда застежка предательски треснула и разошлась.       Тут уже Кречет не выдержал, заржал, но хоть не обидно, просто отпуская скопившееся напряжение.       — Руками держи, балда! И стой смирно, сейчас помогу, — велел он, опускаясь на колени рядом, принялся сам подворачивать штанины.       Эллаэ злилась, пыхтела, но стояла. И лучше бы стояла и дальше, потому что когда попробовала идти, оказалось — это не так-то просто. Из башни на парапет стены она выбрела, держась за стеночку, а теперь заплетались ноги, и все было не так, неправильно! Хотела шагать привычно широко — но с первого же шага повело в сторону, да так, что едва не навернулась носом в зубец, а то и мимо. Хорошо Кречет поймал и, хмыкнув, без лишних слов подхватил на руки, поплотнее закутав курткой от посторонних взглядов.       — Посидишь в комнате, — велел он, осторожно, боком, спускаясь со стены во двор, нашаривая ногой ступеньки. — А я Кэлхо поищу... и Керса, пожалуй.       — Не надо Керса!       И кто бы ей сказал, почему? Ведь логично было бы поговорить с тем, кто привык к смене облика и сути, кто может посоветовать что-то дельное. Но Эллаэ сейчас была немного... люди сказали бы «не в себе», а удэши — «ветра растрепала».       — Хорошо, хорошо, как скажешь, — мирно кивнул Кречет.       Он вообще был странно мирный, без этого затаенного желания ударить, прикоснуться, но не так, как касался сейчас. Сейчас нес бережно, осторожно, будто сестру младшую. И относился, кажется, так же, заставляя обиженно надуться.       Ничего, это еще посмотрим! Теперь-то ничего не помешает ветрам раздувать мирно мурлычущее пламя!       Эллаэ-девушку младшей воспринял не только Кречет. Это ее обескуражило: даже девушки-«всадницы» отнеслись к ней совсем иначе, чем относились, когда была парнем. Тут же взяли в оборот, не дав толком опомниться, под предводительством Кэлхо нашли одежду по размеру, расчесали, заплели... В горских одежках она себя в зеркале не узнавала. И Кречета не узнавала. И вообще уже ничего не понимала, но смирилась с этим, смутно понимая, что вот как раз поэтому и не хотелось превращаться. Только возвращать все назад хотелось еще меньше, и она принялась учиться жить во внезапно ставшем непонятным и абсолютно новым мире.       Новым было все, вплоть до вкуса привычной пищи. А особенно — ставший вдруг очень серьезным Керс, все-таки прорвавшийся к ней, отослав и Кречета, и Белого.       — Если уж ты решилась, придется кое-чему научить.       И учил — добросовестно, строго, вдалбливая в ее голову те чуждые людям и нэх правила и законы, до которых Эллаэ раньше не было дела. К концу поездки в Эфар голова пухла так, что собственное имя чужим казалось. «Беспечная»? Ха, это было про какую-то другую удэши, у нее же, кажется, права на беспечность не было. Или было?       Только почему, когда уезжали, Эона смотрел так задумчиво и посоветовал делать, что должно? И что должно было делать удэши?       — Да собой будь, дуреха! — расхохотался Кречет — и, сжав руль роллера, полетел вслед за Белым. И Эллаэ понеслась следом, ловя единственно неизменный ветер в лицо.       

***

      Это было легко и до жути сложно одновременно, принять Эллаэ... такой. Такой милой, беззащитно-трогательной, неуклюжей, как резко вымахавшая за лето девчонка-подросток. Те тоже так в руках-ногах путались, не понимая, что с собой делать, спотыкаясь и цепляя локтями все дверные ручки и косяки-углы на пути. Кречет много таких повидал, младшеньких, тянущихся к нему и воспитателям в попытке понять, что происходит. Он умел говорить с ними, умел успокаивать, объяснять, что это временно и скоро они привыкнут.       С Эллаэ это тоже сработало, она быстро освоилась и стала поуверенней. Осталась угловатой, конечно... Кречет искренне не понимал, как в ней сочетается эта угловатость и весьма... выдающиеся формы, особенно пониже пояса. И нереальная для человека сила: он в первый раз рот открыл, когда миниатюрная, ниже него, девчушка легко принялась ворочать тяжеленный роллер, будто по-прежнему была худощавым, но жилистым мужиком.       Нет. Кречет старательно вымел из головы все воспоминания о том Эллаэ. Это был какой-то другой удэши, которому хотелось вцепиться в горло за его влюбленно-тоскливые взгляды. А этой девчушке — улыбнуться и щелкнуть по носу, которому очаровательно шла горбинка. Эта Эллаэ задорно фыркала на его попытки помочь, обгоняла на трассе и свистела, словно... словно удэши и свистела, дразнясь и показывая язык. Ее хотелось догнать и... Что «и», Кречет пока еще не особенно понимал. Просто смотрел, как бьются по ветру светлые, уже не мышастого, а скорее серебристого цвета кудри, как вьется вплетенная в них лиловая лента — подарок Кэлхо, и вливал в движок больше силы, заставляя его реветь, как разозленного дракко.       Уже на подъезде к Фарату «всадники» разделились: Белый повел своих домой, туда, где так долго не показывались, а Кречет, выполняя данное Яру обещание, свернул к Ткешу. Нужно было развезти письма его родне, передать подарки и... Ему казалось, что Яр затеял все это специально. Что все ворчание на еще не налаженную после войны работу почты — всего лишь отговорки, и что он видел и понимал куда больше, чем говорил, этот юный нехо. И что он знал, как упоительно будет мчать по трассе наперегонки с одной лишь Эллаэ, без вечного хохота брата и насмешливо щурящихся глаз Керса.       А потом Кречет сделал глупость, которую не делал с детства.       Он пригласил Эллаэ на свидание.       Ну, в смысле, вообще-то он пригласил ее поглядеть на выступление Раиса Зеленое пламя, первое за долгое время. Увидел скромную афишу, когда ехали через Рашес, ища постоялый двор, и не удержался. Даже не смутился, хотя прекрасно помнил, как пригласил свою первую любовь — и как стыдно было, когда она, вздернув носик, ответила отказом.       Эллаэ не отказала. Еще не поняв этого, он полюбовался на то, как привычно-серые глаза меняют цвет на насыщенно-голубой, и только потом дошло, что она его еще и спрашивает что-то.       — А?       — Что он будет делать?       — Ну... Не знаю. Огненных птиц пускать? Уличные фокусники так делали, — растерянно выдал Кречет. — Я как-то на большие представления не ходил, когда мелких воспитатели водили — или к Белому шел, или с оставшимися в приюте сидел, чтобы не скучно было.       — Тогда идем, тебе тоже будет интересно. Будет же?       Кречету было интересно поймать ее, наконец, за руку, согреть в ладони тонкие пальцы. Только вот удэши вилась ветерком и не давалась. Вроде, шла рядом, а протяни руку — и оказывается чуть-чуть дальше, чем казалось. Это бесило и заставляло хмуриться: ну что не так-то? Чем он ее разозлил? Или не злил? Или?.. Окончательно запутавшись, он предпочел переключиться на постепенно стекающуюся на главную площадь толпу, в основном родителей с детьми, рассматривал простенький помост, украшенный еще не зажженными лампами. В общем, делал все, чтобы не полыхнуть от раздражения и не испортить Эллаэ вечер.       Большие часы на столбе показали восемь. Потихоньку темнело, но фонари на площади не зажигались. Негромко переговаривались остальные зрители. Было странно уютно, и Кречет все-таки поймал Эллаэ за рукав, притянул ближе, чтобы стоять бок о бок, касаясь друг друга плечами.       Раис возник на помосте из ниоткуда. Только что ничего не было — и вот, стоит, раскинув руки, в ореоле зеленого пламени. Оно стекло выше, замерло дрожащей дугой между ладоней — и прянуло в небо, повиснув над площадью разноцветными полотнищами.       — Северное сияние! — ахнула Эллаэ.       Оно отразилось и в ее глазах — и на сцену Кречет больше не смотрел. Зачем? У него была тут своя сцена, свое выступление — цветных огней в изменчивых, снова потемневших до фиолетового цвета глазах.