И все окутает пожар

      Анджи даже глаза выпучила от страха и удивления. Мелиса видела ее там все время? Все то время, что шел разговор?  — Я… Эм… — слова давались трудно, оправдание еще труднее.       Вы могли бы осуждать данное поведение, но представьте сами: вы следите за кем-то, кто как-то связан с вами и прикидывается вашим родственником для фиг-знает-чего, вслушиваетесь в разговор, стараетесь не упустить детали, и тут вы узнаете, что вас заметили с самого начала, но зачем-то молчали. Теперь же на вас смотрят два диких, а в свете полной луны еще и граничащих красным, глаза, обладатель которых сейчас будто бы набросится и сожрет вас, забыв о своем человеческом происхождении.  — Ну? — протянула Мел, уставшая ждать от моря погоды.  — Я…  — Хорошо, — и зверь вздохнул, — я спишу все на простое любопытство, но впредь я надеюсь на то, что ты перестанешь следить за незнакомыми тебе людьми, да и просто людьми, ибо это противозаконно и неправильно с моральной точки зрения.       Анджи как-то неуверенно кивнула, под пристальным взглядом Мелисы, разгибаясь обратно. Ветер дунул довольно сильно, вырывая парочку лепестков тюльпанов и нежно, будто бы лаская, провел ими по щекам Ан.       Она неожиданно вспомнила тот лес, где спасалась, даже сама того не зная, от людей. От соседей, от такого же человека, как сама, от такого же человека, как Мари… От такого же человека, как Мелиса, Адриан, мистер и миссис Лангроб. Все они люди, но люди ли внутри?       Отдернув себя от мыслей, Анджи беспокойно выдохнула, понимая, на что согласилась тогда, когда пошла в лес. Согласилась быть одной всю свою оставшуюся жизнь и молить Бога о том, чтобы он не забрал у Ан Мари. Мари — ее единственная связь с чем-то похожим на детство, с чем-то похожим на жизнь.       Мелиса высоко задрала нос и ушла, оставив девушку в полном одиночестве. Ее карие глаза сверкнули во мраке пламенем до того, как раствориться в ночи.       Анджи тут же вспомнилась вся ее жизнь до того пожара: она была прекрасной, тихой и спокойной. Все шло своим чередом и никто бы даже не подумал, что вскоре случится нечто такое, что оставит сестер Раулент одних на всем белом свете.       Мама… Ее нежные руки, касающиеся мокрых от слез щек. Тихий, будто чувствующих всю твою боль на себе, голос, шепчущий что-то успокаивающее и приободряющее. Сильный, часто бородатый папа, которому вроде бы все равно на всех, но когда тебя побили соседские мальчики за то, что ты отказалась дать им денег — тут же стал свирепым и злым. Он быстро наказал тех обидчиков, преподав им урок на всю жизнь. Соседка, частенько пекущая невероятно вкусные булочки, читающая детективы в обед в кресле-качалке на лужайке у своего дома. Младшая сестра, рисующая у себя в комнате твоими любимыми красками на твоей же футболке котенка. Как тогда ты кричала...       А теперь от этих воспоминаний Анджи так хотелось заплакать, ей так хотелось закричать, что есть мочи, чтобы хотя бы убедиться в том, что еще жива. Какая глупость… Анджи дышит свежим ночным воздухом, видит темноту и ненавязчивые размытые силуэты цветов и дома, чувствует легкий холод и слышит свое сердце. Это ли не означает «жить»? А если это не значит жить, то можем ли мы с уверенностью сказать, что в данный момент, читая этот текст и задумываясь, а может и не задумываясь, над его смыслом — живем? А жили ли мы вообще?  — Ан? — спросил Слендермен, подходя к беседке, в которой вовсю думала свою думу со слезами на глазах девушка, — Что ты здесь делаешь? И почему плачешь?       Его аристократичная, человеческая, от того и теплая рука легла на плечо зареванной девочки. Несмотря на довольно большой возраст, Анджи все еще осталась ребенком.  — Сленди, я не могу… — хриплым голосом промямлила она, продолжая смотреть куда-то на лилии, — Мне всегда казалось, что я взрослая, что выдержу все, что с готовностью приму любой удар…  — А в итоге? — спокойным голосом спросил шпала, хотя уже не шпала, он ведь в человеческой форме.  — А в итоге я разревелась как маленькая от одних воспоминаний о родителях! — захныкала Анджи, но после сразу же вытерла слезы, чтобы их никто не видел.  — Это нормально, — выдохнул Сленди, запрокинув ногу на ногу, — Видишь ли, человеческая душа устроена так, что если она пережила что-то невыносимо больное, то, что принесло непоправимый удар, то при каждом упоминание этого самого «что-то», душа будет вспоминать и переносить вновь ту боль, что была тогда. Возможно, с годами боль станет меньше, но она не исчезнет вникуда, как желают многие.  — Ты прямо психолог… — пробубнила Ан, окончательно стерев с лица следы невыносимой боли.  — Анджи, — он внимательно посмотрел на нее, — Ты не обязана строить из себя сильную и независимую. Ты должна хоть иногда давать волю эмоциям, чтобы близкие люди могли позаботиться о тебе.  — Я прямо вижу, как ты побежал меня обнимать при первой же истерике, — хихикнула девушка.       И вправду, такого никогда бы не произошло. Истерики за все эти годы у Ан случались всего два раза, да и то о них никто не знал, ибо она пряталась в ванной и только тогда пускала слезы. Тем более, Сленди в обычной жизни дуб-дубом и скуп на эмоции. Он даже когда-то ударился мизинцем о кресло, но даже не вскрикнул!  — Я не про себя, — отрицательно покачал головой Слендермен, — я про Мари. Она не может дать тебе свою заботу, так как не знает, когда и как ее отдавать. А знаешь почему?  — Ну? — с малым интересом спросила Анджи.  — Потому что ты ходишь перед ней как ледышка. Нет, конечно, ты улыбаешься, смеешься, но разве в радости ты можешь показать свои слабые стороны? Нет. Вот поэтому Мари и не знает, что делать со своей заботой к тебе. Да и к тому же она не может просто сказать банальное «я люблю тебя», как делают это часто. Или элементарное «Я рада, что у меня есть такая сестра, как ты».  — Ты прав…       Как не трудно это признавать, но шпала был прав. Однако за этим душевным разговором не стоит забывать и про самого Адриана и Моани, ведь основная слежка ведется за ними.

***

 — Господи, тут все такие скучные! — простонала Мо, выпивая уже незнамо какой бокал шампанского, — Хоть бы один подошел, рассказал минуты три про себя, потом что-то спросил у меня, и мы начали секретничать о семейке Раулент!  — Ты мне жалуешься уже пять минут, — буркнул Адриан, смотря на ее бокал шампанского, где витали крохотные пузырьки газа, — Ты лучше скажи, кто тебя будет домой тащить если ты напьешься?       Девушка гордо подняла свой нос и обиженно отвернулась, да так резко это сделала, что часть шампанского вылилась на нее. В итоге, на неотразимом, прекрасном, красном платье было ужасное пятно, портящее все, что только можно испортить!  — Да за что ж мне это вот все! — прикрикнула она и понеслась в туалет, бросив хихикающему брату короткое «подожди меня тут».       И вот минуты три, и пятно было замочено. Теперь же Моани, немного пьяненькая, но не в зюзю, старалась быстрее его высушить тем, что вытирала влажное место туалетной бумагой.       В самом туалете было довольно роскошно все обставлено. Девушка даже слегка удивилась присутствию общественного туалета в частном доме.. Каблучки звонко цокали о мраморный пол, так как их хозяйка решила, что у окна пятнышко высохнет быстрее, а следовательно, она быстрее вернется и продолжит поиски информации.  — Adiuva me, ego sum a pupa, — раздалось сзади Моани, когда та задумалась и минуты три просто смотрела в окно, — Ceperunt animam meam…       Секунда — свет начал мигать. Обстановка стала накаляться, а сердце уже не было слышно. Либо оно перестало биться, либо страх так сильно сковал. Мгновение — и в стекле окна, рядом с блеклым отражением Моани блеснул еще один.       Это была та самая девушка во дворе. Все те же белокурые волосы, карие красивые глаза, смотрящие так грустно, словно желая выпустить слезы. Одежда точно такая же: короткий белый халат, похожий на платье.  — Оставь меня! — завопила Моани, будто от бессилия прижимая руки к груди, когда оборачивалась.       Бледное лицо мученицы оказалось совсем близко к ее лицу. Впалые скулы, розовато-синие губы и, конечно же, взгляд печальных, ищущих что-то, но так и не нашедших, глаз. Она смотрела так проникновенно, а потом она заплакала. Именно заплакала!       Такого не ожидала и Моани, которая просто испуганно наблюдала за ее истерикой, молясь Богу и Ктулху одновременно.  — Anima mea… аnima mea… — рыдала девушка, закрыв лицо руками.       Ее стоны вперемешку с воем разносились по всему туалету, и, казалось, по всему дому. Она плакала громко, но тут же резко указала на глаза Моани, которая была в предобморочном состоянии. Призрак что-то хотел сделать с ними, поэтому тянулся к ним, но тут же испарился, когда в комнату вошел Адриан.  — Мо, ты где, блин, пропадаешь? — недовольно спросил он.       Тело бледной Моани упало на мраморный пол, словно игрушка, брошенная умелыми руками кукловода.