all you see is red

      Раннее утро промозглой осени не греет лучами солнца, не окутывает теплыми порывами ветра, даже не будит толком. Придорожную закусочную “У Стиви”, что находится на пересечении Хаммонд-стрит и 14-той, сегодня не особо переполняют посетители, что, впрочем, не удивительно – сегодня на завтрак у них главным блюдом омлет с овощами. Ноа оглядывается и потирает устало глаза; в помещении, – чуть мрачноватом, в красно-белых тонах, символичных для подобных заведений – лишь несколько человек, и, глядя на них, молодому человеку трудно понять, возвращаются ли они после ночной смены, идут ли на работу или вовсе отходят от бурной ночи. Кажется, будто местные посетители подходят под любой случай. Вот, мужчина в клетчатой рубашке за стойкой ковыряет свои блинчики, обильно политые сиропом, и почти засыпает, подперев голову рукой. Другой, полноватый с пышными уже начавшими седеть усами, за столиком в дальнем углу, более активный; он читает газету, допивая свою вторую кружку кофе. На темнокожую женщину за соседним с их столом Ноа даже и не смотрит – уже успел в точности рассмотреть все, что она заказала и съела – салат с индейкой и кофе с молоком.       Потягиваясь и лениво потирая ладонью глаза, Ноа гоняет вилкой по тарелке консервированный горошек, размазывая по краям остатки своего омлета. В придорожной забегаловке завтрак особо не прельщает, вообще не выдающийся, но даже не в этом суть. Желания особого есть у него нет, как и нет желания делать что-либо – вполне устраивает просто смотреть на свою полупустую тарелку и вздыхать. Митчелл на поведение юноши чуть хмурится, некоторое время ничего не говорит, но с третьим тяжёлым вздохом все же сдается.       – Что такое? Что-то тебя беспокоит? Если это из-за еды…       – Нет, все нормально, – качает головой Ноа и слабо улыбается. – Просто тревожные сны. Ты не опоздаешь?       Он глядит на часы, висящие над выходом из забегаловки, и слышит тяжкий вздох отчима. Тот причитает о том, что эта работа явно сведет его в могилу, в быстром темпе доедает остатки своего завтрака и ерошит волосы Ноа, прощаясь. В принципе Митчелл всегда нравился Ноа, и, прожив вместе больше десяти лет, юноша ни разу не пожалел о том, что в своё время сменил привычное Мич, на новое и приятное папа. Карин, привыкшая своим детям давать решать подобные вещи самостоятельно, была очень рада услышать от сына подобное обращение.       Сейчас, глядя вслед Митчеллу, Ноа слабо улыбается и тоже решает закончить свой завтрак, допивая остатки апельсинового сока. Мысль о том, чтобы прогуляться, всплывает уже привычно – в любом случае найти альтернативу в таком небольшом городе не так уж просто, – и Шнапп даже не удосуживается вернуться в гостиницу, чтобы переодеться, вместо этого сразу направляясь к центру.       На улице довольно свежо и на мгновение Шнаппу кажется, что одной тонкой толстовки будет недостаточно, чтобы сохранить тепло. Он ёжится, обхватывает себя руками, но быстро привыкает. Городок только начинает просыпаться, магазины открываться и прилавки выкладывать свою продукцию, и Ноа глядит на все это со скучающим выражением, думая о том, что, как бы сильно ему не нравилось вот так прогуливаться по улицам незнакомого города, делать это одному не так уж и захватывающе. Он в который раз думает о том, чтобы позвать с собой Финна, но пресекает это желание пренебрежительной мыслью о том, как тот вновь отвертится какой-то нелепой отговоркой. В такие моменты Шнаппу начинает казаться, что Вулфарду может быть с ним не так уж и интересно, что, возможно, он не такой уж и хороший друг, уже не говоря о том, что из него совсем никудышный предмет симпатии – Финн уж явно не заинтересован в нем в этом плане.       Вздыхая, Ноа оглядывает местные магазины и тормозит у одного – книжного с занятной вывеской, гласящей, что сегодня “удивительная акция”. Он несколько минут раздумывает, шарит по карманам своих джинс на наличие денег и, наконец, заходит. Затхлый запах старого пергамента бьет в нос, полумрак заставленного стеллажами помещения режет глаза, а обилие книг просто поражает. Колокольчик при входе прозвенел уже как минут пять назад, а к Ноа так никто и не выходит; юноша проходится между рядами книжных полок и думает о том, что было бы неплохо приобрести в подарок какую-нибудь книгу. Он снимает с полок приглянувшиеся названия, оглядывает обложки уже знакомых книг и пролистывает уже когда-то прочитанные. Единственное, что его смущает – отсутствие ценника, даже простой картонки с написанной от руки цифрой. Ничего.       Проходя вглубь магазина, погружаясь все дальше в сухой, застоявшийся запах книжных старых страниц, Ноа находит, наконец, что-то интересное. Одна небольшая полка с довольно потрепанного вида книгами привлекает его внимание так, словно крюком подцепляет. Он перебирает на ней авторов, их редкие и уникальные издания, заглядывает в каждую и бережно переворачивает страницы. Находит потрепанную, без обложки книгу Агаты Кристи с парой загнутых листов, вытаскивает из-под нее издание настолько редкое, почти невиданное им ранее книги Корелли “Скорбь Сатане” и примечает взглядом желтую потертую, с пятнами и ободранными краями – знаменитый роман Брэма Стокера. Он касается его пальцами, чувствует потертость обложки и думает о том, чтобы купить ее, подарить матери, потому что та любит подобные вещи – раритетные, уникальные, держащие в себе время и историю. Еще она любит этот роман, порой даже цитирует его.       Сжимая в руках книгу, Ноа думает двинуться обратно, когда замечает еще одну интересную находку – толстый фолиант, слепленный из двух книг. Шнапп свободной рукой перелистывает страницы и проглядывает изображения, когда со спины к нему подходит девушка.       – Это книга-перевертыш, – говорит она бодро, совсем не вписываясь в умиротворяющую атмосферу этого магазина. – В ней две книги, одна, со сказаниями северных народов, с одной стороны, а другая, со сказаниями восточных народов, с другой. Очень интересное издание.       Ноа смотрит на книгу, пальцами проводит по мрачной, сделанной из темной кожи обложке и думает, что знает, кому может ее подарить. Не потому что она ему подходит, а потому что она удивительная, двойная, необычная, как и сам парень, о котором Ноа никак не может перестать думать. Он подхватывает фолиант, задумывается над тем, сколько же ему придется выложить за эти необычайные и редкие издания книг и наконец решает спросить:       – У Вас здесь нигде нет цен на книги. Сколько будет это стоить?       Девушка, с русыми длинными волосами и открытой, почти нестираемой с губ улыбкой, оглядывает покупки в руках молодого человека, задумывается, и Ноа кажется, что она не вспоминает ценник, а придумывает его.       – Пять долларов и одна очень интересная история, и они твои, – говорит девушка и пружинистой походкой спешит в другую сторону от Шнаппа, за крохотный столик у старенькой кассы.       У Ноа же в голове пусто и никаких идей, никаких интересных историй он припомнить не может, не так скоро, и потому он продолжает стоять посреди узкого коридора из книжных столбов и стеллажей и раздумывать, что же делать.       – Эй, ты вполне можешь придумать что-нибудь, не обязательно вспоминать, – пожимает плечами девушка. – Ну, или я всегда могу принять что-то необычное, оно не должно быть прямо захватывающим.       И Ноа кажется, что он вполне может рассказать ей тот случай, когда он свалился с лестницы в гостинице; ему кажется это довольно необычным. И он может рассказать ей о том, что ночами в его окно постоянно кто-то смотрит. Он может рассказать ей это все, смешать, приукрасить и преподнести, как небольшую историю о ком-то другом. И он так и делает – переплетает случай с лестницей с тем, что творится ночью. Рассказывает он, как ему кажется, не очень выразительно, но девушка остается довольна и принимает у него его пять долларов за книги.       – Поосторожней там, – улыбается, прощаясь с ним в дверном проеме, говорит она, глядя вдаль, за правое плечо Ноа. – Они опасней, чем может показаться, эти твои существа за окном.       Шнапп глядит на нее удивленно, пожимает плечами и благодарит за книги, отправляясь обратно в отель и попадая под мелкий только начинающийся дождь.       Это почти половина шестого вечера, когда Ноа просыпается после прогулки за книгами. Он уснул, едва стоило голове коснуться подушки – сказывалось недосыпание и тревожность, но сейчас, поднимаясь с постели и потягиваясь, Ноа чувствует себя более-менее выспавшимся. Не сказать, что прямо-таки бодрым, но вполне отоспавшимся за лишние несколько часов, что явно были отняты ночью. Быстро умываясь и натягивая поверх футболки легкую куртку, он около нескольких секунд глядит на книгу, что купил для Финна – стоит ли сейчас ее брать, или может быть подарить ему ее позже?       Остановившись все же на том, что вполне еще успеет вручить этот необычный подарок своему новому знакомому, Ноа покидает номер и спускается вниз по лестнице, в почти всегда пустующий холл. Там дальше, почти у самого выхода, он видит стойку регистрации, что не удивительно, но тоже пустующую - администратор, скорее всего, сидит в своей крохотной каморке и смотрит вечернее шоу. Атмосфера дешевых гостиниц и мотелей, довольно уже привычная для Ноа.       – Эй, привет! Не видел тебя сегодня, – Финн подкрадывается со спины, хлопает по плечу и улыбается мягко.       – Отсыпался за бессонную ночь, – отвечает Ноа тоже улыбкой, но несколько зажатой, даже смущенной. – И еще я все думал, почему мы с тобой только в отеле тусуемся, я сегодня нашел такое странное место и…       – Ты хочешь погулять? Вместе? – вопрос Финна звучит удивленно, с легкой долей насмешки, и Шнапп чувствует себя еще более нелепо, чем раньше – неужели сказал что-то не то?       На вопрос Ноа стушевывается, неловко пожимает плечами и опускает взгляд на свои кроссовки, не зная, что ответить. Он ведь не так говорил, верно? Не с таким умыслом, так почему Финн…       – Знаешь, отличная идея, – вклинивается в мысли Вулфард, приобнимая за плечи и подталкивая к выходу из гостиницы.       Ноа же старается быстро собрать себя в кучу, вернуться к той непринужденности, с которой начал разговор с Финном, и у него вполне получается – улыбка кудрявого расслабляет, словно мажет по всем скрипящим деталям и дышать становится легче. Он глядит на улицу, сомневается в правильности их такого спонтанного решения, потому что уже начинают сгущаться сумерки, и вздыхает, когда единственная мысль в голове остается беспокойным волнением.       – У тебя есть идеи, куда мы пойдем?       – Эй, Шнапп, я здесь на таких же условиях, что и ты, – смеется Финн, кивая на холл гостиницы. – Мы вроде как оба здесь живем, нет? Это должно говорить о том, что я такой же не местный, как и ты. Мы равные в этом плане, а потому у меня есть идея, как решить нашу небольшую проблему с выбором.       Финн берет со стойки регистрации карту города и кивает Ноа, чтобы тот, зажмурившись, указал в любое место на карте – туда они и отправятся. Тот так и делает – указывает на какие-то жилые дома, крохотную площадь и еще более крохотное подобие сквера. Не лучшее, что могло бы быть, но тоже вполне неплохо.       Они отправляются почти сразу и сначала решают туда доехать, вот только никакого автобуса так и не появляется. Они стоят на остановке около двадцати минут, сетуют на местное транспортное движение, и сдаются, решая обойтись заказом такси. Ноа начинает казаться, что все сегодня против них, когда ни один таксист так и не отзывается на их заявку. Это еще более нелепо и странно, оттого они и бредут по улицам, сверяются с картой и обмениваются шутками так легко и непринужденно, что Ноа даже становится грустно оттого, что не может так гулять с Финном днем. Он даже роняет это вслух, смотрит внимательно и ждет привычного ответа-шутку, но тот вместо этого улыбается очаровательно, ерошит волосы Ноа и пожимает плечами, словно говоря тем самым, что все возможно.       Когда ребята достигают нужной улицы, оглядываются и встречают взгляды друг друга, то удержаться от смеха не получается – здесь нет ничего интересного. Нет в принципе ничего – площадь с какой-то нелепой стальной загогулиной в центре, жалкое подобие парка из шести деревьев и жилые дома. Самый настоящий спальный район с грязными улицами и тусклыми фонарями.       – Это была твоя идея, – тормозя и вновь оглядываясь, произносит Ноа.       – Это ты сюда указал, моей вины в этом нет никакой, – останавливаясь рядом, усмехается Финн и осматривается также, надеясь найти хоть что-то, хоть какой-нибудь признак чего-нибудь, где можно было бы провести остаток вечера.       – Мы могли бы пойти в центр, я там бывал уже, но нет, тебе захотелось приключений и…       – Ты поддержал эти приключения, – вскидывает брови Вулфард, пальцем легонько тыкает Ноа в плечо и, кажется, замечает что-то на другой стороне улицы – огни закусочной на следующем перекрестке. – Не надо начинать спихивать все на меня, если тебе не было весело, то…       Ноа чувствует, как внутри все переворачивается, а дыхание застревает в горле, потому что на этой пустынной улице они одни и стоят так близко друг к другу, что ему кажется, будто это не просто так, будто так и надо, будто это самое правильное сейчас. Он глядит на Финна, сжимает и разжимает вспотевшие ладони, прежде чем ступить на шаг ближе и положить их на плечи Вулфарда.       – Мне… Мне всегда с тобой весело, – бормочет скорее себе Ноа и привстает на носки кроссовок, вытягивается во весь рост и прижимается своими губами к губам Финна. И, кажется, будто голова кружится, будто он летит куда-то в сторону, целуя прохладные из-за вечернего холода улицы губы Вулфарда, сжимая его расслабленные плечи. Проходит меньше минуты, прежде чем Ноа медленно отстраняется, поднимает взгляд на пристально глядящие на него темные глаза Вулфарда, где алый в свете желтых фонарей кажется больше рыжим. Проходит меньше минуты, прежде чем Ноа, наконец, понимает, что наделал.       – Я… Черт, прости, пожалуйста, я… Я не знаю, что… Я не хотел, я просто… – тараторит, запинаясь и краснея нещадно, почти сгорая от стыда и едва смотря на то, как улыбка расползается на губах Финна.       – И это работает? Эти извинения? – Вулфард смеется, а на вопросительный взгляд больших серо-зеленых глаз, добавляет: – Ну, эта вся твоя фишка – она работает? Ты зовешь погулять, целуешь и потом рассыпаешься в извинениях, чтобы списать все… На что, я так и не понял, кстати. Это работает?       Ноа удивленно глядит на Финна, хлопает растерянно глазами и едва ли понимает, о чем тот говорит – ранее никогда не целовал никого первым. И потому неловко мямлит на вопросы друга, смущается его бархатистого смеха и почти задыхается от того, какая чарующая у него улыбка.       – Нет, я…       – Расслабься, я понимаю, – Финн тянет ближе за плечо, зарывается носом в волосы и прижимает быстрый поцелуй куда-то в висок. – Если бы этого не сделал ты, я думаю, что я сделал бы это сам.       Ноа обнимает парня за пояс, прижимается к его плечу и позволяет себе простоять так еще около нескольких секунд, прежде чем стереть эту глупую улыбку с лица и бодро продолжить путь дальше, до ближайшей закусочной.       Часы на экране мобильного показывают уже привычное время – начало четвертого ночи, – когда Шнапп в очередной раз переворачивается на бок. Он глядит на светящиеся цифры, смотрит, как минуты сменяют одна другую, и вздыхает. Сегодня чувство тревоги его не беспокоит – за окном никого нет, ни силуэта, ни ярких глаз, – и ему даже удается поспать до двух часов ночи после возвращения с прогулки, которую разделил с Финном. Та ему до сих пор кажется каким-то удивительным сном, потому что Вулфард внезапно не оттолкнул, ответил взаимностью. Все это так греет и радует, что даже то, что Финн не смог сегодня остаться на ночь, чтобы Ноа мог уснуть, не особо расстраивает. Вулфард оправдался тем, что его брату, Николасу, нужна сегодня его помощь, и отказать ему тот просто не мог. Ноа спорить и не думал; удивленный тем, что у Финна есть старший брат, он лишь кивнул. О своей семье Вулфард говорил немного, почти никогда, и потому такие моменты, эти мелкие крохи, кусочки его личной жизни казались для Ноа какой-то драгоценностью. Попрощались они у подножия лестницы быстрым поцелуем в уголок губ и легким привычным уже касанием холодных пальцев Финна к щеке Ноа.       Сейчас, лежа в постели и глядя на дверь уборной, Шнапп думает о том, какая именно помощь могла понадобиться брату Финна в такой поздний час. Тысячи догадок проносятся в его голове, но ни одна не является верной, все кажутся такими необычными и порой даже забавными. Еще его мысли занимает сцена на той крохотной площади; этот легкий, будто крылья бабочки, поцелуй, такой же цветастый, такой же едва ощутимый. Он думает о нем и чувствует, как кровь приливает к щекам, как сердце в груди отстукивает бешеный ритм. Хочется, чтобы Финн был сейчас рядом, чтобы держал за руку, вновь целовал губы. Хочется вновь утонуть в этом ощущении. Но, возможно самая яркая и настойчивая мысль Ноа заключается в том, что не отказался бы сейчас от глотка воды, вот только раз за разом оглядываясь, он не находит даже капли, вспоминая, что просто забыл купить себе бутылку.       Поднимаясь с тихим стоном на ноги, Ноа плетется через весь номер, отпирает дверь и бредет к соседнему с ним номеру Митчелла, у которого, несомненно, вода есть. Застывает Шнапп на полпути; замирает посреди короткого коридора, глядя на дальнюю приоткрытую дверь 211 номера, откуда льется голубоватый свет настольной лампы с синим абажуром – у Ноа самого такая же стоит на тумбочке, освещение он узнает везде. Инстинкт подсказывает юноше отступить, вернуться к себе и забыть, что вообще что-то увидел, но любопытство тянет вперед магнитом и молодой человек ступает неслышно по ковролину, делает несколько шагов и почти задыхается. То, что он видит, почти выворачивает его наизнанку; он видит человека, расслабленно раскинувшегося на стуле – полный мужчина из этого номера, что постоянно здоровается с ним грубым командным тоном, – и стройную девушку со светлым каре, стоящую за его плечом и склонившуюся к нему так низко, что лица разглядеть невозможно.       Поначалу Ноа кажется, что девушка целует мужчину жадно в шею, но, приглядевшись, Шнапп понимает, что нет – кусает. Он замечает, наконец, и кровь, – так много крови! – на футболке мужчины, замечает, как тот бьется в конвульсиях, замечает, как девушка вгрызается в шею рядом острых клыков. Еще он видит других людей; двое парней стоят позади нее, дожидаются, пока та отойдет и сами склоняются над все еще живым мужчиной, погружая в его разодранную шею свои клыки.       И Ноа хочется закричать, протереть глаза, потому что этого просто не может быть, потому что это настолько дико, настолько страшно. Он смотрит на эту компанию и с ужасом понимает, что с ним будет то же самое, если его заметят. Вот только сдвинуть себя с места у него получается с трудом; он пятится назад, отступает на несколько шагов, но не отрывает взгляда от компании, пока в одном из них не замечает знакомые черты. Копна кудрявых волос, ровный нос, алый проблеск в глазах. Финн. Волна страха прокатывается по телу дрожью, секундным ступором, и хочется, чтобы все оказалось страшным сном. Но это страшная реальность с вновь вгрызающейся в шею полуживого уже мужчины девушкой, с окровавленным подбородком и шеей Финном, с пустой, переполненной лишь безудержным страхом головой Ноа.