all you see is red

      Дыхание застревает в горле противным комом, не проходит до самой ночи, едва исчезает вообще. Ноа тревожно мечется по своему номеру, кусает губу и чувствует, как дрожат руки. Как он мог рассказать о своих подозрениях? Почему не мог контролировать себя и заткнуться? Неужели все, что видел вчера, и впрямь было? Финн ведь подтвердил, Финн ведь намекнул. Зачем? Чтобы Ноа так скакал по своей клетке из четырёх стен и ждал, гадал, что теперь будет?       Именно так и происходит; Шнапп бродит по комнате, вязнет в мыслях и догадках, будто те – болото. Он изводит себя и не ложится до самой глубокой ночи, почти и не замечает того, что привычного ночного гостя за окном уже и нет, не было и вчера.       Он приседает на кровать, зарывается пальцами в волосы и тихонько стонет, когда слышит тихий стук в дверь. Внутри все напрягается, сердце замирает, и дыхание в горле будто ледяной коркой покрывается в одно мгновение.       – Ноа, открой, пожалуйста, – голос Финна ровный, немного усталый, но едва ли окрашенный какими-либо красками волнения. – Я думаю, нам есть о чем поговорить.       Шнапп с места не сдвигается, смотрит на часы, стрелка которых указывает на начало третьего и думает, что вполне может прикинуться спящим. Может игнорировать до тех пор, пока Финн не уйдёт, пока не поймёт, что говорить с ним не хотят.       – Ноа, я знаю, что ты не спишь, – вздыхает Вулфард и стучит вновь. – Я не причиню тебе вреда, мы просто поговорим, хорошо?       Молчание. Ноа сжимается на постели и даже забывает дышать, обхватывает себя руками и просит, умоляет, чтобы Финн ушёл. Он прячет лицо в ладонях, дрожит и почти облегченно выдыхает, когда слышит тихое:       – Ладно, я… Может, в следующий раз. Извини, что напугал.       На этом все прекращается, на этом нервы Шнаппа сдают, и он тихонько хнычет в подушку, глядя на так и лежащую книгу-перевертыш на прикроватной тумбочке – подарок для Вулфарда.       Утро кажется Ноа мрачнее некуда, прямо под стать его настроению. Он сидит уже в привычной для него закусочной за полюбившимся столиком, подальше от окна, и ковыряет свой завтрак – отделяет яичницу от бекона и растягивает все по краям тарелки. Митчелл смотрит на него нахмуренно; ему явно не по душе поведение отпрыска, и он не упускает шанса сказать ему об этом.       – Ноа, послушай, если ты не голоден, то… – замолкает на мгновение и задумывается. – С тобой все нормально?       Он тянется через стол, касается лба юноши рукой и хмурится ещё больше. Ноа бледен; с залегшими под глазами темными кругами и потухшим взглядом, он кажется довольно больным, и, пусть температуры высокой у него и нет, Митчелл все равно обеспокоенно оглядывает юношу, вздыхает и легонько треплет его по волосам.       – Ты хорошо себя чувствуешь? Мне не нравится, как ты выглядишь. Может, пойдешь в гостиницу и поспишь?       Ноа поднимает на отчима взгляд, улыбается слабо, и ему кажется, будто не делал этого вечность, кажется, что разучился улыбаться вовсе. Он качает головой и говорит, что все нормально, что отоспится позже, сейчас не хочет. Митчелл делает вид, что верит, но все же не настаивает. Он оборачивается, глядит на часы и вздыхает.       – Ладно, вечером с тобой разберемся, – поднимаясь, произносит он и достаёт из кармана пару смятых купюр: – Если ты планируешь ещё здесь посидеть, то закажи что-нибудь. Как насчет самого большого бургера здесь? С двойной котлетой? Думаю, тебе не помешает, ты почти не ешь ничего.       – Хорошо, пап, – кивает Ноа и выдавливает слабую, но искреннюю улыбку. – Увидимся вечером.       И на этом они прощаются; Митчелл уходит, а Ноа остаётся. Он продолжает ковырять свой уже остывший завтрак и думать. Думать о Финне, потому что тот не желает покидать головы, вплетает себя глубоко и вызывает теперь столько чувств, что бедняга Шнапп едва ли может с ними справляться. Значит, скорее всего, Финн не человек. Люди ведь не кусают так других людей? У людей нет таких зубов, какие Ноа видел у девушки. Но, и у Финна он не помнит таких; целовал его и не чувствовал ничего острого, не ощущал даже близко.       – Ещё кофе? – из мыслей вырывает официантка в пёстром красном переднике поверх чёрных джинсов и футболки. Она смотрит уставшим сонным взглядом, и Ноа кажется, что, возможно, та дорабатывает сейчас ночную смену, а ее сменщица опаздывает. В руках у девушки кувшин с кофе и она кивком головы указывает на полупустую чашку, на что юноша лишь пожимает плечами – он не против, в любом случае хуже, чем уже есть от одной чашки кофе ему не станет.       На часах половина одиннадцатого утра, и Ноа все никак не решается покинуть закусочную, боится возвращаться в номер. Он глядит на ярко освещенную улицу и думает о том, что здесь может быть безопасно – вампиры ведь не могут передвигаться под солнцем. А Ноа думает, что Финн вампир, иного он просто не знает; есть ли ещё монстры, что будут вгрызаться в горло жертвы и пить их кровь? Возможно, множество, но сейчас ничего кроме этого нелепого вампира не приходит на ум.       Он вздыхает, допивает свой третий кофе и опускает голову на руки на столе, носом зарывается в изгиб локтя и прикрывает глаза, думая, что пару минут притвориться, что спит, не помешает. И это кажется таким приятным; в помещении играет приглушённо музыка, пахнет кетчупом и жареными котлетами и кажется, что и не было ничего плохого.       – Привет, – Ноа подскакивает, ударяется коленом об столешницу и сдерживает порыв закричать, потому что Финн, сидящий за его столом, совсем не то, что он ожидает увидеть.       – Ноа, постой, не уходи.       Когда Шнапп только предпринимает попытку сорваться с места и броситься к двери, рука Вулфарда цепко хватает за запястье и не отпускает. Ноа глядит на неё, крутит рукой, надеясь высвободить, и просит очень тихо, чтобы отпустил.       – Пожалуйста, давай поговорим, – просит Финн и глядит так пронзительно, что Ноа сдаётся и опускается обратно на мягкий диванчик.       Он оглядывает Вулфарда и тот выглядит неважно, почти так же как и сам Шнапп – бледнее обычного, с кругами под глазами. И с этим чёрным капюшоном, из-под которого торчат кудри, он, несомненно, выглядит ещё болезненнее. Смотреть на него такого для Ноа в новинку, как и самому Финну видеть Шнаппа таким тоже. И глядя на него, Ноа запутывается ещё больше.       – Что… Что ты такое?       Финн хмурится на вопрос, чуть сдвигает руку с запястья и сжимает ладонью пальцы Шнаппа. Он молчит, кусает губу и спрашивает о том, кем его Ноа считает. Вампир – первое, что срывается с языка и режет слух неприятно. Кажется таким нелепым, таким детским, совсем не похожим на то, что видел тогда Ноа. Он видел жажду крови и смерть, а не приукрашенные классикой грацию и красоту.       – Я не знаю, может и что-то другое. Какой-нибудь…       – Монстр, – с усмешкой горькой вздыхает Вулфард. – Я знаю, кто я, не стоит приукрашивать. Но да, вампир будет самым близким к тому, кем я являюсь.       – Я думал, что вампиры не могут выходить днём, – срывается с языка быстрее, чем может остановить себя. Ноа не хотел спрашивать, ему даже не интересно, но он глядит на Финна, на его поддёрнутое усталостью лицо и понимает, что возможно, тот тоже не спал. Возможно, не спит как раз сейчас, ведь днём должен отсыпаться, как и все ночные хищники.       Хищник, напоминает себе Шнапп, Финн – хищник, и он опасен.       – Многое из того, что ты слышал о вампирах – миф, – произносит Финн, потирая свободной рукой шею. – Солнечные лучи болезненные как ожог, но если есть нужда, можно и выйти…       Ноа глядит на него и чувствует, как внутри все переворачивается. Болезненные, подобно ожогу – Вулфард прошёл сюда несколько кварталов, ослабший от нехватки сна, чувствуя эту пекущую боль на коже явно не из-за фирменного бургера Стиви. Ноа знает из-за чего, но интересуется все равно:       – Нужда?       – Мне нужно было встретиться с тобой, – произносит тот твердо, без единого промедления, – ты ведь меня избегаешь.       Ноа опускает взгляд на свою чашку с недопитым кофе, на руку зажатую в ладони Финна и понимает, что не чувствует ничего, даже страха. Абсолютная пустота. И хочется просто застрять в этом времени и в этом чувстве, где все пустое, такое же, как и он сам сейчас. Угораздило же ему так вляпаться.       – Ноа…       Голос Финна вырывает из глубоких мыслей, и Вулфард сам напрягается, когда чувствует, как Шнапп подскакивает на месте и поднимает взгляд на него испуганный. И словно все разом чувства волной накатывают обратно, с одним лишь этим голосом.       – Черт, я… Теперь ты меня боишься, круто, – с лёгкой долей иронии выдыхает Вулфард и кривится, натягивая капюшон посильнее, надеясь скрыться от лучей солнца, едва достающих до их стола. – Я, правда, не хотел тебя напугать. И, наверное, стоило сделать вид, подыграть в том, что тебе все приснилось, но мне показалось это лишним и… И теперь ты меня боишься. Правильно делаешь, хотя, я опасен, но черт…       Ноа глядит на сжавшегося на диванчике напротив юношу и тяжело вздыхает, ловко вытягивая свою ладонь из-под его пальцев. Ему нечего сказать Финну – да, он до дикого биения сердца боится, он с ужасом ждёт, когда же глаза Финна загорятся алым, и он кинется на него, впиваясь острейшими зубами в шею. Но сейчас, смотря на него под этими солнечными лучами, он не испытывает ничего, кроме жалости.       – Возвращайся в отель, тебе здесь плохо, – произносит тихо, почти сухо Ноа и отворачивается к окну.       – Нет, какой смысл, если я не добился того, чего хотел? – говорит Вулфард и поднимает взгляд своих темных глаз на Ноа. Сейчас, в солнечном свете они переливаются темно-рубиновым и это настолько красиво, что захватывает дух. Ноа даже замирает на мгновение, позволяя себе погрязнуть в том времени, когда не знал ничего этого о Финне, когда целовал его, когда болтал с ним о комиксах и видеоиграх. Когда был очарован им.       Ноа протягивает руку и, словно зачарованный этим переливом глаз, касается тёмных кудрей, что торчат из под капюшона, и он может поклясться, что Финн тоже задерживает дыхание, боясь спугнуть этот момент. Вот только когда он тянется к щеке, желая почувствовать привычную прохладу, Финн чуть отодвигается и просит тихо:       – Не надо, пожалуйста, – его голос будто вырывает из морока, и Ноа отдергивает руку спешно. – Может показаться, что все нормально, но болит очень сильно. Я бы не останавливал, если бы…       – Я… – Шнапп чувствует, как щеки горят огнём. – Извини. Я просто… Чего ты хотел добиться, встретившись со мной? Мы могли бы продолжить избегать друг друга, я бы никому не рассказал и…       – Ноа, – перебивает твёрдым голосом Финн, – я хочу, чтобы ты поверил мне; я не причиню тебе вреда.       Это занимает сущее мгновение для того чтобы произнести, но Шнаппу кажется, будто проходят годы, прежде чем он решает задать этот вопрос. И даже не для того, чтобы узнать ответ, ведь он его отлично знает, но скорее для того, чтобы доказать что-то себе. Доказать Финну. И он прочищает горло и говорит ровно:       – Тот мужчина, из 211. Он жив?       И на момент ответа, которого не следует, который проваливается в пропасть, Шнапп задерживает дыхание. Он смотрит в упор на Финна и чувствует, как волна холода окатывает его, когда тот, опустив взгляд, отрицательно качает головой. Он не комментирует, не чувствует стыда за убийство, не чувствует, как кажется Ноа, ничего.       – Ему вы тоже не причинили вреда? – подаёт он голос уже громче, уже с нотками упрёка, а Вулфард не теряется, перехватывает умело и говорит быстро, чтобы услышал.       – С тобой иначе.       – Почему же? – Ноа знает, что заходит далеко, что остановиться надо было раньше, вытолкать этого вампира за дверь закусочной, но он продолжает сидеть напротив, слушать и тонуть в его словах. Возможно, что-то держит помимо любопытства, возможно, вопит привязанность, симпатия, которую затмил страх.       – Потому что ты важен мне, хорошо? – Финн не истерит, но срывается, высказывает все как на духу и рычит на то, во что носом тыкал сам. – Думаешь, ради какого-то потного толстяка, я бы вышел днём? Думаешь, я бы старался убедить его в чём-то? Думаешь, я стал бы бегать за ним днями и ночами, сидеть под его дверями, чтобы чертова Айви не пугала его по ночам? Ты важен для меня, и я не хочу, чтобы ты меня боялся.       Ноа глядит на него расширяющимися глазами, сглатывает вязкую слюну и быстро собирает свои скудные вещи; планшет с наушниками, ключ от номера и мятые пятидолларовые бумажки. Вулфард наблюдает за его движениями с лёгкой тоской и смирением; думает, что, возможно, не стоило повышать голос, стоило сказать это иначе, а не отпугивать окончательно. А Ноа не думает почти ни о чем, в голове белая пелена, за которой слишком много мыслей, которые обещает себе обдумать позже. Поднимается из-за стола он спешно, натягивает лёгкую куртку, а свой шарф кидает в сторону Финна.       – Обернись им, может хоть как-то поможет… – пожимает плечами Ноа и направляется в сторону выхода из закусочной. – Ты идёшь? Я пока все ещё не уверен, что это правильное решение, я все ещё думаю, что, если появится возможность, то ты непременно нападешь на меня, но…       – Этого не будет, – Финн подскакивает следом за ним, в несколько шагов преодолевает расстояние и все продолжает пальцами перебирать шарф.       – Разве тебе можно верить? – с тихим вздохом бормочет Шнапп и ступает в сторону гостиницы, думая о том, что непременно пожалеет об этом.       До гостиницы они добираются молча, лишь изредка переговариваясь; Ноа задаёт вопросы, а Финн выборочно на них отвечает. И Шнаппа это вполне устраивает, он даже не шарахается в сторону, когда чужие холодные пальцы касаются его руки, сжимая. Он не знает, что именно делает. Он напуган до одури, едва дышит, когда Финн рядом, и чувствует себя кроликом в кольцах питона. Финн окучивает так же, до удушья в горле, и бедняга Шнапп едва может выпутать себя из этого – пытался избегать и не вышло.       Сейчас, в пределах гостиницы, Ноа чувствует с удивительной ясностью, что именно происходит; он смотрит на плотно закрытую дверь 211 номера и видит испачканное в чужой крови лицо Финна. Все такое туманное, опасное, где ходишь по краю лезвия. Финн опасен, Финн опаснее, чем может показаться на первый взгляд – он зубами может разорвать чужое горло в один укус, он одним ударом может сломать рёбра, даже с лестницы падать не нужно. И Ноа понимает это и боится этого.       Финн же старается вести себя непринужденно, но лёгкое напряжение все же чувствуется – будто не хочет лишним движением спугнуть Шнаппа, и это, пусть совсем немного, но расслабляет.       – Я… Надеюсь, ты будешь не против, если я… Мне нужно поспать, я почти двое суток не спал, – потирая глаза и выдыхая тяжело, произносит Вулфард, – как и тебе, кстати. Сон – лучшее лекарство.       Ноа глядит на Финна, осматривает его с головы до ног, начиная от взлохмаченных кудрей, оканчивая носками кед. Выглядит как обычный человек, даже клыков не видно, когда улыбается. Неудивительно, что Ноа не догадался сразу.       – Увидимся, – взмахивает рукой Финн и, возвращая шарф Ноа, уходит в другое крыло, на другую лестницу, ведущую на третий этаж.       И Ноа не уверен, что хочет видеть его, не уверен, что выдержит это, не уверен вообще ни в чем, потому что вампиров не существует, потому что это вымысел. Сказки; существа, которых выдумали писатели романов, монстры, живущие лишь в легендах, они не реальны. Вот только Финн реален, и его клыки тоже реальны – Ноа видел их в ту ночь в номере 211.