(in)valid

Чонгук провожает Чимина до дома. У Чимина хёнство покрывается кровавыми ранами и я-у-мамы-бунтарь разбивается вдребезги о чонгуковское обеспокоенное лицо и аргумент «хён, тебя качает». Его правда качает и подташнивает слегка - по голове прилетело хоть волком вой, и Чимин бросает небрежное «а, хуй с тобой, легче не спорить», берётся за чонгукову коляску и везет в направлении их с Намджуном обители. Вслух не произносится, но Чимин держится за кресло, чтобы не упасть, и Чонгук понимает, и Чимин его за это ненавидит еще чуточку больше. Прощаются они как-то неловко, как подростки после первого свидания. Чимин запускает руку в волосы, мнется, говорит что-то дико тупое вроде «ну, вот тут я и живу» (хочется себя еще раз ударить, ведет себя аки девочка-девственница). Чонгук ничего не говорит. Смотрит внимательно, чересчур серьезно, впиваясь взглядом в чернеющий синяк на чиминовой скуле, и Чимину дико некомфортно. Он залипает в который раз за четыре дня в темные глаза, и его пробивает от чего-то слишком-очевидно-черного, и он не находит ничего умнее, чем выдохнуть: - Вали давай, мелкий. И слегка пинает по колесу кресла. Чонгук фальшиво улыбается и: - Меня Чонгук зовут, хён, - и разворачивается, не дожидаясь ответа. Чимин решает, что никогда не назовет Чонгука по имени. *** Дома никого - середина дня вообще-то. Намджун либо на парах, либо в деканате заебывается, либо уже в студии у Юнги, и тогда он там застрянет до позднего вечера. Чимин падает на диван головой в подушку, вырубается мгновенно, а в себя приходит от намджуновской руки, трясущей его за плечо. Он отрывает лицо от подушки, глаза физически не открываются, походу, и он смотрит на хёна сквозь тонкие щели. Голова пиздец. Вот просто пиздец. - Ебаный в рот, ты живой? - на повышенных тонах говорит Намджун, видя чиминовское лицо. - Бля, хён, не ори, - выстанывает Пак, роняя голову обратно. Намджун уходит молча, копошится на кухне и возвращается со стаканом воды в одной руке и банкой пива - в другой, и Чимина переполняет чувство благодарности аж до слез почти. - Хён, я тут вспомнил, что люблю тебя. Намджун цыкает, Чимин осушает стакан залпом, прикладывает холодную банку к горящей щеке и сдавленно шипит от боли. Джун смотрит ожидающе, выразительно приподняв бровь, и Чимин закатывает глаза, рассказывая с неохотой, с внутренней агрессией на ублюдка, разгорающейся заново. - Пиздец, - подводит итог внимательно слушающий Намджун. Чимин ничего не отвечает, хмурит брови, допивает первую банку пива и нажирается до бессознательного состояния в этот вечер. А на веках отпечатываются чужие глаза, в которых всё. *** Утром его будит звонок Тэхёна. Двенадцатый звонок Тэхёна. И его крики в трубку о том, что - Экзамен. По философии. Сейчас. У тебя. - Пошел нахуй, - хрипит Чимин, едва шевеля губами. Но Тэхён Чимину - лучший друг. И Тэхён Чимина знает лучше, чем себя, наверное. Поэтому через пять минут поворачивается ключ в замке (Тэхён как-то раз спиздил у Пака ключи, между парами сбегал, сделал дубликат, и с самым дружелюбным лицом вернул ему их обратно, когда Чимин в панике шарил по карманам), Чимин стонет в подушку, надеясь не то чтобы заснуть обратно, а вот прямо стать диваном. - Либо ты вливаешь в себя кофе, либо я на тебя его выливаю, - и терпеливо протягивает бумажный стаканчик. Чимин поворачивает голову, одним глазом уставившись в лицо друга с видом «почувствуй мою боль, ну, пожалей по-братски». Тэхён удивленно вскидывает брови, увидев разбитое чиминовское лицо, но сочувствие в нем просыпается не особо. Чимин же не кошка. И не сопливая дорама (хотя в последнем он не уверен). - До трех считаю. Раз. Чимин упрямо отворачивается. - Два. Ну не станет же он в самом деле... - Три. На голову Чимину опрокидывается стакан с давно остывшим американо. Блять. *** Чонгука нет. Пак-ебаный-Чимин умирает на лекциях от дикого похмелья, а Чонгука нет в институте. Чимин внезапно осознает, что у него и номера-то нет чонгуковского, и что даже «ты там не сдох?» узнать не может. *** Чонгук не появляется ни в субботу, ни в понедельник. Во вторник Чимин слышит от Тэхёна «не знаешь, где Чонгук-и? он мне в катоке не отвечает несколько дней уже» и срывается в деканат в середине пары, чтобы узнать у хёна чонгуковский адрес. А через сорок минут стоит перед красивым, дорогим домом, сверяя адрес, залетая в подъезд, когда оттуда кто-то выходит. *** Чимин долбит в дверь уже минуты две, подавляя растущую панику, потому что... Потому что «а вдруг». Потому что, Чон Чонгук, что ты такое вообще? Дверь открывается через две минуты тридцать четыре секунды, и Чимин боится признавать уровень облегчения, им испытываемый. - Хён? - таким высоким, удивленным голосом, и брови взлетают от неожиданности. А Чимин просто вперивается взглядом в мелкого. В абсолютно ненакрашенное, серого цвета лицо, в излишне сильно проступившие скулы (он четыре дня не ел?), в растрепанные волосы, которые невероятным образом все ещё ужасно хочется проверить на мягкость. И в глаза, которые настолько чистые сейчас, настолько неприкрытые, что хочется «пожалуйста, не смотри». - Мы с Тэхёном решили, что ты сдох. Пришел за телом, а тут вот ты. Напиши Тэ в какао, короче, а то он не отвянет от меня. Бывай. Чимин не может тут находиться. Ему неловко, ему кажется, он видит то, что не для него. Он резко разворачивается, но не успевает сделать и шага, потому что. Потому что Чон Чонгук, чтотыделаешь, ловит Пака за край толстовки, вскрикивает «хён», и голос у него срывается. Его этот пиздец красивый голос с таким надломом просит «не уходи, пожалуйста». И Чимин остается. *** Чонгук сидит у окна в черной домашней футболке и с накрытыми пледом ногами. Он смотрит куда-то сквозь, перебирая собственные пальцы. И сука. Он такой красивый. Ну зачем. - Хочешь кофе? - спрашивает Чимин, просто чтобы спросить. - Я... - Фантомные боли, понимаешь? - перебивает Чонгук, не смотря на хёна. - Что? - тупо переспрашивает Чимин. - У меня фантомные боли. Я поэтому не ходил в институт. Они всегда есть, но обычно не так агрессивно. - Блять, - выдыхает Пак, горбясь, сунув руки в карманы, пытаясь сжаться в одну точку и сбежать от вот этого. - А что родители? Друзья? - У меня в Сеуле никого. Я из Пусана сам. - Я тоже. - Я знаю. - Ты несовершеннолетний даже. Как тебя родители отпустили? Чонгук усмехается, и от этой усмешки у Чимина мурашки вниз по спине. - После аварии они мне перестали отказывать. Авария. - И как проявляются...мм...фантомные боли? - Парализованные или ампутированные конечности болят до разрыва аорты, а ты нихуя сделать не можешь, потому что боль ненастоящая. Ну как-то так. Чимин хочет что-то сказать, но только губами двигает, как рыба. Хочет броситься обнимать, успокаивать, сделать, чтоб не_больно, но. - Сделаешь кофе? Там растворимый стоит на кухне, увидишь. - Тебе бы поспать. - Я не сплю. - Почему? - Мне снится, что я танцую. Чимина трясет почти истерически. *** Чимин остается у Чонгука. Просто остается. Заваливается на кровать, бездумно пялит в телефон, проебывает оставшиеся пары и отписывается Тэхёну одним словом «живой». Квартира однокомнатная, но очень просторная, раза в три больше их с намджуновской. Между кухней и спальней - широкая арка вместо двери. Так удобнее, наверное. Чимин лежит и слушает, как Чонгук что-то делает на кухне. У него даже звуки все аккуратные. Нежные какие-то, точные. Это все такое эфемерное в сравнении с намовскими «блять!» и звуками битых чашек (Чимин купил им в квартиру алюминиевых кружек и бумажных стаканчиков, потому что уже даже делать ставки с Тэхёном на «сколько разобьет за этот месяц» стало не смешно). Чонгук молча ставит чашку с кофе на прикроватную тумбочку. У него челка на глаза падает, и Пак задерживает дыхание, пытаясь контролировать руку, которая уже почти убирает его волосы от лица, задевая мягкую кожу на щеках, режась об острые скулы. Такой контраст сумасшедший, Чимину нравится. И Чимина так бесит тот факт, что нравится. - Зарубимся во что-нибудь? Чимин неопределенно пожимает плечами. - Давай. И Чонгук вдруг абсолютно обычный парень. Восемнадцатилетний пацан, ни больше, ни меньше, едва переживший пубертат, играющий в GTA на крутой приставке, которой жутко гордится. Они с Чимином перебираются на диван в кухне (Чимин замечает мышцы у него на руках и ай, лучше бы нет), запускают игрушку, Чонгук накрывает его своим пледом. Они кричат, смеются, развлекаются абсолютно по-детски. И чонгуков смех такой искренний, господи, и он впервые улыбается вот так. Вот так, что у Чимина живот крутит, когда он случайно переводит взгляд. Чимин роняет ему голову на плечо, и вдруг чувствует себя младше, и меньше, и слабее. Чонгук ставит игру на паузу, смотрит на него сверху вниз, и Чимину кажется, что вот так и должно быть, что Чонгук должен впиваться в него взглядом, полным превосходства и чего-то еще. И Чимин на него смотрит восхищенно, ничего не может с этим поделать, падая в чонгуковские бесконечные глаза, утопая и не пытаясь звать на помощь. А потом Чонгук резко выдыхает, закрывает глаза, ведет плечом, сбрасывая чиминову голову. Хмурит брови, впивается пальцами в ноги и хрипит «хён, уходи». Чимин сидит абсолютно ошарашенный, не зная, куда себя деть, потому что, эй, тут человеку плохо, помогите? - Бля, я серьезно, уйди, пожалуйста, - Чонгук срывается на крик и стонет как-то совсем болезненно. - Истерику прекрати, - внезапно вкрадчивым, внезапно удивительно низким голосом произносит Пак, и Чонгук поднимает на него взгляд, в котором стоят только ненависть и слезы. Его перекосило полностью, руки напряжены до боли, на шее пульсирует вена, зубы сжаты - посыплются сейчас. Чимин встает, ловя на себе заинтересованный взгляд донсена, открывает окно нараспашку, достает сигареты, протягивая одну Чонгуку. - Не самый одобренный медициной метод, как раз тебе подойдет. Мелкий с недоверием смотрит на мальборо в чиминовых руках. - Еще могу тебе въебать. Тогда боль будет максимально реальная, честное слово. Чонгук берет сигарету дрожащими пальцами, не справляется с зажигалкой, заставляя хёна помочь. Чимин опять - хён. Спокоен и собран, хотя внутри. Паника. Чонгук нервно курит, побелевшими губами сжимая сигарету слишком сильно, делая затяжку за затяжкой, явно обжигая легкие, сдирая слизистую едким дымом. Пепел стряхивает в стоящий рядом стакан, и это так не по-чонгуковски небрежно. Так мог бы сделать пьяный Намджун или сам Чимин, даже трезвый. Но красивые длинные чонгуковы пальцы, стряхивающие сигарету в недопитый кофе - это целое искусство. Туда же он ее и бросает, и падает головой на неудобную диванную подушку, сжимает руку в кулак, тянет больное «блять». И Чимин не может. Падает обратно на диван, кладет несопротивляющуюся голову Чона на свои колени, невыносимо бережно гладит по волосам и сквозь белый шум от порыва нежности слышит сдавленное «сильнее». Чимин задыхается, запускает пальцы Чонгуку в волосы, сильно тянет, сжимает руку в кулак, и к болезненным стонам примешивается что-то еще. Волосы чонгуковы на деле оказываются даже мягче, чем у Чимина в воображении. Ему даже завидно немного, потому что собственные - выбеленные, выжженные - давно уже наполовину из соломы. Хотя вся зависть подавляется другой эмоцией, когда Чонгук у него головой на коленях весь такой беззащитный и болезненный. И это ка-та-стро-фа. Чимин наклоняется, утыкаясь лбом в чонгуков затылок, горячо и неровно дышит в ухо, и Чонгук замирает, пальцами впиваясь в дырку на драных хёновских джинсах, едва заметно поглаживая. И они сидят, сгорбившись, вцепившись друг в друга, и у Чимина резонанс, он сам чувствует, как Чонгук медленно расслабляется, мышца за мышцей, как его тело становится мягче, как он засыпает у него на коленях. Чимин вновь мягко гладит донсена по волосам, едва касаясь, боясь спугнуть разливающееся сквозь вены умиротворение. Шепчет на ухо «все будет, ладно?», и сам себя пугается. Откидывается на спинку дивана, слушая чонгуковское дыхание, постепенно выравнивающееся, и чувствует себя невероятно эмоционально выжатым, как будто ему надо сто лет отсыпаться теперь для восстановления. Но заснуть Чимин не может. «Чимин не может» - его новый слоган по жизни, спасибочончонгук.