(in)valid

Чимин все же засыпает, откинувшись на спинку дивана, потому что скучно: телефон разряжается, а между ним и зарядкой - голова Чонгука на чиминовых коленях, да и между Чимином и всем сейчас Чонгук на его коленях, и это так символично, аж фу. Он просыпается от тихого, невесомого «хён», сказанного хриплым ото сна голосом. Не проснулся бы от такого едва слышного ни в жизнь, но Чимин спал плохо, неудобно, с конечностями, затекшими просто везде, и потому сейчас сонным взглядом рассматривает такое же сонное лицо младшего. - Бля...который час? - выдыхает Пак, пытаясь размять сведенные в шее мышцы. - Девять вечера уже. - Ого. Чимин потягивается с тихим стоном, пытается встать, но ноги не слушаются. Голова чонгуковская, которая уже не на нем, отдается онемением и слабостью в мышцах. Он не может даже ногой двинуть, и в ужасе осознает, что у Чонгука так всегда. Чимин только проснулся, а его уже мутит. - Есть че пожрать? Умираю с голоду, - выдает он вместо всего того, что хотелось бы сказать. - По нулям вообще-то. Я давно не ел, если честно. Чимин недовольно цыкает, кидает «сиди здесь», и встать ему все-таки удается, и от этого еще сильнее морозом по коже, потому что «чонгук так не смог бы». *** Через полчаса Чимин возвращается с пачками рамёна, яйцами, дешевыми сосисками и колой, игнорируя тот факт, что ему двадцать лет, вообще-то, а не двенадцать. Чонгук тихо наблюдает за хёном у плиты, таким невыносимо домашним и таким внезапно светлым. Он абсолютно по-дурацки нарезает сосиски (такими огромными, неровными кусками), готовит что-то с неадекватным количеством специй, и Чонгук морщится, не уверенный в съедобности блюда, но он сейчас бы сожрал что угодно, так что. А заходит неплохо, и парни уплетают за обе щеки, запивая колой и поставив какую-то комедию фоном. Чимин, конечно же, замечает чонгуковские взгляды - короткие, многозначительные - но выбирает позицию максимального игнорирования воспоминаний о том, насколько мягкие у Чонгука волосы. *** Чимин уходит часов в одиннадцать, на пороге вспомнив, что надо обменяться номерами с мелким на случай «ну...ну мало ли че, харе пиздеть». В этот раз они на прощание пожимают друг другу руки. Гораздо дольше, чем принято. *** В комнате тихо. С кухни доносятся неокрепшие неровные биты и шепчущий намджуновский голос, пытающийся найти рифму. Чимин мог бы быть там, подшучивая над хёном, пока тот раздраженным взглядом не зыркнет, а потом тихо-тепло свернуться под боком, уложить голову на хёновское плечо, смотреть, как тот перечеркивает слоги, строчки. Напевать себе под нос тему, заевшую в голове - а их с Юнги мелодии всегда заедали. Намджун бы заслушался, написал бы пару строчек под чиминов голос, а потом Чимин все равно бы их не спел, потому что его трясло даже от мысли о том, что его голос появится на записи пусть домашнего уровня студии. Потому что Чимин, вообще-то, мелкий подросток с самооценкой на уровне пола где-то. Рядом с Юнги-хёном вообще верный щеночек с мягким голосом и печальными глазами, потому что Юнги-хён, по чиминовскому мнению, самый крутой парень на свете. И когда Юнги однажды вместо привычных колючек посмотрел на Чимина теплыми солнцами, тот тут же растаял и растекся по до смешного удобному дивану в студии, потому что его - впустили. У Чимина в комнате нет зеркал. Одно - в их общей ванной, всегда заляпанное/запотевшее. Чимину не нравится в нем ни как он выглядит, ни как танцует, ни как поет, и в целом у Чимина к Чимину глубокая черная ненависть, и ему отчаянно нужно, чтобы его кто-то вот таким любил. Чимин мог бы быть на кухне, слушая низкий хёновский голос, но Чимин кусает зубами подушку, трогая себя через плотную ткань боксеров, рвано выдыхает, запуская руку под. Чимин пытается представить длинные ноги однокурсницы или до безумия красивые руки паренька, стоящего перед ним в очереди в студенческой столовой, но перед глазами только одно лицо и только одни руки, и Пак прикусывает собственную, до крови, потому что без боли не может. Он сбивается с ритма, утыкается носом в подушку и тихо всхлипывает, кончая на темные простыни. Чимин мог бы быть на кухне, попивая пиво из банки, выдыхая сигаретный дым в распахнутое окно. Но Чимин не. Чимин обнимает подушку, обернувшись вокруг нее маленьким ребёнком, мечтая обнять чьё-то тепло вместо. И прямо сейчас даже не важно, чье именно, и под веками даже нет образа, ставшего привычным за последние дни. Хотя неплохо было бы, будь тут Чонгук, наверное. *** Посреди ночи Чимину в какао приходит сообщение, на которое он пялится в течение двух минут, а затем откладывает телефон, так ничего и не ответив. *** Душно до одури. Зеркала запотели, по шее стекает пот, ноги трясутся от усталости. Чимин прогоняет связку снова и снова, злится на себя за кривые линии, за неаккуратные пальцы. У Чимина к танцам перфекционизм до мозга костей, и все - в деталях. В точках. В мелких движениях. Время - вечер, ушел даже Тэхён: был выставлен с наставлением спать, точнее. Он до последнего сидел тут с Паком, облокотившись о зеркало, комментируя и поправляя, потому что у этого ебенького всегда было удивительно интуитивно верное представление о том, что и как должно выглядеть. Но Тэ практически вырубился на полу танцкласса (сам наверняка заебывался до бессознательного состояния в музыкальных кабинетах), и Чимин буквально пинками выгонял слабо сопротивляющегося друга. Чимин не любил репетировать с кем-то. А один - не мог: сам себя оценить не мог. Каждый раз он проходит мимо танцкласса, тихо злясь на себя из-за собственной слабости. Танцы для него было слишком глубоко, слишком живо. Слишком не так, как он мог себе позволить. Его тут изнутри выворачивает, и у Пака внутренний диссонанс между «уходите, это не для вас» и «мне так отчаянно нужно ваше внимание». И потому вместо репетиций у Чимина бездумное проебывание и забитый пивом старенький холодильник. И ядовитая ненависть. Аккуратное «хён» в акустике танцкласса раздается почти оглушающе, и Чимин вздрагивает, вырываясь из музыки, из собственных мыслей, спотыкаясь и совсем не грациозно падая на одно колено, вызывая тихий смех у виновника вот этого всего. Чонгук стоит у входа, совершенно не вписывается со своей коляской в душную тяжелую атмосферу танцкласса. Чимину слишком хорошо видно, что от этой мысли скребет по горлу не у него одного. - Чего забыл тут, мелкий? - Мы в мастерской засиделись над проектом. Тэхён-хён написал, чтобы я тебя проведал, как закончу. Чимин презрительно фыркает, но на деле сердце заходится в два раза сильнее, потому что ему до дрожи страшно перед Чонгуком танцевать, а он говорит с придыханием «покажешь?», и Паку вообще хочется на месте сдохнуть. Пак Чимин - крутой парень. И только пакчиминовские друзья знают, что Пак Чимин - нет. Чонгук смотрит прямым, темным взглядом, в котором всего слишком много, чтобы анализировать. У Чимина в голове настойчивое help me, но он молча ставит музыку с начала и с усилием двигает себя в центр зала. Чимин начинает двигаться, ловя телом каждый бит, и Чонгуку кажется, что это не он следует за музыкой, а музыка - за ним. Чимин Чонгуку смотрит прямо в его бесконечные. Чонгук - его точка, его зритель, и пока мелодия не закончится - Чонгук для него солнце, под гравитацией которого он двигается. В какой-то момент Чимин слишком глубоко в себе, чтобы поддерживать контакт, и он выплевывает всего себя наружу так, что самому страшно. И линии внезапно идеальные, и руки там, где должны быть. И Пак сам от себя и своей пластики тащится. Когда танец завершается, Чимин думает, что никогда не танцевал лучше и, может, никогда не станцует. Он переводит замыленные глаза на Чонгука и почти отшатывается - глаза у него абсолютно черные, зрачки теряются. Он смотрит совсем не по-донсеновски - так Чимин смотрит на людей в клубах, взглядом говоря, что «выебу». На Чимина так обычно не смотрят - это под ним прогибаются и под ним стонут. И - господиблятьпомоги - ему стыдно даже себе признаться, насколько ему нравится, когда его так очевидно хотят. - Хён... Так по-блядски хрипло, лучше б ты молчал. - Мм? - спрашивает Чимин, тяжело и рвано дыша то ли от танца, то ли от чонгуковского взгляда. - Ты очень талантливый. - У меня связка одна лажовая, поможешь? Пак-блять-Чимин, что ты несёшь. Чонгук выдает все настолько же хриплое «конечно» и «покажи». Чимин повторяет сложное место, и Чонгук моментально включается в работу, расставляя точки, выкрикивая счет, чтобы старший не сбивался. Чонгук бросает замечания вроде «прогнись здесь сильнее», «расслабься», «слишком выворотно», и Чимин прислушивается к каждому, внутренне содрогаясь от чонгуковского понимания танца, потому что в пятнадцать лет так просто не бывает, кажется, а после пятнадцати он не танцует. Чимин настолько в работе, настолько впервые за долгое время ловит тот необъяснимый кайф, который могут понять только люди, репетирующие до состояния, когда тело уже не может. Он перестает замечать острее бритвы чонгуковские взгляды, сосредотачиваясь на себе, как на артисте, понимая, как до охуения ему этого не хватало. Они останавливаются, когда в зал заходит охранник, предупреждая, что институт закрывается через полчаса и чтоб они пиздовали отсюда куда подальше. - Половина десятого, хера, - говорит Пак сбитым дыханием. - Завтра сдохну от всего вот этого. Чимин падает на пол рядом с Чонгуком, пытаясь восстановить дыхание, бессознательно укладывает голову ему на колени, закрывает глаза. Чимин вздрагивает всем телом и к собственному ужасу чуть не стонет, когда чонгуковская рука невесомо касается его распахнутой шеи. Он напрягается всем телом, сжимает зубы, но руку чужую не одергивает - только сам не двигается и дышит едва-едва. - Да расслабься ты, - шепчет младший, и Чимину до боли хочется ему довериться, и он да. Он шумно выдыхает, откидывает голову сильнее, позволяя тонким чонгуковским пальцам рисовать что-то на его коже. Он водит линии, следуя венам, от ключиц и вверх до мочек. Короткими ногтями скребет по кадыку, и - Ты когда танцуешь, сам как искусство. И Чимин не вывозит, выдыхает с тихим стоном, и у Чонгука от этого, кажется, крышу сносит, и он резко сжимает руку на чиминовой шее, перекрывая кислород (Чимин все равно не уверен, что дышал), заставляя старшего широко распахнуть глаза. Он утыкается носом в его волосы, как вчера делал Чимин, отчего у него чувство дурацкого дежавю, и до охуения горячо и хрипло выдыхает «иди собираться, хён», и разжимает руку. Чимина сносит с места ураганом, и в раздевалке он судорожно снимает одежду, залезая под ледяной душ, крупно дрожа от холода и возбуждения. Это нечестно, Чон Чонгук. Просто совершенно подло. Совершенно нечестно, как Чимину нравится быть слабым котёнком под чонгуковыми пальцами. *** «Я впервые за несколько лет не видел снов. Спасибо».