Блумфилд-Холл

Она видела, как Торнтон сжал руки в кулаки. Элизабет стало страшно, хотелось спрятаться и убежать, ведь мужчина в гневе был ужасен, а сейчас… Сейчас он был загнанным в угол зверем, над которым потешалась толпа. К слову, люди вокруг собирались, словно тучи на небе: всем было так интересно посмотреть на какой-то скандал, который вот-вот намечается, что они даже начали шептаться меж собой. — Откуда это у вас? — его вопрос скорее был похож на рык дикого зверя, нежели на спокойное обращение. Миссис Уэйнрайт стало настолько страшно, что она в панике даже не могла пошевелиться, хотя прекрасно понимала, что надо бы. — Сэр, я не понимаю, что… — бедная девушка прижимала дитя, которое уже начало просыпаться, пока молодая мать укачивала его в своих слабеньких руках, пытаясь совладать с настигнувшей паникой. Она судорожно оглядывалась по сторонам, как будто ожидая кого-то. — Откуда это у тебя?! — толпа вокруг замолчала, когда Торнтон повысил голос. Раздался плач ребёнка, а из-за угла появился незнакомец, который грозно направлялся в сторону графа. На вид он был почти того же возраста, что и Торнтон, довольно широкоплечий, но вряд ли такой жилистый. На нём была пепельно-серая, выстиранная чуть ли не до дыр рубаха из грубой ткани, небрежно заправленная в штаны и подпоясанная тёмным ремнём. У него была смуглая от солнца кожа — видимо, простой рабочий, который продавал свои самые ценные сбережения, чтобы покинуть графство и податься восвояси. Элайджа молчал. Пальцы в кулаках сжимались всё сильнее, но Элизабет вовремя подошла. Она положила свою прелестную бледную руку на плечо Торнтона, от чего дамы возле охнули: неужели этот конфликт из-за дамы, чьё лицо скрыто под вуалью? Девушка мысленно попросила Торнтона перестать, задуматься, надеясь на его благоразумие. Он попытался дёрнуться вперёд, но рука на его плече вновь сжалась — не сейчас. — Мы не ответим вам на этот вопрос, граф. Прошу, не приближайтесь к моей жене и оставьте нас. — Раздался ровный голос незнакомца, который чувствовал себя вполне уверенно, несмотря на ситуацию. Он говорил спокойно, хотя всё равно в воздухе зависло некое напряжение меж этими двумя. Торнтон молчал. Ему хватило лишь одного мгновения, чтобы направиться в другую сторону, когда люди перед ним разошлись, дав возможность мужчине выйти из душного круга. Он не натворил глупостей! — Прошу простить, я… — начало было Элизабет, но подобрав платье она кинулась за уходящим графом, который несся в сторону своего особняка, подобно выпущенной стреле или пуле, всё так же молниеносно и бесповоротно. Две дамочки, что всё это время охали и ахали, направились дальше, начав вести интересную для них беседу. Они шли неспешно, обычно обсуждая всех и всё, что видят, но сегодня их умы были заняты лишь одной темой, будоражащей сознание. — Неслыханно. Мало того, что он накинулся на несчастную, — почтенная дама лет сорока кивнула в сторону матери и ребёнка, — так ещё чуть и не начал драку. Благо, Август парень умный и хороший, он бы не дал свою жену в обиду, а уж тем более, не стал бы марать руки, чтобы потом иметь проблемы. Я всегда любила в нём благоразумие. — У Торнтона новая любовница? — отозвалась бледная, словно смерть женщина, которая теребила в руках ленту своей шляпки. — Эта явно из наших, вы слышали её говор? А речь? — Да, эта девица сопровождала его всю дорогу. Да и туалетная вода у неё, вон, не из дешёвых. Ткань так и переливается на солнце. Странно, не припоминаю незамужних девушек, у которых были бы наряды, подобно этому. Да и обычно они одеваются поскромнее что ли? — Вы только посмотрите! Наверняка эта дама замужняя! — встрепенулась вторая. — У неё прелестные серьги в ушах, точно подарок мужа. Такие драгоценности обычно не надевают просто так. — Она перешла на шёпот. — Точно хочет показать свой статус. — Вы думаете, что это?.. — Да, моя дорогая! — Нет, вы что, это уже какие-то бредни. Тем более, вспомните о миссис Карлайл. Это точно она! Вернулась недавно с мужем с вод, точно она! Вы меня не переспорите. Тем более, она любит наведываться к почтенному графу, вы же сами видели. — Тогда я остаюсь при мнение, что граф уже совсем страх потерял, раз думает, что за его огромные владения, внушительных размеров особняк и богатство, он может устраивать дебош в общественных местах и, прости, Господи, гулять тут с замужними? Неслыханно!

***

Элизабет была особой впечатлительной, особенно в последнее время. Она сидела в этой тёмной комнате вновь, но теперь уже молчала, боясь заговорить. Напротив неё сидел Элайджа, который расстегнул первые пуговицы своей рубашки, снял пиджак и смотрел куда-то в сторону, попивая виски. Он был не столько напуганным, сколько сметённым и задумчивым, хотя такое состояние ему не присуще. Обычно Торнтон спокоен и грациозен в некотором роде, словно хищник. — Это были те серьги. Её серьги. Я подарил их ей за месяц до… Всего этого. — Он опять взъерошил волосы и поджал губы. Его поведение было ярким примером того, как может сломаться человек, пытаясь держать оборону и непробиваемый вид, когда на душе постоянно гадко и от боли хочется лезть на стены, сдирая пальцы в кровь. Пообщавшись с ним, Элизабет поняла, что он как никто другой знает, какого это — носить маски каждый день. Она не была глупой или слепой, отнюдь не была. Она прекрасно умела чувствовать, когда людям одиноко и больно, она всегда спешила им помогать. Но больше всего она знала и была уверена, что Торнтон любил Кэролайн. Он просто не умел выражать свои чувства общепринятым способом, он не умел завоёвывать внимание женщин типично, поэтому вышло так, как вышло. Он любил её и дрожал, боясь потерять. Он хотел удержать её рядом с помощью дорогих безделушек, быть может, так бы она почувствовала то же, что и он?.. Такую любовь обычно называют собственнический, когда ты просто не можешь делить своего любимого человека с другими и уж тем более с тем, кто попытался украсть её сердце, но по-настоящему это сделал только Элайджа, как бы она не противились. Сердцу не прикажешь. — Вы никак не можете признаться самому себе, что любите её. — Мужчина с неким недоумением посмотрел в её сторону, а после и вовсе обратил всё своё внимание на Элизабет. — Вы пытаетесь сделать больно другим так же, как и тогда сделали они вам. Например, через меня вы попытались отомстить Максимилиану. — Миссис Уэйнрайт… — Вам без неё грустно и настолько одиноко, что вы эту пустоту пытаетесь заполнить другими женщинами, но единственной навсегда будет Кэролайн, ведь так? — хотел уже Торнтон что-то сказать в ответ, как девушка продолжила. — И вы боитесь одиночества, но и боитесь опять кого-то полюбить, так как можете потерять. — Элизабет, глупо судить о человеке, когда… — он пытался говорить ровно, но его голос дрожал. — Элайджа, вы её любите. С каждым днём вы живёте дальше, но не осознаёте — вас держит этот груз, ваше прошлое. Тогда вы просто не успели сказать ей эти заветные слова, быть может, она бы выжила, случилось всё так, как хотелось бы. Но даже сейчас, чтобы не обижать её память, постарайтесь принять это и не бегать от очевидного. — Послышался громкий выдох. Мужчина молчал. Спустя некоторое время он продолжил: — Что вы хотите от меня? М? Что вы от меня хотите? Признания? — он вскочил с места, направляясь в сторону Элизабет. — Я её любил! О, я её так любил, что за одно неверное движение хотел свернуть ей шею, но не мог, ведь потом я целовал дорожки слёз на её щеках, её прелестные пальцы, которыми она зарывалась в мои волосы и которыми прикасалась к Августу! — он продолжал ходить по комнате, а после почесал затылок. — Мы ведь видели этого ублюдка на рынке! Это был он! — Граф, прошу, перестаньте горячиться. Это отнюдь не хорошо. — Знаете, миссис Уэйнрайт, вы можете так легко судить обо мне, да каждый из вас может, только вы никогда не поймёте то, насколько мне было больно. Я уже и не знаю, на что я готов ради того, чтобы она просто вернулась в этот дом и я мог ещё раз на неё взглянуть. — Торнтон горько усмехнулся. — Все думают, что я такой бездушный, что я такой великий и ужасный, что я не способен любить, только вот никто не знает, как это, когда единым желанием по утрам бывает не проснуться. — Элайджа, не говорите так. — Элизабет пыталась подобрать нужные слова, но не могла. — Она была ещё той паршивкой и хитрой донельзя, но я любил её любой, видимо, это мой рок — любить безвозмездно и терять. Даже когда она прибегала ко мне ночью, всё возбуждённая, даже когда я видел её у Уэйнрайтов — я всегда любил её. И буду любить. — Он отвернулся, и девушка хотела было его обнять, но осталась непоколебимой. — Если бы я мог всё обернуть по-другому, если бы я только мог. — Он помолчал, а после продолжил, — никто не поймёт насколько больно жить в неведении, когда мне даже не показали её тело, чтобы я мог лично проститься и сказать ей всё то, что так давно хотел… — Постойте, вы не видели её… — Труп? Нет, не видел. Единственный, кто появлялся на опознании был её отец. Больше никого не пускали.