Блумфилд-Холл

Июнь, 18** Дневник, ты себе даже и представить не сможешь, как я испуганна и запуталась. Мне кажется, что весь мир вокруг меня настроен против, никому я не нужна и никто не в силах мне помочь. Я хожу к Торнтону каждый вечер. Каждый шаг по тропинке, по остывшей земле всё больше меня рушит. Я устала врать Августу, брату и всем вокруг, что всё хорошо. Может быть, я боюсь? Торнтон говорит, что я никогда бы, будучи в здравом уме, по своей натуре не брошу тёплый особняк. Может поэтому я забываюсь в его объятиях снова и снова, позволяю делать со мной все эти немыслимые вещи, при воспоминании о которых у меня начинают гореть щёки?.. Я стала избегать Августа ссылаясь на то, что Элайджа может что-то заподозрить. С каждым днём я ловлю себя на мысли, что по своей воле иду в другой особняк и ничего не могу с этим поделать… Неужели Кэролайн была на такое способна? Мысли роились в голове Элизабет и она просто молчала, до боли закусив губу. Получается, Элайджа был полностью прав, когда говорил об этой девушке? Получается, он не принуждал её?.. Вскоре мне настолько стали приятны его прикосновения, что по телу лишь от одного взгляда пробегали мурашки, и я захлёбывалась его теплом и его запахом. Мне было душно, нетерпимо душно, и я теряла себя в нём. Рядом с Элайджей было хорошо… Я чувствовала себя в полной безопасности, когда лежала рядом и слушала биение его сердца, пока он перебирал мои волосы, накручивая их на пальцы. С Августом всё было иначе: наши чувства были взрывом, фейерверком, и каждый день был приключением и опасностью, где постоянно нужно было жертвовать своими принципами. Это не мешало мне утром быть с ним, а по ночам топить грусть в объятиях будущего мужа. Мне было противно от самой себя. Противно настолько, насколько это было вообще возможно. Я старалась быть нежной, покладистой, но я стала ненавидеть себя, своё тело, свой нрав за то, что вокруг меня есть два мужчины, к которым я что-то испытываю. Элизабет дышала глубоко, пытаясь успокоиться. Кэролайн, которая не терпела Торнтона, теперь начинала что-то к нему испытывать? Немыслимо! Бедный Август! Почему Кэролайн держала его в неведении, врала в глаза каждый раз, если можно было бы просто отпустить?! Он был прав. В каждом слове, в каждом деле, он был чертовски прав! Он был прав настолько, насколько вообще мог быть прав человек. Из любви и комфорта я выбрала бы комфорт, а не бессмысленные скитания по свету с целью найти буханку хлеба. Страсть вспыхивает слишком быстро, сжигает на своём пути всё, как сено пожар, но ведь тухнет она ещё быстрее… Я не могла объяснить это странное волнение рядом с Элайджей. Я не могла дать ни одного объяснения, мне лишь хотелось, чтобы он целовал меня и прижимал всё сильнее и сильнее, чтобы эти назойливые мысли не мешали. Пожалуй, я стала наслаждаться таким способом жизни… Он дарил мне подарки, половину из которых я прятала от отца, так как они были слишком дорогими. Серьги, золотой гребень с цветами, зеркальце с россыпью маленьких камушков — я любила проводить кончиками пальцев по ним и глупо улыбалась. На днях он подарил мне очень красивые серьги в форме капелек с каким-то драгоценным камнем, которые так забавно блестели на солнце. И мне всё меньше становилось противно от своего положения, так как в обществе меня бы давно прозвали куртизанкой. Элизабет знала, что не смогла бы так. Она была бы слишком слабой, чтобы манипулировать чувствами мужчин, она не была столь находчивой в романтическом плане. Если она любила, то отдавала себя полностью, любовь была ей счастьем, а не средством достижения какой-то цели. Элизабет любила по-настоящему, без лишней оглядки. Она могла быть кокетливой, когда этого требовалось, но это не был смысл её жизни. Она бы смогла дарить любовь, не получая ничего взамен, поэтому в этой голове не укладывалось всё женское коварство Кэролайн. Да, она стала куртизанкой. Давала пользоваться своим телом, чтобы позже ей давали то, чего уже хочет она. Элизабет пыталась поставить себя на её место, но не нашла ни одного хорошего аргумента — Кэролайн повела себя паршиво.

***

В утро пятницы миссис Уэйнрайт проснулась рано. Она встала у окна и принялась наблюдать за лучами солнца, которые появлялись из-за горизонта. Было что-то в рассвете романтическое. Что-то мифическое, таинственное, необычное в том, как небо лишь за пару минут наливалось разными цветами. Утром небо могло быть в холодных цветах, когда туман закрывает солнечные лучи, и тучи окрашиваются в оттенки серого или голубого. Бывало, особенно летом, что рассвет был ярким, таким, что слепило взгляд. Красно-розовая волна пожирала остатки ночи, а фиолетовые облака всё так же мирно плыли по небу. Целую ночь Элизабет спала плохо. Она пыталась понять и принять, что Кэролайн такая, но каким же сожалением раньше она проникалась к умершей, как же рьяно защищала её перед Торнтоном, а сейчас… Сейчас она поняла, насколько сильно и ужасно ошибалась, насколько сильно была наивной. Утром она зашла к Максимилиану, которому уже не терпелось встать с кровати. Она поправила подушки, под его недовольное бурчание, а после из комнаты послышался их счастливый смех. Элизабет нравилось это чувство в груди, когда её мужу было хорошо. Казалось, что если смеётся он, то все беды и кошмары, которые настигали ночью бедную девушку, отступали. Только вот ложась в постель к мистеру Уэйнрайту, Элизабет всё чаще ловила себя на мысли, что она становится похожа на Кэролайн. Она врёт мужу, общается с Торнтоном взамен на информацию… От таких мыслей становилось дурно, но она в своей голове обещала и Максимилиану, и себе, что вскоре это всё закончится, и они будут опять счастливы. Энн, заплетая её волосы, сообщила, что мисс Локвуд приедет к обеду, чтобы сообщить Максмилиану планы. Элизабет уже смирилась с тем, что Камилла помогает вести дела, ведь девушка, как бы это не было прискорбно, не блистала в этом плане. Энн подала миссис Уэйнрайт шляпку, а после девушка повернулась к зеркалу и остановилась, застыв. Нет, уже не было следа от той строптивой девчонки, которую тётя насильно выдала замуж. В зеркале она видела влюблённую, но всё же несчастную и запутавшуюся девушку, которая пыталась найти ключик к этому кладезю тайн, который прятали уже слишком долго. В зеркале на неё смотрела настоящая хозяйка родового поместья, которую уже очень скоро начнут уважать.

***

— И всё же, миссис Уэйнрайт, вы поменяли своё отношение к Кэролайн? — Торнтон поправил поля своей шляпы, пока они шли по людному рынку меж разных товаров, которыми пестрил рынок. — Вы её так защищали, а сейчас молчите, будто бы ничего и не произошло. — Мистер Торнтон, я понимаю ваше негодования, но всё равно считаю такой поступок со стороны джентльмена низким! — А быть шлюхой это не низко? — Элизабет встрепенулась от подобного выражения, а какая-то почтенная старая дама обернулась, недовольно глядя на мужчину. Он лишь потянул бедную девушку за локоть за собой, расталкивая толпу детишек. — Во-первых, не кричите так, я вас прошу. Огромной ошибкой было придти сюда, ведь непонятно, какие слухи могут распустить люди в этой округе. — Элизабет уже была готова рыдать от своей сказочной глупости. — Я вас прошу. У всех в нашем графстве разные заботы. Вы собрали волосы, спрятали своё прекрасное личико под вуалью — всё, все будут видеть Торнтона рядом с какой-то молодой девушкой и не обратят на это внимания, ведь в последнее время их рядом было слишком много. — Всё, я не хочу слушать о ваших любовных похождениях! Лучше объясните мне то, как Август ничего не заподозрил, когда его любимая уходит ночью. Он же должен был слышать. — Девушка попыталась перевести тему в более нейтральное русло. — Мистер Уэйнрайт-старший решил достроить более дальнее помещение для слуг, отдельный домик для конюха и садовников, чтобы они не путались под ногами. Поэтому Август просто не мог услышать того, как его прекрасная возлюбленная бегает ко мне по ночам. — Торнтон пожал плечами, в очередной раз поблагодарив старшего Уэйнрайта за такую умную мысль. — Но как вам было не стыдно посягать на их отношения? — А кто вам вообще сказал, дорогая миссис Уэйнрайт, что… — не успел мужчина договорить, как он застыл, будто вкопанный перед одним местом, куда почти никто из прохожих не подходил. Тут сидела бедная девушка с младенцем на руках, который был закутан в грязную простынь. Он мирно сопел на руках своей матери, пока на неком стеллаже были разложены разные книги и журналы, прямиком из Лондона, но главным украшением всего лотка были серёжки в форме капелек, которые так красиво переливались от попадания солнечных лучей на них…