Блумфилд-Холл

Июль 18** Вся моя жизнь уже искусно приелась. Мне было скучно сидеть дома, а оказавшись в поместье Торнтона, я поддавалась животной страсти, сходу скидывала с себя одежду и туфельки, платье лишь падало на пол, и я, словно безумная, целовала его губы, пока Элайджа в спешке расшнуровывал мой тугой корсет. Я стала более раздражительной и, когда обычно встречала Августа, то не упускала возможности успокоиться в его объятиях, хотя в душе я кляла его за простоту, за бедность. Он уже не казался мне идеальным, невероятно красивым, как думалось мне раньше. Меня больше не привлекали его сильные руки, смуглая кожа — его улыбка на все невзгоды раздражала, а об авантюризме и вообще молчу. Другое дело Элайджа. Мне кажется, что это какой-то сладкий сон, я не могу проснуться. В одно мгновение я смеюсь, сидя на его коленях, в другое время плачу. Порой лежу в постели и думаю о том, что меня ждёт, а потом этот дух непосредственности заставляет меня забыть обо всём, что меня тревожит. Раньше я опасалась, что из-за каждого угла за мной кто-то следит, но с каждым разом за моей спиной вырастают крылья, и я, не чая себя, вновь бегу по известной тропе. В саду было холодно. Элизабет вышла подышать воздухом, ведь эта резкая перемена погоды в последнее время действует на неё столь пагубно, да так, что головокружение и головные боли просто преследуют её на каждом шагу. Она видела, что дневник несчастной заканчивается, повествование жизни покойницы близится к финалу, и на мгновения становилось крайне страшно. Дул холодный ветер. Мистер Батлер сказал, что это явный ветер перемен — ветер, что несёт что-то неизведанное. И больше всего девушка боялась узнать развязку этой истории. Она взглянула на холмы, которые открывались перед её взором. Небо серело, тучи сгущались — это были явные предвестники бури. Ветер нещадно трепал страницы дневника, но Элизабет этого не заметила. У неё было очень похожее состояние, что и у Кэролайн: она никогда не страдала резкой переменой настроения, но эти приступы меланхолии порядком надоедали. Она списывала всё это на приближающуюся зиму. …Я всегда спрашивала Торнтона о том, любит ли он меня, но прежде огромным удовольствием для меня было сказать, что я ему не особо нужна, что я слишком проста для него, что он просто боится меня бросить. После такого я с упоением слушала его оправдания и увлекала в очередной поцелуй. Август что-то подозревал. Он видел, как я меняюсь, как охладеваю к нему, как теряет смысл всё наше общение. Здесь я вечно слушала о том, что я его сокровище, что такую ценность он ни за что не потеряет, что нам не грозит никакая бедность, а я пыталась делать вид, что эти глупые мальчишеские мечты мне так интересны, а пока он не видел, зевала. Я уставала рядом с ним, и мне уже осточертели глупые байки о счастливом будущем, которых близко быть и не может. Отец жаловался на мою расточительность. Регулярно я ездила за тканями, потом к швее, чтобы она сшила одежду по самым последним тенденциям моды. Потом подбирала перчатки, рассказывала о том, какие шляпки должны получиться. Я не могла забыть про пеньюары, которые нравились графу. Он говорил, что я похожа на ангела, когда стою, и все прелести отражаются в отблеске свечей. Так же в шкафу у меня неизменно покоились несколько пар туфелек: одни для прогулок, одни для баллов, одни официальные, а одни те, которые любит снимать Элайджа с моих ног, оставляя на них невесомые поцелуи, поднимаясь всё выше и… Мне хотелось быть красивой для него. Мне хотелось знать и чувствовать, что я у него единственная, что только на меня он смотрит так, что только ко мне он прикасается так, что только мне шепчет на ухо комплименты. Я хотела быть у него первой и единственной, а скорая помолвка только приближала меня к цели. Элизабет на секунду закрыла дневник и мысль о том, чтобы сжечь его и забыть обо всём пульсировала в висках пуще прежнего. Кэролайн, ранее нетронутый и бедный ребёнок, погрязла во лжи. Или, быть может, миссис Уэйнрайт сама создала этот портрет страдалицы, вечно упуская пикантные факты и пытаясь скрыть плохие черты покойницы, оправдать её?.. Кэролайн превращалась в избалованную и капризную девушку, которая игралась с чувствами любящих её мужчин, будто бы это какие-то куклы — выбросишь их и не будет обидно. Элизабет не скрывала, что тоже любила хорошо выглядеть, но это отнюдь не доходило до фанатизма и зацикленности на самой себе, как на основе всея человечества. Сейчас ей стало жаль Торнтона настолько, что по щекам покатились непрошенные слёзы. Он, как и всё земное и живое существо, хотел быть любимым. Он просто хотел ощутить счастье, а в итоге оно выскользнуло из рук, бросив его одного. Но стоило ли платить такую цену ради девушки, что не воспринимала всё серьёзно и пропускала все события через себя, излишне драматизируя? Да, влюблённые люди слепы. Они идут на поводу у своих инстинктов, внушают себе, что нет ничего идеальнее любимого, поднимаются на крыльях любви крайне быстро, а потом, в большинстве своём, с оглушительным треском им эти крылья ломают, а надежды и ожидания превращаются в прах. …Я спросила у него, любит ли он меня? Август усмехнулся, притягивая меня к себе, а я отбросила его руки, вызвав таким своим поступком крайнее недоумение. Он пошутил про то, что я не в духе, хотя мне было не до смеха. Ночью я приняла очень важное решение, ведь чувствую, что во мне что-то переменилось. Август подумал, что я выросла морально, что я повзрослела и перешла на новый этап. Я усмехнулась его недалёкости: даже тут он не мог просто закрыть свой рот и помолчать пять минут. Раньше я не замечала, что он любит поболтать, а потом пронеслась мысль о том, какой же я была идиоткой, раз смогла полюбить это ничтожество, которое улыбалось мне этой улыбкой детскою, что хотелось её стереть. «Если ты меня любишь, то поймёшь», — ответила я, а он с удивлением взглянул в мою сторону. Я выдохнула, опустив руки и произнесла два заветных слова, от которых внутри всё трепетало: «Я беременна». Он уронил садовый прибор, которые его попросили переложить и громко выдохнул, будто бы боясь сделать лишнее движение. Трус. Каков трус. Но мне стало его жаль, жаль его чувства и поэтому я, со всей душевной мягкостью, на которую была способна, начала рассказывать о своём будущем ребёнке. Август улыбался моим мыслям, а потом сказал, что деньги уже есть, и мы вместе с нашим малышом можем бежать. Я ухмыльнулась, ведь родить своего первенца в лачуге не было мечтою всей жизни. «Август, это не наш с тобой ребёнок». Он застыл на мгновение и я видела, как он опирается о стену и всё ожидает от меня ответа. Я начала свой рассказ о том, как я его люблю и жалею о содеянном, что Торнтон меня соблазнил и совратил, что я бы никогда сама не смогла бы совершить такое. Я упала ему в колени и истошно зарыдала, обнимая его ноги, хотя на деле мне не было жаль. Я призналась, что полюбила Торнтона, что это его дитя, что я остаюсь тут, чтобы растить его, что я больше не люблю Августа той детской любовью, и я ничего не испытываю. Я молила его о том, чтобы он простил меня, проявил своё внеземное великодушие и отпустил меня и Торнтона, дав нам жить спокойно. Сначала Август молчал, и я чувствовала, как он напряжён, а потом злость закипела настолько, что он грубо и резко поднял меня заплаканную — и за считанные секунды я оказалась глаза в глаза с ним. Он дёржал меня за волосы, и мне вдруг стало больно, от чего я невольно вскрикнула. Август сказал мне роковые слова, которые я запомнила и перескажу тебе, Дневник: «Кэролайн, и это правда ты? Как моя милая Кэролайн могла сотворить такое со мной, а? Ведь дело не в нас явно, а дело в деньгах. Ты продалась и раздвинула ноги перед Торнтоном за его состояние. Но ведь раньше ты не нуждалась в этом! Ты клялась в любви, Кэролайн, а сейчас ты беременна от другого и ходишь с деловым видом, будто бы совершила подвиг. Так вот, знай, что мне жаль, что я не оправдал твоих надежд. Может, это и к лучшему, что рядом со мной не будет тебя». Тогда меня впервые и крупно втоптали в грязь. Беременна. Кэролайн говорила об этом просто, явно не испытывая огромных чувств к ребенку. Почти две страницы занимали её чувства, её переживания и её душевные конфликты, так что новость о ребенке просто меркла на этом фоне. Элизабет стало жаль Августа. Она видела его один раз, но не могла сказать, что он несерьёзен или некрасив: он защищал свою женщину с отвагой и явно был недурен собой. Просто любовь Кэролайн была помешательством, похотью, чем-то таким исковерканным, ненормальным, что строки просто плыли перед глазами и было противно вникать. Но манящая сила тайны тянула за собой, в этот омут, ведь если ты окунулся лишь пару раз, последний раз придётся окунуться полностью. …"Кэролайн Уэйнрайт, Я не знаю, зачем я сажусь за это письмо, зачем вообще начинаю излагать свои мысли на бумаге, но твои слова меня просто не опускают. Прошу меня простить за грубость и неприемлемое поведение к женщине в этом интересным положении, ведь совесть меня уже просто замучала, и я не хочу, чтобы ты держал на меня зла. Я никогда не забуду наши жаркие ночи, твои любовные клятвы, ведь Кэролайн, тебя одну я любил с такой нежностью и душевным трепетом, что дай тебе Всевышним быть любимой точно так же другим. Я верю в закономерности судьбы, верю в злой рок и хочу сказать, что все это к лучшему, и я отпускаю тебя без злости туда, куда тебе хотелось: в яркую и красочную жизнь, которая сейчас тебе кажется лучшей. Я был ослеплен любовью к тебе настолько, что отрицал твои походы на сторону, хотя я чувствовал, что ты мне изменяешь. Пускай мы и не были связаны более формальными узами, но я хочу закончить письмо на счастливой ноте. Я обещаю, что попытаюсь тебя забыть и незамедлительно уеду на те деньги, которые копил. Но я буду помнить твой запах, твои руки и твое оживлённое лицо как то, чего надо опасаться, ведь нет коварнее и хитрее существ, чем женщины. Не беспокойся за меня, хотя я знаю точно, ты не будешь. Я не пропаду, и жизнь на малые средства воспитает во мне человека. Я арендую домик и буду тосковать по тому, чего не произошло. Когда утром тебе принесут это письмо, то меня уже и близко тут не будет. Надеюсь, ты не надоешь Торнтону и будешь счастлива, ведь этого ты хотела?

Ранее любимый тобой, Август

Ох, это письмо! Это письмо было наполнено болью, страданием, было наполнено сожалением. Аккуратный клочок бумаги был свёрнут и на изгибах уже рвался. Видимо Кэролайн потом не раз перечитывала его. Почерк у Августа был красивый, размашистый, образования, если судить по письму, ему дали должное. Только вот, заслужил ли он такого наплевательского отношения к себе за всё то, чем ему довелось пожертвовать?..