Блумфилд-Холл

Торнтон рядом со мной выглядел счастливым. Я видела его искреннюю улыбку, слышала, с какой нежностью он отзывается обо мне, но меня мучили разные мысли. Настроение менялось по щелчку пальцев, я не могла это контролировать, но с каким упоением я поглаживала свой живот, мечтала об этом ребёнке, который раз и навсегда сделает меня счастливой. Внебрачные дети стали бы позором, поэтому единственной вещью, что приносила спокойствие было то, что мой живот не будет особо выделяться и я смогу умело его скрыть корсетом, хотя Торнтон категорически против этого. Я ездила к швее, чтобы подправить мелочи, но мне казалось, что эта женщина уже о чём-то начала догадываться. Я приказала расшить рукава, сделав на них акцент и надлежащим образом украсить фату, чтобы она подходила под мои свадебные украшения. Элизабет думала о том, что было бы, если бы она вышла замуж по любви? Пускай эти мысли и навеяли различные романы, но как бы она готовилась к своему маленькому торжеству? Как бы она гуляла с другим человеком за руку в саду, как бы ездила на примерки, как бы думала над ремонтом в новом поместье. Но судьба научила её быть благодарной. Она была счастлива оказаться в этом месте и в это время, когда её со всех сторон окружают заботой и неподдельным теплом. Когда миссис Вудхауз радуется каждой несущественной для многих вещичке, которую скажет или сделает Элизабет. Как вообще радуются слуги, когда старые платья, которые больше не под стать хозяйке поместья перешли в их руки. Быть может, ради таких моментов стоит жить? Но Элизабет винила себя за одну глупость — за этот «ящик Пандоры», который был связан с кончиной Кэролайн. Если бы не её любопытство, то ей бы не пришлось врать всем вокруг, не пришлось бы распутывать этот хитромудрый клубок. В некоторой степени она бы и жила скучно, но не волновалась бы не только о своей репутации в случае чего, но и о репутации Максимилиана. …Дневник! Боже мой, я никогда ещё не чувствовала себя такой униженной, меня ещё никогда не удручали так! Дневник, отец узнал про Августа! Он пришёл, сел у него в кабинете и рассказал ему всё в мельчайших подробностях, со словами: «Я был первым мужчиной вашей дочери». Мой отец думал, что убьёт Августа на месте, но с ним ничего не случилось, ведь самой большой новостью стала новость о моей беременности. Весь день я порхала по дому, подобно бабочке, радовалась приезду Артура, хотя в глубине души он вселял в меня страх… Но всё моё счастье улетучилось, когда в холл вошёл отец, дико вопя: «Где Кэролайн?!» Он выгнал миссис Вудхауз, накричал на служанок, грозно направился в сторону мсье Анатоля и мистера Батлера. Они оказались на улице и наверняка бы услышали то, что происходило внутри дома. Артур лишь присел в кресло, сохраняя ледяное спокойствие. Он никогда не слыл человеком вспыльчивым, что очень ценилось меж нами. Отец покраснел от злости, он кое-как успевал переводить дыхание, небрежно смахивал пот с лица платком, который расшила ещё моя мама. Глаза его горели, словно неконтролируемый пожар. Сначала отец сказал, что обо всём осведомлён и знает о моём поведении, а после он бросался на меня, подобно зверь, благо его держал Максимилиан, внезапно освободившийся от дел. «А я и не знал, что моя дочь ведёт себя, как трактирная шлюха», — выплюнул он напоследок и сейчас, после всего этого, я прекрасно для себя поняла, что он прав. Но я была честна с собой всегда и не хочу изменять этому принципу сейчас — нынешнее положение дел меня вполне устраивало, как и любовь к Торнтону. Август рассказал всё так, будто бы я принудила Элайджу к соитию, будто бы я первая пришла к нему и хотела подобным образом скомпрометировать его. На следующий день отец отправился к Элайдже, а я оставалась лежать в постели. Мне снилось удивлённое выражение лица Максимилиана, в глазах которого читался немой вопрос. Мне снилась презренная усмешка Артура, и он был прав в том, что из меня ничего толкового не выросло. Служанки относились ко мне с трепетом и я была рада, что они молча выполняли свою работу, не задавая мне лишних и глупых вопросов. Я не терпела унижений, не любила, когда ко мне относятся с претензией. Элизабет на одну секунду захлопнула дневник. Значит, мистер Уэйнрайт-старший узнал о положении дел и отправился к Торнтону… Почему же тогда Элайджа не рассказал ей об этом? Странно было то, что даже Август решился на подобное, хотя и его можно понять: любой аргумент был бы не особо весомым в этой щепетильной ситуации. Она представляла гнев Уэйнрайта старшего. Увидев его в первый раз, Элизабет почувствовала некое беспокойство, ведь этот грозный и седовласый мужчина не внушал спокойствия. Он смотрел на вещи с тенью призрения, все внешние раздражители не вызывали у него ни капли человеческих эмоций — в этом плане он был жуткий педант. Знаете, дорогой читатель, Уэйнрайт-старший не отличался особой щедростью душевной, быть может, он любил детей своей необычной любовью, но невестку, какое бы хорошее впечатление она не попыталась на него произвести, мужчина держал на расстоянии вытянутой руки. Женщина в его понимании должна быть кроткой, покладистой, должна родить ребенка и до конца своей жизни заниматься им. По его мнению те, кем позволялось слишком многое и те, которых не наказывали за проступки, были излишне балованны и необузданны, что было для женщины высшим недостатком! Он часто интересовался у Максимилиана о его планах на будущее, настаивал на внуках и желал поскорее их увидеть. О мятежниках Уэйнрайт-старший узнал буквально недавно и уже множество раз порывался приехать, хотя Элизабет не считала это жестом доброй воли — обычная формальность, желание показать, что он хороший отец, хотя на деле в душном экипаже мужчина причитал бы о несобранности люда вокруг. Меня заперли в комнате и велели никого не пускать, кроме отца. Максимилиан порывался придти, но его отослали куда подальше. Сейчас я сижу за столом и плачу, впервые за многое время, ведь чувствую себя так паршиво! Мой ребёнок ведь слышал все эти гневные речи, и, признаться честно, сейчас я уже глубоко сомневаюсь в том, что его примут в моей семье, что я его уже хочу… Я понимаю, что не должна мыслить так, как мыслю сейчас, но мне не хочется, чтобы плод моей любви и страсти чувствовал себя брошенным. А что если я умру? Что если я не выдержу роды? Заберёт ли наше дитя Торнтон и будет ли опекать его? Быть может, отец оставит его в Блумфилд-Холле и будет воспитывать так же, как и нас — строго, по порядку?.. Элизабет в некоторой степени понимала, к чему клонит Кэролайн, но каким бы плохим не был Уэйнрайт-старший, как бы он не относился к дочери, все равно он любил своих детей и наверняка был прекрасным отцом, ведь муж почитал его и всегда отзывался хорошо. Она с неким трепетом переворачивала страницы, а потом не поняла, почему перед глазами всё плыло и качалось. Она мелко задрожала, схватившись за голову и зажмурив глаза — паника всё накатывала и накатывала, и страх за себя был единственным переживанием. Девушка сидела так, упёршись локтями в колени некоторое время, пока перед глазами всё вновь стало на свои места. «Я обязательно позову доктора, я обязательно позову доктора», — она пыталась справиться с нервами, ведь такое состояние излишне напрягало молодую девушку. …Отец пришёл поздно вечером. Я отвернулась, поджала ноги под себя и смотрела в окно, на утекающее солнце, которое сменила луна. Я услышала звук открывающегося ключа, услышала шаги и напряглась — жди беды. Я повернулась в его сторону, когда меня позвали по имени. Отец был уставшим, он расстегнул первые пуговицы своей рубашки и жилета. Он сидел на стуле, рядом со мной и смотрел на меня с неким… Сочувствием? «Что же ты натворила, девочка?» — он задал мне этот вопрос и я напряглась, ведь понимала, к чему он клонит. — «Ты ведь могла бы иметь счастливое будущее, могла бы иметь семью, а в конечном итоге ты превратилась в вавилонскую блудницу. Ты сама всё испортила, моя маленькая и глупая Кэролайн». Я спросила, пришёл ли он в мою комнату с нравоучениями, но он проигнорировал мой вопрос. Слова отца действовали на меня, словно укол совести, и я приняла его позицию, хотя и понимала, что он чертовски прав и видит меня насквозь, как бы я не скрывала свои эмоции и как бы не пряталась за щитом из мыслей о собственной правоте. «Я готов пойти тебе навстречу. Согласна ли ты сделать точно так же?» Я приняла сидячее положение и положила руку на живот, что не скрылось от глаз отца. После недолгих раздумий я слегка кивнула головой в знак согласия, так как не была готова на большее. «Ты опозорила нашу семью, и сперва ты должна осознать, в какое положение ты поставила меня, Артура, и в конце концов, Максимилиана. Кто согласиться на их предложение о браке зная, что сестра наших мальчиков родила вне брака, да ещё и делила ложе с другим мужчиной в тоже время?» — это лишь была малая часть той тирады, но основную суть я передала. Мне было неприятно, я поджала губы и прикусила язык до боли. Меня унижает собственный отец! «Более того, мы не знаем, чей это ребёнок. Сперва я хочу показать тебя врачу, чтобы он посмотрел, правда ли ты беременна или выдумала себе это. Потом, если все сказанное будет медицински подтверждено, я дам тебе время подумать, но рожать в нашем графстве с позором ты не будешь. Ты уедешь, уедешь подальше и мы забудем про это… Недоразумение». «Торнтон отец моего ребенка» — отчеканила я, перебив отца. Он хмыкнул, потирая переносицу, но промолчал. Я сделала руки в кулаки и тяжело задышала, ведь он был неправ! «Ты уедешь к твоей двоюродной бабушке, которая любезно примет тебя. Она знает, как принимать роды и не даст тебя в обиду. Тебе тут уже ничего не светит и я, как честный и праведный отец, забочусь о твоём будущем, хотя и смутно представляю его. Соглашайся — другого выхода нет», — я же ответила, что у меня есть право подумать до завтра, на что отец сказал, что утром меня осмотрит врач, после чего вынесет свой вердикт.