Глава XXVIII
29 января 2019 г., 11:56
Примечания:
Глава уже тут и дело близиться к финалу. Точно ещё не могу сказать, сколько будет частей, но пока радуемся тому, что есть:) Жду ваших отзывов!
Мне не разрешили увидеть Элайджу. Я не увидела его в последние дни перед отъездом, я не поцеловала его, не провела пальцами по светлым волосам — я скучала по нему, сидя на заднем дворе Блумфилд-Холла. Один раз я даже попыталась сбежать, но миссис Вудхауз была непреклонна и спасла меня от отцовского гнева, ничего не сказав ему о моей выходке.
Мысль о ребенке перестала греть мне душу. Я не видела ничего хорошего в том, чтобы родить его далеко от любимого человека, находясь в обществе странной и одинокой старушки, которая любезно решила скрыть меня от позора. Я боялась рожать, я много раз видела беременных и располневших женщин и сейчас понимала, что через пару месяцев я сама стану такой.
Я не знала, как буду управляться с этим ребёнком в полном одиночестве, когда у меня будут только скудные средства на себя, а на малыша явно хватать не будет: уж слишком это затратно. Наймет ли моя родственница няню, так как я не хочу марать руки, или сама будет справляться с ним, или перекинет все на мои плечи?
…Доктор пришёл рано. Мне он сразу не понравился — высокий, худощавый, но довольно сильный в руках, с гладко уложенными назад волосами, он изредка сдвигал свои очки на кончик носа, смотря на меня свысока. Он был немногословен, а если и говорил, то это были такие неудобные вопросы, что при отце мне было стыдно отвечать.
" — Как долго не шли крови?» — он закинул нога на ногу, сложив руки на коленях, а после пристально посмотрел на меня. Я запиналась, отвечая на его вопросы о болевых ощущениях и головокружении, сказала про выделения, а после он выгнал отца и остался со мной один, заставив снять белье и раздвинуть ноги. Злые языки бы сейчас сказали, что мне это не впервой, но как же я боялась…
Дневник, в собственном доме я была пленницей. Меня пускали на улицу только под присмотром, будто бы комнатную собачку, почти не давали общаться с братьями, в особенности с Максимилианом, для которого общение со мной, как счёл отец, было вредом. Завтрак, который я раньше любила, мне осточертел, и я лишь молча ковырялась в тарелке.
У меня забрали книги, забрали почти всё, чем бы я могла отвлечь себя — папа оставил только Библию, в моем распоряжении уже не было Джейн, а миссис Вудхауз, хотелось ей этого или нет, выполняла указания хозяина поместья, хотя я видела, как ей меня жаль, как она хочет что-то сказать да опасается.
«Что сказал доктор?» — я прервала эту странную молчанку, ведь уже не могла терпеть. По взгляду я поняла, что опаски подтвердились.
«Ты решилась? Я дал тебе время до утра, » — отец был жутко пунктуальным, не опаздывал даже на секунду. Я сидела на полу, поджав под себя колени и кляла всё, на чём свет стоит, но больше всего кляла себя за собственную глупость и недалёкость. Мне хотелось плакать, и я заплакала, пытаясь сделать так, чтобы отец стал мягче и его голос не рассекал воздух, подобно кинжалу. Я была в ловушке, я сама вогнала себя в собственную же тюрьму. Глупо было отрицать.
«Что сказал тебе Элайджа?» — он не писал, не пытался передать хоть какую-то весточку. От него была тишина, и если бы Торнтон слыл героем, то я бы удивилась, почему же он не спас меня от заточения.
«Что слова Августа это правда», — я почувствовала такой невидимый удар под дых, что внутри всё спёрло, и мне хотелось хватать ртом воздух. Значит, меня сделали главным козлом отпущения? Злость внутри так закипала, так бурлила, что я готова была сейчас сделать что-то необдуманное и страшное, если бы не отец.
Вместо этого, по моим щекам покатились слёзы. Я ждала, что мой любимый мужчина объяснит и прояснит ситуацию, что ответит за свои слова, действия, ведь с самого начала я не хотела быть с ним. Пожалуй, надо было бежать с Августом еще тогда, чтобы избежать этого огромного камня на сердце из предательства, нежелательного ребенка и призрения окружающих.
Возможно, именно тогда я затаила жуткую обиду на Элайджу… Мне трудно писать об этом, ведь моя любовь ещё совсем свежая, как и рана, которую он мне оставил. Я хочу гневаться на него, хочу до безумия, но не могу. Я представляла себе всё по-другому, совсем по-другому…
«И ты ему веришь?» — я подняла на отца свои полные слез глаза. Он лишь пожал плечами, но остался всё таким же неподвижным. Пожалуй, я запомню его таким: серьёзным, но таким уставшим, с его неизменно надменным взглядом, где изредка скользила нежность, с его безупречным внешним видом, но в глубине души этот праздник жизни уже ему глубоко надоел.
«Ты не ответила на мой вопрос. Кэролайн, надеюсь, что ты примешь правильное решение и подумаешь не только о себе любимой, но и о своих горячо любимых братьях, о которых ты так печёшься. Поверь, ведь если ты уедешь, то так будет лучше всем.»
«Я уже ничего не хочу, отец.» — Я сжимала руки в кулаки до боли в ладонях. Мне хотелось что-то сломать, покалечить себя, но только не чувствовать это давящее чувство собственной безысходности. Вопрос стоял так: или ты оставляешь графство, или без или. И выбрать я должна была первый вариант. «Я согласна уехать. Но я хочу вернуться. Я могу родить ребенка и приехать обратно сама — тогда никто не будет опозорен, тогда все будут счастливы, а двоюродная бабушка вырастит его. Или я уеду в другое графство. Пожалуйста, только не бросай и не забывай меня, ведь какой бы плохой я не была, я не заслужила такого.» — Я так воодушевилась этой идеей, что невольно представляла такое развитие событий и сейчас.
«Нас будет судить Бог, а я не судья, чтобы решать, что ты заслужила. Я рад, что ты готова уехать. Сегодня миссис Вудхауз соберёт вещи, а послезавтра на рассвете ты уедешь. Письма я буду писать тебе сам, чтобы никто не знал о твоём местонахождении. В октябре я постараюсь вырваться и приехать к тебе.» — Он направился к двери, а после обернулся. — «А про ребенка… Про ребенка ты так не говори. Хочешь ты теперь этого или нет, но он твоя кровь и твоя самая главная обязанность теперь. Ты вдоволь уже нажилась для себя, поэтому пора бы и честь знать.»
— Миссис Уэйнрайт, скоро будет буря. Заходите в дом, моя дорогая. Вы такая бледная, хорошо ли себя чувствуете? — миссис Вудхауз накинула на плечи Элизабет ещё одну шаль. — Кто выпустил вас в такой мороз в одной накидке? — и даже не смотря на статус экономки, миссис Вудхауз держалась уверенно, ровно, как какая-то знатная дама, ведь всегда соблюдала манеры, ходила ровно и говорила спокойно, чтобы не произошло.
— Да, всё хорошо, все хорошо… — произнесла девушка, покусывая пересохшие губы. Ей было сложно целый день. — Хотя, лучше я не буду вам врать, — миссис Вудхауз одобрительно кивнула. — Можно вызвать мистера Кейна потом? Мне плохо целую неделю, но сегодня особенно.
— Мой дорогая, так от чего же вы молчите? Надо было бы пораньше вызывать доктора, мало ли что! А то вы молодая, здоровье запускать не надо. Пойдёмте в дом, я сделаю вам теплого чаю, и вы отогреетесь. Буря ожидается, так что садитесь поудобнее, а про врача подумаем завтра, хорошо?
Я ругала себя за глупость. Ругала себя за то, что не разглядела подвох изначально. Ругала себя за напускную уверенность в светлом будущем перед Августом, ругала себя за то, что доверилась Торнтону и не разглядела подвох сразу. Он так просто упустил всё и бросил плыть по течению, но я не заслужила такого отношения к себе! Я не заслужила! В этой тишине одиночества мысли приковали меня к постели, но я встала и направилась к зеркалу, с некой опаской.
В отражении я увидела бледную, испуганную девушку, волосы которой растрепались, сорочка выглядела мешком и никакая потухшая от беременности красота уже не спасала меня — я выглядела ужасно уставшей и подавленной, отчего фигура в зеркале начала меня жутко раздражать. Я, в порыве ярости, подхватила ножницы со стола, которые достала намеренно, ведь думаю о том, как бы тебя спрятать, Дневник. Я хотела кричать, да боялась, что меня услышат. Я занесла ножницы над животом и хотела была уже проткнуть его, как что-то меня остановило. Я была такой слабой, такой глупой и беспомощной, что решила лишить жизни не только себя, но и невинное в грехах родителей дитя… Мне стало противно от себя, я отбросила инструмент в сторону и истошно заплакала, падая от бессилия на колени.
Во всём виновата я и Торнтон. Если бы не его предложение и мое соглашение, я бы сейчас была уже где-то далеко. Если бы не Август, я бы слыла всё той же Кэролайн. Если бы не моя беременность, я бы непременно сбежала отсюда подальше, чтобы покинуть свой дом, который, как оказалось, мне никогда им и не был!
…Вещи собрали быстро. Отец приказал сложить обычные платья, без некой вычурности, ведь мне будет не перед кем красоваться собою, но все же одно тёмно-синее я взяла, ведь никто не знает, как повернется судьба. Драгоценные гребни оставались на туалетном столике, я скидывала старые, но зеркальце, в которое я чаще всего смотрела, пришлось спрятать между юбок, чтобы никто не заметил. Ещё одно напоминание о несчастной любви?..
Я пришла к Максимилиану и всунула ему в руки эту странную заколку, которую почти никогда не носила — она напоминала мне о моей покойной матери, которая сейчас наблюдает за мной и как все, наверняка, презирая и удивляясь, что из меня выросло… Мне было пятнадцать, когда в последний раз она держала её в своих мягких ладонях. Мне было пятнадцать, и я радовалась каждой секундой, а потом почтенная миссис Кэтрин Уэйнрайт ушла из жизни, скоропостижно скончавшись. Она бы хотела, чтобы я отдала её Максимилиану, и я её отдаю в его власть.
Моя мама очень любила меня. Всё самое лучшее она всегда старалась отдавать мне, она всегда хотела сделать из меня благородную даму, чтобы я блистала на раутах получше, чем всякие драгоценные камни. А я не ценила её заботу и сейчас слишком жалею, что самого близкого человека нет рядом, что она не даст совет и что не сохранит от позора.
Брат встретил меня с опаской в глазах, но мне хотелось рассмеяться ему в лицо и сказать что-то колкое. Не смогла. Просто не смогла и сказала о тебе, Дневник. Пожалуй, появилась ещё одна причина тебя спрятать от лишних глаз, а он ведь не учтёт эту деталь после моего исчезновения. По крайней мере, вряд ли моя печальная история сейчас будет хороша для того, чтобы пустить ее по рукам даже тех же близких — все всё быстро забудут, мое имя будет прахом и отдаленным напоминанием. Уехала навсегда и поделом.
Никто не знал, что я собираюсь покинуть графство. Шкаф был пуст, вещи стояли в кладовке на первом этаже. Я трепетно проводила пальцами по подушкам, по постели, вдыхала запах своей комнаты, и все казалось мне в один миг таким близким, но уже далёким. Я трогала золотые вещицы, которые хорошо было бы продать, но для этого я взяла серёжки в форме капелек, кольцо и подвеску, чтобы в случае чего выручить из них неплохие деньги.
Переспав одну ночь я думала о графе. Каждую секунду, когда мимо проносились экипажи разного цвета и стиля, когда только были слышны звуки лошадей — я бежала к окну и лелеяла надежду, что он придет за мной и покажет всем. Но он не пришёл. И я не злилась. Все изначально было обречено на феерический провал — моя первая влюбленность, моя первая страсть, моё счастье?..
Статный мужчина, который был похож на него, проскакал рядом и остановился на половине пути, обернувшись в мою сторону. Это был он! Я прильнула к окну, прижалась всем своим еством и приложила руку к поверхности. Сердцем мне было велено его встретить на своём пути.
Он моя отрада и моя боль. Он моя радость и моё горе. Он мой свет и темнота, которая ложится пеленой на моё будущее. Быть может, расстояние между нами сгладит все углы и я почувствую себя… Свободной? Нет, к чему тогда такая свобода, если я буду смертельно одинока?
Но я не смогу его забыть, даже если и сильно захочу. Рядом со мной всю оставшуюся жизнь будет его копия, живое напоминание моей любви к нему, которая была обречена на провал. Я буду смотреть, как наш ребёнок растет, как в детских чертах все отчётливее проявится облик Элайджы и обычно смотря на это дитя я буду плакать то ли от счастья, то ли от горьких воспоминаний.
Да, это точно был он! Сидящего на коне графа я бы узнала из всех, ведь никто не смотрелся так гармонично и величественно в седле. И он знал об этом сам. Наши взгляды встретились и я лишь смогла прошептать: «Прощай», после чего задвинула шторы и отошла, нервно прикусив губу.
Больше я его не увижу. Быть может, мы встретимся во снах, я улавлю, что это он, хоть и чётко не увижу лицо Элайджы. Быть может, через много лет мы случайно пересечёмся, он будет женат на молодой богачке, которая вцепиться в его руки и никогда не отпустит. Я буду стоять с потрёпанным чемоданом и держать своего ребенка за руку.
Можно сказать, что Элайджа публично отрёкся от него, не защитив меня. Струсил? Быть может это и так, но ребёнок не был бы ни в чём виновен. Он не заслужил жить в неведении о своём отце. Совсем не заслужил! И если бы Торнтон только смог сейчас почувствовать себя точно так же, как и я, то он бы моментально потерял рассудок от жгучей обиды.
Просто граф не любил меня так, как любила его я. Он так же не готов к появлению первенца, как и я, но ему повезло больше, ведь мужчинам можно просто избавить себя от этой участи, отрекаясь от малыша, а женщины должны родить и воспитывать, скрывая свою истинную позицию. Какой слепой надо было стать, чтобы не увидеть очевидного?..
Торнтону нравилось это развлечение в моем лице, я была лишь хорошим времяпровождением и очередной девушкой в его жизни. Я медленно и верно сходила с ума и не буду отрицать, что теряюю здравый смысл и нормальное видение мира, а настроение меняется с бешеной скоростью, но я не могу его винить, у меня не поднимется рука написать об этом и из-за глупого сердца я не могу ничего плохого и мыслить.
Он вылепил из меня такую женщину. Такую истеричку, что изнывала только от одного его прикосновения. Такую истеричку, что только то и делала, что упивалась его комплиментами и неистовой страстью, которую он с каждым разом разжигал. Он создал себе идеальную женщину, манекен, который можно задарить подарками, воспользоваться и забыть потом, отрекаясь от ответственности. И я его не виню. Наваждение в виде моего Элайджы кончалось, и туман тихо, но уверенно развеивалсяя…
…Я не знаю, сколько простояла так. Возможно, меня отрезвил привкус крови во рту, и тогда пришлось встрепенуться. Я смотрела в одну точку, боясь пошевелиться с места. Я была глупой и наивной. Мне стало стыдно. И, Дневник, если бы ты только знал весь спектр моих чувств!..
…Последний вечер в Блумфилд-Холле. Отец разрешил мне спуститься на недолгое время с той целью, чтобы я могла насытиться запахом свежей еды, насладиться беседой с Максимилианом и Артуром, которых я вряд-ли смогу увидеть в будущем. «Мои мальчики!» — всегда говорила наша мама. Теперь я понимала, от чего она приходила в детский восторг.
Мне хочется запомнить столовую такой, какою она была. С этими стульями вокруг огромного стола, с портретом в центре, откуда на меня ласково смотрела мама. Мне хотелось запомнить мимолётную улыбку Артура на мой ответ, которую он попытался скрыть.
Артур для меня никогда не был плохим. Не был плохим и я знала, что он меня ценит, как бы не презирал таких, как я. Он мой самый старший брат и я не смогу сказать о нём плохо — он всегда защищал нас с Максимилианом от напасти, спасал от странных звуков под кроватью… Я знала, что он умел видеть насквозь и знала, что сейчас он анализирует меня и читает, словно открытую книгу. Если он хоть когда-нибудь прочитает этот дневник, то будет знать, что я любила его своей любовью и никогда бы не дала ему стать другим, ведь мама перед смертью просила беречь его. Я пыталась.
Я давилась едой, пытаясь скрыть слёзы. Они даже не догадывались, никто из них, что завтра меня не будет в этом доме. Завтра девушка с портрета станет лишь смутным напоминаем, она уедет далеко-далеко, чтобы её братьям было лучше, чтобы её ребёнок не познал горечи, которую познала она. Завтра все измениться.
Я уходила спать с некоторым беспокойством. Если кто-то знает это чувство, когда неприятный и липкий страх овладевает тобой, то это было именно оно. Тревога била в висках и я держалась из последний сил, чтобы не расплакаться. Я поцеловала братьев, обняла их крепко-крепко, потом попрощалась с миссис Вудхауз, поцеловал её. Мсье Анатоль пожелал мне сладких снов, мистер Батлер вежливо кивнул — он был немногословен, служанки по пятам следовали за мной, а отец… Завтра мы с ним увидимся.
…В этом дневнике вся моя жизнь, вся моя история, все мои страдание и вся моя боль. Я рада, что у меня был самый верный друг после самой себя, которому я все рассказывала. Искренне прошу прощения перед моим отцом, перед моей самой большой поддержкой Максимилианом, которому, если я не выживу при каких-то обстоятельствах, в независимости от родов или прочих происшествий, я завещаю этот дневник. Прошу прощение у Артура за то, что я такая негодная. Он был прав. Прошу прощения перед Августом, ведь он не заслужил. Особенно у моей верной компаньонки миссис Вудхауз, память о которой я храню больше всего. Прошу прощения перед всеми жителями Блумфилд-Холла за свои выходки, я вас очень люблю. А перед тобой, граф Элайджа Торнтон, мне не за что извиняться. Моя любовь всё так же чиста, хоть мой разум и окутан некой пеленой. Пускай все, что было, останется на нашей совести и в нашей светлой памяти. Я буду лелеять эти мысли.
Finita la comedia.
