Блумфилд-Холл

Мистер Кейн поставил свой чемоданчик на стол с явным звуком, что вывело Элизабет из некого забвения. Она могла доверять ему. Она могла, ведь мужчина оперировал Максимилиана, и никакая опасность уже не грозила. Девушка вспоминала то, как описывала другого доктора Кэролайн и невольно сравнивала их между собой. Мистер Эдмон был бледным, как и все аристократы. Кожа его была почти что прозрачная, наверное, от вечной работы в помещении, куда почти не попадает солнечный свет. Глаза были голубые, уже потускневшие, но всё равно они неким ярким пятном выделялись на фоне тёмных бровей и пушистых ресниц. Волосы у него были тёмные, вьющиеся, в губах его было что-то женское, пожалуй, ведь они имели чёткий контур и были слегка пухловатыми. Он достал свой потрёпанный журнал, обвёрнутый коричневой кожей, а после развязал толстые нити, которыми эта книжечка была скреплена. Элизабет заметила, что доктор был подвижен, чуть более атлетически сложен, чем его ассистент, одевался просто и без всякой вычурности: лучшей одеждой он считал чёрный костюм и белую накрохмаленная рубашку. — Что вас беспокоит, миссис Уэйнрайт? — Элизабет посмотрела на доктора, который сел напротив и взял в руки перо, готовясь записывать все симптомы. — Усталость, головокружение, мне душно бывает часто, уже не знаю, что и думать. У меня такого состояние никогда не было, я всегда была здоровее всех сестёр и болела от силы несколько раз в детстве, не больше. И то… — А нервозность? Вы не чувствуете себя раздражённой? — Нет, не особо… Единственное что, мне часто становится грустно и скучно. — Она вспоминала прошлые недели, когда девушка не могла найти ни единого занятия, которое бы принесло удовольствие, а не резкое отвращение. — Могу ли я спросить о том, как вы спите? Быть может, вас мучают кошмары или же вы спите, как младенец? — Я плохо засыпаю и часто мучаюсь от этого. Иногда могу половину ночи и вовсе не сомкнуть глаз! — Элизабет теребила край платка, пытаясь успокоить нервы. — Доктор, что же со мной? Я чем-то больна? — Скажите, миссис Уэйнрайт, наблюдали ли вы за собой крови в положенное время? — Н-нет. — Запинаясь, ответила она на столь неудобный вопрос. Но это был доктор, доктор знает о строение людского тела больше, чем, пожалуй, сам человек о себе. Поэтому ему нужно было сказать всё, как есть. Все её ощущения, все её переживания и опасения. — Спешу вас поздравить, миссис Уэйнрайт. — Он улыбнулся, с умным видом закрывая свой журнал, листы которого уже загинались внутрь. — Все ваши симптомы указывают на начало беременности. Следовательно, как вы сами понимаете, вы ждёте ребенка, в чём я могу быть уверен, ведь медицина в таких случаях не ошибается! Никаких длительных поездок, постельный режим и постоянный покой!

***

Леди Камилла Локвуд никогда не умела сдерживать свои переживания в себе. Вспыльчивая, эмоциональная и яркая женщина, которая была одинока, к величайшему сожалению, теряла хватку. Элизабет было не слишком легко сломить — это была девушка, которая с виду казалось такой боевой, а на деле боялась потерять эту маску. Недавно она нанесла визит Торнтону. Он выглядел ужасно, даже может быть и из-за того происшествия на рынке, где он был под руку с какой-то прекрасной незнакомкой, которая и остановила конфликт. Позже, как шептались между собой слуги, эта же незнакомка наносила визиты в его поместье, часто задерживалась тут, в комнатах шли оживленные разговоры, которые были явной пищей для этих раззяв и недотёп — всё им подавай и всё им расскажи. Камилла после этих новостей испытала что-то жгучее, что-то такое, от чего хочется скрежетать зубами. — Выглядишь ты отвратительно, Элайджа. — Она хмыкнула, поднося стакан с крепким, излишне крепким для других женщин, но не для неё, напитком. — Что же случилось? Таинственная незнакомка отказала и не приняла твои чувства? — Леди Локвуд, вы можете обойтись без колкостей хотя бы мгновение? — он громко поставил сосуд с янтарной жидкостью на столик, смотря на белокурую женщину подле себя. — Раньше ты не была такой язвой. — Раньше ты не был таким слабаком. Тишина, наступившая в одно мгновение, остудила жаркий пыл Камиллы и заставила задуматься Торнтона. Она понимала, что каким бы не был Элайджа трусом, неидеальным мужчиной для идеальной женщины, Локвуд не может его потерять, как потеряла всех дорогих ей людей. Слишком много событий происходило у неё с графом, слишком многое она делила с ним, как и радость, так и горе, чтобы просто дать ему уйти из своей жизни. Хотелось сказать «прости», но эта глупая женская гордость опять сыграла злую шутку с ней — не дала высказать то, что хотела, ведь потом чувствовала себя слабачкой. Это был второй раз в её жизни, когда она стоит над пропастью и боится посмотреть в глаза правде. Первый, когда она вышла замуж за престарелого лорда, а второй, когда Элайджа отдалялся от неё. Все думают, что так легко быть железной леди и больше всего в жизни мыслить о том, что же подумают люди, увидя её искренние слёзы, которые все воспринимают как провокацию. — Я тебе неприятна, да? — она горько усмехнулся своим мыслям и последовала примеру Торнтона, когда оставила выпивку без должного внимания на сегодня. — Ты не хочешь меня видеть и не веришь ни одному моему слову, ведь так? — Вы все решили мне допросы устраивать? — он потирал виски, пытаясь не смотреть на Камиллу. Если бы увидел, то не смог оторвать бы глаз — женщина была так притягательна, аура магнетизма завлекала в свои сети бедных мужчин, которые после не выдерживали её характера. А Торнтон ещё помнил те времена, когда она была мягкой и спокойной, хотя сохраняла некую яркость и темперамент, несмотря ни на что. Он помнил то, как был ещё совсем юнцом, как упивался своей любовью к ней, как ему нравилось следовать за леди Локвуд по пятам, вдыхать аромат, исходящий от неё, наблюдать за движением рук и её лёгкостью. Порой казалось, что она ступает бесшумно и невесомо, а смех её чаще всего сравнивали со звоном колокольчиков. Но сейчас женщина напротив растеряла всё, ведь не зря говорят, что даже самый красивый цветок усыхает без простой, без человеческой любви. — Элайджа, прошу, я слишком много думала обо всём, что с нами стряслось тогда и сейчас. Я думала о тебе, обо мне… О нас?.. Прошу, сейчас я честна и не буду ничего отрицать, так как знаю то, на что я способна. Просто поверь мне. Дай тебе помочь. Дай хотя бы попробовать, прошу. — Она произнесла всё это на одном дыхании, стыдясь всей этой глупой ситуации. В ней говорила девочка, та девочка из прошлого, а не суровая леди Локвуд. — Что ты хочешь? Скажи прямо и перестань меня мучить. — Торнтону эта драма и комедия одновременно начинала искусно надоедать. Камилла уже стала ещё той актрисой за те годы. Таким образом она пыталась что-то заполучить, но что? Что же ей нужно? — Ну вот опять. — Она встала с места, хлопнув в ладони. — Чтобы я ни делала, ты мне грубишь и не пускаешь к себе даже на расстояние вытянутой руки. Скажи честно, ты хочешь, чтобы я больше тут не появлялась? Он не знал ответа на этот вопрос. Рядом с Камиллой ты просто не мог чувствовать себя в безопасности: она, как и каждый фейерверк, однажды взрывается, и ты должен быть осторожен, чтобы это произошло не внезапно, а в нужный момент. Но почтенная леди Локвуд вернулась, и он уже не представлял свою жизнь без вечных подколов друг друга, без её злости на его правду. Это всё стало таким будничным, чем-то таким, что заставляло об этом думать с упоением. Но он и правда не мог ее подпустить к себе. Страх, что тобой опять воспользуются взял верх. Камилла Локвуд всегда берёт то, что хочет. Она всегда идёт по головам и всегда забывает о людских чувствах. Такой её сделал старый лорд, и никто не может быть ему за столь ужасные вещи благодарен — он растоптал ту нежность и шарм юности, оставив место лишь холодной красоте. — С чего я должен тебе сейчас верить? Откуда я знаю, может быть, тебе нужно опять кому-то насолить и ты всеми этими женскими штучками пытаешься на меня повлиять. — Он наблюдал за тем, как Камилла, подобно кошке, грациозно ступала ему навстречу, но мужчина не боялся. Это было некое… Предвкушение перед чем-то интересным? — Какой же ты дурак, Элайджа. Какой же ты дурак. — Она была в считанных сантиметрах от его лица, наклонилась, расставив руки на подлокотники массивного кресла, где сидел Торнтон. Он чувствовал её тёплое дыхание около своих губ. Он чувствовал её прелестный и неизменный аромат, от которого просто сносило крышу. Он ловил взглядом её телодвижения: как она заправила белокурый локон за ухо, как подымалась её грудь от сбившегося дыхания, как загорелись её глаза чем-то таким дьявольским, невероятно дьявольским, заставляя смотреть только в них и только на неё. — Какой же ты дурак. Их губы нашли друг друга, и этот поцелуй не был исполнен желанием, нет. Он был исполнен трепетом, этим юношеским трепетом, как будто в первый раз они целовали друг друга, как подростки. Этот поцелуй был исполнен немой печалью, он был спасательным глотком воздуха, когда вокруг творился полнейший армагеддон. Этот поцелуй был подарком судьбы, надеждой на будущее. Руки Торнтона покоились на талии леди Локвуд, пока он усадил её на свои колени. Тело отозвалось на её прикосновения: на то, как она взяла в своих руки его лицо, заставляя смотреть на неё; Камилла очертила большими пальцами контур губ Элайджы, ведь его уста, его прекрасные уста в буквальном смысле слова, стали отрадой для бедной и одинокой женщины. — Не надо… Камилла, прекрати, не нужно. — Шептал он, пока водил руками по её спине и по мягкой ткани платья. — Мы совершаем ошибку, слышишь? — женщина целовала его, молча и ничего не требуя. А потом Торнтон увидел её слёзы и просто не мог остановиться.