Блумфилд-Холл

Целый день Элизабет мучалась, ведь боялась сказать мужу о беременности. Однажды у них с тётушкой состоялся не самый приятный разговор, в котором её яро убеждали, что долг любой женщины — это родить детей своему мужу, ведь тогда её можно будет считать полноценной. И не важно, что тётушка Абигейл никогда не чувствовала радость материнства, зато постоянно давала советы. Её можно было понять: девочки были единственной отрадой, и она хотела устроить их жизнь самым лучшим образом, чтобы они не повторяли её ошибок, даже если слова были грубыми, но честными. Возможно, именно потому миссис Мансфилд ей это позволила, ведь сама бы просто не смогла воспитать их должным образом. — Миссис Уэйнрайт, вам письмо. — В комнату заглянула Энн, держа в руках свёрток. — Отнести в вашу комнату или оставить вам здесь? — Что-то срочное? — Элизабет сидела возле туалетного столика, наблюдая в зеркале то, какой покрасневшей от спешки была служанка. Девушка прикрыла за собой дверь, а после подошла к хозяйке поместья, бережно вложив в её ладони конверт. Завидев, что это письмо от Торнтона, миссис Уэйнрайт махнула рукой, чтобы Энн могла быть свободна. В письмах Элайджы всегда было что-то такое, чего не было в обычных посланиях. Манера речи была проста, письма не были сухими, даже если и не несли огромного смысла. В любом случае, он умел коротко, но информативно изложить свои мысли на бумаге, что было довольно-таки полезным навыком. Он писал Элизабет несколько раз и даже если и писал, то обязательно о тех событиях, которые подразумевали что-то сверхважное. Первое письмо она сожгла, ведь на момент написания они находились не в самых лучших отношениях, второе письмо хранилось в шкатулке, но она вспомнила о нём недавно — и после этого внутренний голос напомнил, что она поступает… Неподобающе. Как бы он отреагировал на то, что Элизабет полностью покопалась в его родословной, без спроса узнала то, о чём служанки боялись шептаться в комнате, где они были совсем одни? Как бы муж отреагировал на то, что человек, который лишил его сестры, стал другом его жены? Как бы он отреагировал, узнав, что дневник все это время был в руках Элизабет? Как бы он отреагировал, что свободную минуту пару раз в неделю она уделяла Торнтону без упоминания об этом Максимилиану? Сейчас она начала осознавать, какую тотальную ошибку допустила. Как бездумно разрушила то, к чему так упорно стремилась — к браку по любви. А можно ли назвать любовью то, как она обманывает? Обман во благо? Благо-благо-благо-благо… Вдумайтесь, дорогие читатели, какой смысл несёт в себе это слово, какие стороны есть у этой монеты? «Что же я натворила?» — она взглянула на себя в зеркало и ужаснулась. Какой же лгуньей — лгуньей, что не думала о последствиях — она стала! Подумать только, чтобы бы сказала тётушка или мать, узнав о том, что она натворила? «Ты опозорила нашу семью» или «Мы воспитывали наше среднее дитя ценой нашей жизни, миссис Мансфилд рожала в муках, чтобы эта чертовка сотворила такие ужасные вещи!» В любом случае, они были бы правы — поступкам Элизабет нет оправдания. Как же так вышло, что её невинный ребёнок, новая жизнь, которая родилась под сердцем, всё услышит и поймёт, как же низко поступает её родительница! Она всегда думала о материнстве, как о вещи далёкой и всегда улыбалась, когда видела, как швее заказывают рубашки на новорожденных, как трепетно выбирают кружева и фасон… Это все предстояло ей, но можно ли родить ребёнка и растить его в любви, когда дитя будет видеть презрение в глазах отца по отношению к матери? Элизабет решила всё рассказать Максимилиану. С самого начала и во всех красочных деталях. Начать с того, как она нашла дневник, как судьба свела её с Торнтоном и к чему это привело. В голове возникали мысли о том, что если сперва она скажет про ребенка, а после про все свои злодеяния за спиной мужа, то он смягчиться. «Какая же я мерзкая», — она расположила руки в удобной для себя позе, чтобы массажировать виски, пока тёмные пряди её волос закрывали Элизабет от внешнего мира.

***

На утро следующего дня она собралась в путь. Элизабет была полна сил и решительности, чтобы объяснить Торнтону ситуацию, чтобы он уже наконец понял, что начинается век забот, счастливый век любой женщины, потому история с Кэролайн будет высветлена только в кругу самых близких — Элайджы, её, мужа и, куда же без неё, леди Камиллы. — Не затягивай так туго, мне дышать нечем. — Слишком резко произнесла Элизабет, чувствуя, как вокруг мир начинает плыть. — Распусти и завяжи заново, раз ни на что, кроме прислуживания ты негодна! — Энн остановилась и в комнате наступила тишина. Весь ужас ситуации миссис Уэйнрайт осознала, когда за спиной услышала тихие всхлипывания, когда руки бедняжки тряслись, и она не могла сделать ничего путного. — Ради всего святого, прости, я… Не знаю, что на меня нашло. — Начала было оправдываться Элизабет. Было слишком неловко, что это с ней? Почему она ведёт себя так раздражительно, ведь это всего-навсего корсет, элемент гардероба, который не стоит её нервов и нервов Энн. — Я… У меня недомогание, поэтому я веду себя грубо… Просто не обращай внимания. — Не нужно, миссис Уэйнрайт. Вы правы, — раздался тихий голос сзади. Ей стало так жаль девушку, которая просто попалась под горячую руку. Она вложила ей в карман передника пять шиллингов и наконец отпустила, сказав, что дальше справиться сама. Ночью она не могла сомкнуть глаз. Максимилиан вернулся под ночь, когда Элизабет пыталась сделать вид, что спит. Он не потревожил её, тихо сложил вещи, повесил рубашку на стул, тихо лёг в постель, накрывая жену одеялом, которое сползло с её плеч. Она не заслужила, чтобы муж так трепетно относился к ней. Почему она спокойно жила с ним, ела за одним столом, зная что творит? Сегодня она поедет к Торнтону и скажет обо всём, что думает. Она предупредит, что ничего хорошего он ждать не должен и… Боже, почему раньше Элизабет не думала о последствиях? Почему раньше она не хотела увидеть очевидное: то, что скрыто под семью замками лучше оставить в полном спокойствии, не ворошить, даже если запретный плод всегда так сладок. «В кого я превращаюсь?» — последнее утро она только и мучала себя этим вопросом, пытаясь найти ответ. Но если бы и нашла, то он вряд ли ей понравился.

***

— Мистер Торнтон, как вы и просили, я приехала. Но не потому, что я исполняю ваше сердечное желание о том, чтобы друг навестил вас, а только потому, что мне кое-что надо уточнить. Элайджа вышел к ней одетый всё в ту же одежду: серая жилетка, кремового цвета рубашка. Торнтон остановил Элизабет одним движением, смотря на свой брегет — дорогой аксессуар, передающийся уже сквозь пять поколений, Элайджа просто не мог жить без него и постоянно, будь это буря или хорошая погода, этот элемент его повседневности был рядом, словно самый верный помощник. — Для начала я хочу узнать, что привело вас сюда так рано? Я надумал уехать по общественным делам, а тут пришли вы, но, Элизабет, вы прекрасно понимаете, что я всегда уделю вам любую минуту, если вы того требуете. — Максимилиан ничего не знает о том, что знаем мы с вами. Он не знает, что в моих руках дневник, что я часто бываю у вас, что вы мне рассказали все самые пренеприятные вещи из собственной биографии и биографии его сестры и… Право, я не знаю, что мне ещё можно сказать. Сегодня или завтра я хочу рассказать ему о том, что нас связывает, так как появилось одно очень важное обстоятельство, которое должно повлиять на ход событий, и я не могу таить ещё и это. — Из всего вышеперечисленного я только понимаю, что вы выставите меня виноватым, как сделали это ранее, чтобы спасти себя? Пускай будет так, мне чего скрывать, но… Вы меня с каждым днём всё больше и больше удивляете, Элизабет. — Он ухмыльнулся, похаживая по комнате со стороны в сторону. — Почему-то я так и думал. — Нет, скорее, я неправильно выразилась. Я просто скажу правду, всё с самого начала и не смогу умолчать или придумать что-то. Я не знаю, как отреагирует Максимилиан на все мои слова, я долго думала над этим, но… Я даже не знаю, как правильно выразить всё то, что я чувствую. — Чтобы поведать мужу всю правду, вы поставили её в очередь с пометкой «не такое уже и важное событие». Ждали удобного момента? И почему вы так уверены, что мистер Уэйнрайт не видел этого всего? Или вы хотите окончательно свести его с ума, пытаясь открыть глаза на очевидные вещи, как наша связь с вами? — К чему вы сейчас ведёте, вы говорите загадками, и я не понимаю. — Ваша правда будет звучать похуже всякого вымысла, миссис Уэйнрайт. И боль от этого будет необратима.

***

Сегодня весь день Максимилиан провёл с леди Локвуд в собственном кабинете. Мысленно он постоянно возвращался в Блумфилд-Холл к Элизабет, часто выглядывал в окно, смотря на морозную зиму, которая бушевала за окном. На землю опускались белые хлопья, воздух стал прохладным, а тучи затянули всё небо да так, что солнце с трудом пробивалось сквозь них. Максимилиан любил зиму. За всю эту атмосферу, за белёсую пелену снега и этот приятный скрип под ногами, за приятный, щекочущий мороз и за Рождество, конечно. Кэролайн чуть меньше самой себя, пожалуй, любила балы в Норсленд-парке, когда все упивались этим таинство в канун самого светлого праздника, когда в зале витал приятный аромат от блюд и раздавалась прекрасная музыка и гул голосов. Он очень надеялся на то, что в этом году все изменится: про приглашения Уэйнрайт ещё не успел рассказать жене, но мужчина был уверен, что Элизабет будет на седьмом небе от счастья. Тем более, он просто не мог не появиться там, так как балы у их давних друзей были семейной традицией. Раньше туда ездили отец и мать, потом отец с ним, Артуром и Кэролайн. Сейчас мистер Уэйнрайт старший не поедет, поэтому в этом году мужчину будет сопровождать Элизабет и Артур — два его близких человека. Он решился пригласить и Камиллу, несмотря на враждебный настрой представительниц прекрасного пола друг к другу. По другому поступить просто нельзя, так как такой жест можно считать неуважением, а на любых балах леди Камилла была желанной гостьей. — По датам у тебя всё получается? — спросил он у женщины, сидящей напротив. Она поправила свои белые кудри и кивнула в знак согласия — его подруга детства занималась расчетами. — Почему ты не рассматриваешь вариант вложения денег от Торнтона? По моим расчетам, расходы на материалы для выращивания снизились бы в два раза и наш план на весну снизил бы затратные обороты. Тепличное выращивание — прекрасная идея, но всё равно, Максимилиан, хватит быть таким упёртым. — Уэйнрайт заметил, что в ней что-то переменилось. Возможно, этот ласковый взгляд или мягкая улыбка?.. — Нет, и этот ответ будет последним. Буду ещё я ползать перед ним на коленях или прыгать вокруг, словно собачонка. — Он сложил руки на круги, нахмурившись. — В тебе говорит мальчишка, Уэйнрайт! И как тебе не стыдно? — Камилла вскочила с места, хлопнув по столу тетрадью. — Как ты вообще можешь говорить подобное? Нет ничего постыдного в том, чтобы иметь постоянное наличие вкладов в развитие, даже наличие тех же партнёв! А то, что у тебя давние счёты с Торнтоном, которые, по-сути, должны остаться по ту сторону от работы, ты перенимаешь и сюда. И каким же образом, скажи-ка мне на милость, ты собираешься окупить расходы? В глубине души Уэйнрайт понимал, что Камилла права. Во всём, что сказала. Но это… Торнтон! Он просто не переносил его на дух. Граф был давним врагом, он всё ещё помнил, что этот мерзавец сделал его сестре. Как втоптал её в грязь, что она… — Боже мой, я знаю, что ты не простишь его. Никто не говорит о близкой дружбе, просто… Ты теряешь огромный шанс, Максимилиан. — Она присела на край стола, рядом с мужчиной. — Это не потому, что я с ним близко... — она осеклась, — не потому, что мы с ним давние друзья. Нет, совсем нет. Просто его деньги — это твой проходной билет. — Она вскочила с места, подходя к двери и попутно надевая головной убор с прекрасными мехом. — Поехали сейчас!

***

Пока Камилла о чём-то беседовала со служанкой, переступая порог уже знакомого ей особняка, Максимилиан остановился точно там же, но в некой нерешительности. Он не был тут с тех роковых дней, которые перевернули его жизнь с ног на голову, и мужчина всё чаще ловил себя на странных мыслях о том, что рядом с Элизабет боль… Притупляется? Она словно дарит ему мир без мысли о том, что нет рядом ни единого человека, что смог бы его понять и помочь, когда становилось особенно плохо. Она просто заменила эту боль, на место которой пришло некоторое чувство… Чувство, что приятно обжигает, стоит ему только чуть-чуть понаблюдать за женой. Артур бы сказал, что Максимилиан просто превратился в подкаблучника и стал слишком мягким. Но разве можно ли было не быть мягким, когда прекрасное создание рядом с тобой приоткрывает веки, жмурясь от утреннего света, как её прекрасные уста, которые ранее Максимилиан целовал, расплывались в прекрасной улыбке, а он с удовольствием накручивает её локоны на свои пальцы, как будто играя? Разве можно не быть мягким, когда она смеётся и этот смех — сладкий бальзам на его душу, израненную и покалеченную? Разве её умные мысли, сосредоточенный вид, когда Лилибет хмурится и сдвигает брови, разве ли не это счастье? Просто испытывать счастье от банальной мелочи, даже когда она подбирает себе новые платья или же читает книгу, прикусив палец от нарастающего напряжения на страницах. Но такие радужные мысли создавали видимый контраст с мрачным поместьем графа Торнтона. Тут не хотелось долго находиться, ведь создавалось впечатление, что стены давят на тебя и не хватает свежего воздуха — вокруг была непроглядная тьма и, как бы иронично не звучало, интерьер дома полностью отвечал внутреннему состоянию мужчины, живущего в этом особняке в полнейшем затворничестве. Леди Камилла удалилась, а Максимилиан всё же решился пойти направо, откуда слышались людские голоса. Верно, она пошла именно туда и сейчас о чём-то говорит с Торнтоном. Он шёл по длинному и широкому коридору, невольно оглядываясь по сторонам, где веселятся многочисленные портреты предков славного рода Торнтонов. Все они надменно смотрели на проходящего, такие разодетые в дорогущие наряды и драгоценные украшения, стоимостью, пожалуй, как два поместья и участок при них. Под ногами скрипели половицы, стены были обшиты тёмно-дубовыми панелями, мрачно-зеленые, больше изумрудные обои не давали покоя Уэйнрайту, который думал над тем, как тут ступала его сестра. Как она также смотрела на портреты, но, скорее, смеялась в ответ на эти презренные взгляды, пародировала их, что забавляло Элайджу. Так оно и было — это же была Кэролайн, Кэролайн, которая не ценила моральные устои, для которой законы не были прописаны — так, всего-то формально. Обрывки фраз доносились до ушей Максимилиана, который всё больше углублялся в доводы, и вся его уверенность как будто таяла при виде этого картинного мавзолея и непонятных звуков. »…Или вы хотите окончательно свести его с ума…» — он насторожился и остановился, пытаясь понять, о чём же речь. Говорил это явно Торнтон, точно мужской голос, да ещё и с такой интонацией. Неужто леди Камилла уже вернулась, прошла быстрее него и предложила что-то такое, что оскорбило графа. Знал ведь Уэйнрайт, что не стоило это все делать! »…пытаясь открыть глаза на очевидные вещи, как наша связь с вами?..» — Максимилиан вновь остановился, не понимая, о чём идёт речь. Вряд ли бы Элайджа позволил себе такой холодный тон по отношению к своей давней знакомой, да и тема странная… Пожалуй, даже слепой бы почувствовал его личную привязанность к роковой белокурой красотке, что сводила с ума лишь своим непосредственным присутствием. Послышался тихий женский голосок, но ни слова Уэйнрайт не уловил. Складывалось такое впечатление, что он, подобно маленькому ребенку, которого отругали родители, прислушивается к разговору, который, возможно, его и касается. Он приоткрыл дверь, пытаясь подобрать правильные слова для вторжения, но со спины увидел лишь тонкий стан неизвестной дамы в тёмном наряде, которая мяла в руках головной убор. Максимилиану почудилось, будто бы он знал эти руки, а Торнтон, который окончил свою последнюю фразу, не заметив вошедшего, с опаской взглянул в его сторону, будто бы увидел призрака, а не своего давнего друга. — Ваша правда будет звучать похуже всякого вымысла, миссис Уэйнрайт. И боль от этого будет необратима. Дама в тёмном наряде, пытаясь уловить причину остановки их разговора, обернулась и застыла в полнейшем оцепенении. В комнате, в своём неизменно прекрасном наряде стоял её муж, глаза которого всегда и всё могли рассказать без лишних слов и в полнейшей тишине.