Блумфилд-Холл

Элизабет вздрогнула, когда Максимилиан хлопнул дверью за её спиной. — Вон! — настолько холодно и враждебно произнёс он, что слуги в их родном Блумфилд-Холле быстрым шагом покинули помещение, пока он смотрел в одну точку, а на его скулах отчётливо виделись желваки — мужчина был вне себя от злости. Миссис Уэйнрайт пыталась вспомнить, как же всё произошло. Как она впала в оцепенение, когда на пороге особняка Торнтона появился её муж, невольно распахнувший дверь. Или как он вообще появился с женой в этом странном месте в одно и то же время, даже не предупреждая друг друга… А потом Элизабет увидела в его глазах гнев — в этих тёмных и ранее таких родных глазах плескалась ненависть. Его взгляд не сосредотачивался на одном человеке, он словно метал молнии из стороны в сторону, от которых скрыться было попросту невозможно. Девушка видела, как Максимилиан напряжён. Он упёрся руками в стол и так его плечи казались ещё шире и в некотором роде мощнее и устрашающие. Мужчина сжимал край стола до побеления костяшек, а вокруг царила тишина, но единственное, что отчётливо слышала Элизабет, было её бешеное сердцебиение. — Знаешь, дорогая жена, — после затяжной паузы начал он. — Мне кажется, что это ваша глупая шутка. Лучше бы вы сказали, что это шутка. — Поправил себя Уэйнрайт, не оборачиваясь. Мир рухнул ещё давно, ещё тогда, когда девушка позволила себе эту сказочную глупость, согласившись на предложение Торнтона. Вот тогда всё пошло под откос, тогда она уже предала мужа, забывая обо всём том, что она себе вбивала в голову каждый день: её душа и сердце должны быть открыты для любимого человека. Лучше бы он кричал. Лучше бы кричал так, что хотелось бы только укрыться от его громкого голоса. Лучше бы кричал так, чтобы мир вокруг замер, и люди стояли в оцепенении. Лучше бы он кричал так, наговорив ей всё, что она заслужила — правду о собственном поступке без лишних украшений. Так бы сделал любой мужчина, но не Максимилиан Уэйнрайт, который говорил ровным голосом, навевающим жуткий и липкий страх перед неизвестностью. — Почему вы молчите? Кажется, вы так красноречиво изъяснялись у Торнтона, что были бы мы в театре, то нам бы аплодировали стоя. — Она представляла, как на его губах играет горькая улыбка. — Стало быть, вы должны хоть как-то попытаться — хуже уже точно не будет. Слова как будто застряли где-то в горле, ведь Элизабет не смогла выговорить ничего. Она сидела, сжав руки в замок, но чувствовала, как подрагивают губы и спасительные слёзы наворачиваются на глаза. От волнения девушка тяжело дышала и смотрела в спину мужа, который оставался всё в той же позе, всё так же непоколебим. — Мне сказать нечего. — Тихо, словно шелест листвы от ветра, пронёсся её шёпот. Внутри девушки что-то надломилось, она посмотрела в сторону, закрывая глаза, чтобы держать себя в руках. — Вы мне всё это время врали. Тогда построим вопрос по-другому, в чём ваша ложь заключается? — он обернулся, но миссис Уэйнрайт оставалась неподвижной, будто бы статуя из мрамора — точно бледная, безжизненная, холодная, не его Лилибет. — Я… — она запнулась, но собрала все остатки самообладания по маленьким крупицам, продолжая. — Я не могу ничего сказать в своё оправдание, ведь то, что я совершила, это неуважение не к самой себе, а к вам. Я это осознаю и… — девушка почувствовала, как по её щекам катятся слёзы. И боже мой, если бы Элизабет знала, что означали для Максимилиана её слёзы! Эти печальные и померкшие от горечи глаза, которые с такой нежностью обратили свой взор на мужчину, что он был готов тотчас простить её, обнять, утереть эти влажные дорожки и простить несчастной все её грехи… — Почему ты не кричишь на меня? Почему? — она приложила руки к лицу, пытаясь скрыть свой позор, а эти тёмные кудри, которые он поутру поглаживал, полностью оградили это до боли родное лицо от настойчивого взора Уэйнрайта. Женщины обычно знают, что поплакав наступает немыслимое облегчение, но для мужчин видеть это проявление чувств, а более стать причиной, является дополнительным кругом ада, а ощущение такое противное, будто бы режут по живому. Он же видел, как жена подавлена, но что-то внутри не позволило сделать шаг. Этот странный внутренний барьер, когда отчётливо чувствовалось огромное расстояние между ними, появившееся в одно мгновение и отдалившее их так резко. Мужчина словил себя на паршивой мысли о том, что эти слёзы не её искреннее раскаяние, а лишь показательное выступление, но тут же ему стало стыдно, ведь в своих эмоциях Элизабет всегда была искренней и манипулировать им таким способом было слишком низко. — Прошу, успокойся. — Как можно тише произнёс он, сложив руки на груди, таким образом закрываясь от девушки, сидящей напротив. — Просто постарайся сказать мне правду, плевать уже как, ведь больнее, чем сейчас уже не станет. Она подняла на него эти тусклые зелёные глаза, а после отвернулась, не желая ощущать его снисходительность. Максимилиан смотрел на неё с обидой, его вид отражал подавленность, но даже сейчас, когда Элизабет совершила сказочную глупость, даже сейчас, когда любой другой на его месте просто бы придушил и выкинул за порог, Уэйнрайт сохранял дьявольское спокойствие, хотя внутри, конечно же, бушевал шторм. — Ты не обязан прощать меня, ведь, боюсь, я сама уйду после того, как откроется вся правда на то, что… Что я совершила, совершенно не подумав. Но если ты хоть когда-нибудь сможешь… — миссис Уэйнрайт увидела, что муж ждёт её рассказа, а не глупых и никому ненужных оправданий. — Я не уверена, что я могу это сказать. Проще просто разойтись. — Всегда ли вы ищите лёгких путей? — ее удивило, как резко сменились настроение и тон мужа, как он на эти скудные минуты забыл всю нежность, ранее присущую молодому человеку, забыл ту искрящуюся внутри любовь. И ей нужно забыть наконец и подумать головой, а не поддаваться чувствительности. — В первый день, когда я только поселилась в Блумфилд-Холле, я нашла очень странный предмет, который был зашит в матрас грубо и в непонятной спешке, ведь я сразу поняла это по швам. Я нашла ножницы, вскрыла предмет и увидела потрёпанную книгу, которая после оказалась дневником особы по имени Кэролайн Уэйнрайт. — Максимилиан уже успел сесть в кресло, но после слов о его сестре мужчина кардинально поменялся в лице, и теперь холод сменился на беспокойство и недоверие. Она увидела, как муж сжал подлокотники и напрягся, а Элизабет всё никак не могла налюбоваться его руками — изящными, как для мужчины, пальцами, красивыми запястьями, костяшками — и всё вместе смотрелось так красиво, как отдельный вид esthétique. — На тот момент я уже знала, что это твоя сестра, года были смазаны, как и большинство дат. — Она запнулась, но после продолжила. — Мне было всё равно на то, что такое поведение являлось безнравственностью, и я будто бы вторгалась в личное пространство девушки с картины, но, Максимилиан, ведь никто не хотел мне рассказать! Стоило мне спросить у миссис Вудхауз или у Энн, подойти к Джейн с такой просьбой, как они все праведно молчали и уводили тему в другое русло. Но вскоре я узнала, что Кэролайн мертва и груз от этой информации на моих плечах стал больше. — Я сказал тебе тогда и повторю сейчас, что есть вещи, о которых больно говорить, даже если прошло время и… Как ты, ты, Элизабет, смогла умудриться прочесть дневник?! Почему ты сразу же не сказала мне об этом, ведь всё то, что она писала в дневнике, а я, признаюсь, даже не догадываюсь что там, было тайной нашей семьи! — Я тоже твоя семья, Максимилиан! Я тоже твоя семья! И тогда ею была. — отчеканила она, закусив губу до крови. — И сейчас я твоя семья. Этот дневник я оставила и потому, что никто был не намерен поведать мне правду по твоему распоряжению. — Однажды я собирался тебе рассказать. — Слишком поздно уже говорить о том, что ты собирался сделать, а что нет. — Прошептала Элизабет. — Ты меня пытаешься упрекнуть? — но девушка проигнорировала вопрос, пытаясь ещё больше не расплакаться от собственной низости. Максимилиан дал ей всё то, что она имеет сейчас. Дал ей любовь, которая подобно угольку тлела в душе, подарил ей нежность и уважение, от которых она отвыкла. Он дал ей кров над головой, ни в чём её не ограничивал, доверял и не проверял правдивость её слов. Неужели сейчас он заслужил эту сказочную жестокость по отношению к нему, когда каждое слово, каждый звук вонзает нож вранья и предательства всё глубже и глубже, а становится всё больнее и больнее. — Я начала читать о том, что происходило в её жизни, начала вникать в суть, и тут на горизонте появился Торнтон, который прекрасно знал, а откуда, мне и самой неизвестно, что на моих руках уже побывал дневник покойницы. Наши отношения сразу же сложились самым ужасным образом, ведь он мерзко шантажировал меня. — И опять на лице Максимилиана появились желваки и не было бы тут Элизабет — единственного человека, что несмотря на свои поступки, охлаждает его пыл даже своим видом, — то от Торнтона бы даже мокрого места не осталось. — Элайджа твердил мне о неземной любви, обещал горы и звезду с неба, но я не смогла тебя предать тогда. — Но предала сейчас. — И мне пришлось, слышишь, пришлось принять его условия, ведь… На том балу, когда ты отошёл, он чуть не осквернил меня, но сдержался, и я отделалась лишь простым поцелуем, а потом… Потом он рассказал, что ты обо всём узнаешь, и что я не отделаюсь от позора, и что мне никто не захочет верить. Максимилиан, я не смогла тебе рассказать. Всё могло сложиться по-другому, совсем по-другому, но мною тогда двигал страх потерять тебя, ведь наши сложные отношения начали только налаживаться, и… — Уэйнрайт нахмурился, опуская свои тёмные глаза в пол. Он молчал, и это молчание ещё больше давило на Элизабет. — Я решила, что раз мне никто ничего не говорит о покойной, раз о дневнике никто не вспомнил, то пока было бы разумно оставить его у себя. Позже случилось так, что Торнтон сам предложил мне помощь и вызвался всё поведать с учётом того, что ты не будешь знать. Он извинился за своё скверное поведение и сказал, что подобные выходки были лишь очередной попыткой уколоть тебя побольнее не только за леди Локвуд, но и за Кэролайн, которую он полюбил. — Ах, ты решила! — хмыкнул он и горькая усмешка показалась на измученном лице мужчины. — Ты, видимо, решила, дорогая жена, что стала Господом Богом и сможешь теперь распоряжаться желаниями остальных? Да что ты знаешь о боли, Элизабет? Тебя любили, ни в чём не отказывали, дорогая жена. Ты теряла двоих самых близких людей так быстро, без возможности что-то предпринять, ведь они уходили из жизни бесшумно? Ты позорно не плакала в подушку, ты не видела смысла жизни после их кончины? Конечно же, нет. Ты почему-то сама себе придумала эту иллюзию, где лучше было скрывать всё за моей спиной, когда я лежал, будучи при смерти. Ты же в то время развлекалась с Торнтоном и обсуждала дела, которые тебя абсолютно не касаются, тебе было хорошо. — Он замолчал лишь на мгновение, а после задал вопрос, от которого пошли мурашки по коже. — В тот день, когда я очнулся, а рядом была Камилла, ты весело проводила время с почтённым графом, ведь так? — Не говори таких вещей, Максимилиан. — прошептала она, а слёзы градом хлынули из глаз, ведь муж был чертовски прав. Пришла теперь его очередь кольнуть побольнее, да так, чтобы эта ранка постоянно ныла, напоминая о себе. — Элизабет, я доверял тебе. И знаешь, что больнее всего? Больно не столько чувствовать себя обманутым, это пустое. Больнее всего то, что ты была единственным человеком, которому я мог и хотел довериться, но взамен, моя дорогая, ты решила просто обмануть и крутить за спиной с графом. — Он кивал головой, будто бы подтверждая свои слова. — С твоего позволения я хочу закончить. — Её любовь рассыпалась на глазах. О человеческая сущность, не ты ли сможешь выстроить замки, а после по щелчку пальцев их же разрушить? — Ты сейчас пытаешься обвинить меня в том, чего я не делала. Я хотела узнать правду… — Нет, Элизабет, тут всё проще простого. Ты гналась за эфемерной выдумкой, завуалированной в правду. Стоило графу только свистнуть, стоило только заманить тебя к себе, как ты уже мчалась на всех парах. Ты далеко не глупа и должна была сразу понять, что его слова в обществе, как и он сам, ни стоят ни гроша. Ты должна была увидеть, как искусно он умеет давить на рычажки, какой он манипулятор. Торнтон всегда достигал своих целей и ты стала лишь очередной пешкой в этой игре, где он попытался меня сломить окончательно через тебя! — Он просто завидовал, что у тебя всё наладилось, а он страдает. Элайджа просто глубоко несчастный и израненный человек, и я была предельно аккуратна. Клянусь, даже под дулом пистолета я бы добровольно не отдала себя в его руки. Графу был нужен человек, которому он сможет довериться. — Иронично получается, что он достиг своей цели. Он подружился с тобой и доверился, а ты потеряла моё доверие и мнение о тебе, что ты одна из самых умных женщин, которых я встречал. Но, увы, нет, я сильно ошибался в твоей уникальности. Ты, как и другие представительницы прекрасного пола, в большинстве своём думаете сердцем, не пропуская лишних мыслей о последствиях. Твоя женская сердобольность тебя и погубила, помни об этом. — Он тяжело вздохнул. — Сейчас я понимаю, что я глубоко в тебя влюблён, и чтобы расстаться мирно и без скандала, я смогу тебя отпустить, чтобы ты не мучилась, к Элайдже. И пускай это… — Дай мне закончить, Максимилиан. — Прошептала она, чувствуя металлический привкус крови. В тот момент она забыла о ребёнке, забыла о том, ради чего ей стоит жить и сказать последние слова — ради её крохи. — Мы с Торнтоном и правда проводили время вместе, но я говорила с ним только о Кэролайн, их отношениях, и последних днях твоей сестры. Да, ты зол на меня, ты просто ненавидишь меня за это, но прошу, я пытаюсь достучаться до тебя и твоего сердца — никогда бы в жизни я не дала бы Торнтону даже намёка на то, что я могу с ним… — она запнулась, но после продолжила. — Ты вправе злиться на меня, ненавидеть и презирать — я всё это пойму. Пускай так, но после того, как ты прочтёшь дневник своей сестры, а ты обязан это сделать, я буду рядом в любом случае. Помнишь, как мы клялись друг другу? И в горе, и в радости я всегда буду рядом. — Хватит. Твои слова просто пустой лепет, и ты пытаешься надавить на мои чувства. Не выйдет. Я уже осознаю свою ошибку. — Сегодня я приехала сказать ему, что всё кончено. Что я устала тебе врать, ведь просто загоревшись этой идеей о раскрытии правды, загоревшись чем-то интересным от будничной скуки я потеряла себя, тебя, нашу любовь?.. В глубине души я знала, что поступаю неправильно, но мне не хватило лишь дня, чтобы я сама обо всём рассказала и призналась в моих злодеяниях. Как будто свыше мою судьбу уже расписали по минутам. Я не прошу меня простить, это слишком, просто пойми, что я не совладала со своим любопытством и сейчас очень жалею. Этот ящик Пандоры, который я открыла, исказил моё восприятие мира и, боюсь, прочитав дневник, с тобой случиться тоже самое. — Не смей чернить мою сестру в моём присутствии. — Прошипел он, от чего Элизабет вздрогнула. — Ты никто, чтобы так о ней говорить и мне плевать на мерзкие и поганые слова, которые тебе пытался навязать Торнтон. Это он довёл её до беды, он заставил её наплевать на принципы и броситься в речку, утопившись! Она не заслужила всего того, что с ней произошло. — Презрительно говорил это Уэйнрайт, и от родного человека остался лишь облик. — Принеси то, что по праву принадлежит мне, я устал слушать твои детские оправдания. Мне нужен покой. Элизабет удалилась так быстро, как только могла. На негнущихся ногах она дошла до комнаты, взяла с укромного местечка дневник и с ненавистным взглядом смотрела на него. Хотелось сжечь, выбросить, утопить или закопать эту вещицу, которая принесла столько страданий. Злополучный дневник вскоре оказался у Максимилиана, который прямо-таки выдрал книжечку из рук девушки, приказав ей покинуть помещение и передать слугам, что он занят. В их общей спальне вдруг стало так холодно и пусто, точно так же, как и на душе миссис Уэйнрайт. Да и могла себя она сейчас так называть, после всего того, что узнал её муж? Элизабет упала на кровать и дала волю слезам, выпустила это мучительное чувство обиды наружу, истошно застонала, будто бы сейчас из неё ушли последние соки жизни. Как она превратилась в то, кем стала? Как она допустила подобный расклад, ведь всё так хорошо начиналось — они лелеяли свою любовь, словно саженец, растили его и лелеяли, чтобы потом просто взять и растоптать всё! Она перевернулась на спину и пыталась возобновить сбитое дыхание. Всю эту желчь и гадость слышал несчастный и ни в чём неповинный ребёнок. «Слабачка» — пронеслось в голове девушки. Не смогла даже заикнуться о том, что под сердцем сейчас растёт новая жизнь, которую они дали. Не смогла защитить свою честь и теперь Уэйнрайт в ней разочаровался, считая, что его болезнь была лишь прикрытием и в то время, как Лилибет коротала бессонные ночи у его кровати на самом деле, Максимилиан был уверен, что она развлекалась с Торнтоном, забыв всё добро, которое он для неё сделал. «Я пала слишком низко» — это была последняя мысль в её голове, прежде чем провалиться в беспокойный сон, обнимая свой живот и будто бы ограждая дитя от забот.