Блумфилд-Холл

Максимилиан поглядывал на письмо, которое мирно покоилось на столе. Уехала. Он остался один. Теперь уже ничего не вернёшь, так как она у тётки и, кажется, намерена остаться там на неопределённый срок. Такими темпами прошла неделя, началась вторая, которая не принесла ничего занимательного, а на третью неделю не выдержала миссис Вудхауз. — Вы не можете продолжать просто так сидеть тут! — она громко хлопнула дверью, трижды пожалев об этом. — Я ведь вижу, как вы страдаете. Вы можете всё рассказать мне, я вас выслушаю, так как держать эмоции внутри себя, как я прекрасно понимаю, очень трудно. — Что я могу ещё сказать по поводу этого всего? Значит, наш брак был обречён с самого момента, и мы жили в придуманном мире. — Она делала вас счастливой, какой же тогда мир придуманный? Я ещё никогда не видела, чтобы женщина имела такое положительное влияние на ваше мировоззрение и на поступки в целом! — миссис Вудхауз теребила край своего передника. — Что мешает вам спокойно обсудить всё это? — Лилибет, — он осёкся, — Элизабет не захочет меня слушать. Я наговорил ей столько гадостей, именно гадостей. Я хотел преподнести правду и свои ощущения в одном ключе, но моя обида испортила всё, и ситуация вышла из-под контроля. Она не сможет меня простить. — мужчина массировал виски, а перед глазами, впрочем, как и во все последние дни, была плачущая жена, которая ёжилась от страха. — Элизабет пыталась меня убедить, но тогда это всё казалось несущественной глупостью и её простым желанием покрыть любовника. — Да как вы, Максимилиан, такой умный и проницательный человек, можете поддаваться ревности? — возмутилась миссис Вудхауз. — Послушайте, мои слова могут не значить ничего, я всего-то экономка и обслуга, но поверьте мне, если сможете, она вас любит. Настолько сильно, как может любить только полная искренности женщина, — хотел Уэйнрайт что-то сказать, но женщина напротив продолжила. — В те первые дни, когда мы вас чуть не потеряли, Элизабет всегда, просто всегда была подле вашей кровати. Она сидела там, сжимая вашу руку, следила за вашим беспокойным сном и не спала, не ела в ущерб себе, ведь тогда чувствовала вину, которая просто поглощала её изнутри. Нам удалось заставить её возвращаться к жизни, но она никогда, слышите, никогда бы не променяла вас на графа, а то, что именно в час вашего пробуждения они пошли на тет-а-тет — просто чистая и какая-то глупая случайность! — миссис Вудхауз тяжело дышала, но продолжила свою тираду. — Посмотрите на ситуацию с другой стороны. Проанализируйте. У Элизабет даже и мысли никогда не возникало о том, чтобы бросить вас. И то, в чём вы её обвиняете является самым настоящим абсурдом, уж простите меня за эту фривольность! — Нам нужно время. Нам нужно время вдали друг от друга, чтобы все страсти перестали бушевать. Может быть, пройдёт месяц, может быть и полгода. — Нельзя ждать! — воскликнула экономка и сразу же замолчала, пытаясь собраться с мыслями. — Нельзя, слышите? — Время лечит, миссис Вудхауз. Ей и мне надо время… — Понимаете, мистер Уэйнрайт, всё было бы гораздо проще, если бы не… — Что? Ну, раз вы уже начали что-то говорить, то заканчивайте — у меня нет ни единого желания дешифровать ваши слова. — Я знаю, что не в моей компетенции сообщать вам об этом первой, но вам ждать нельзя, — миссис Вудхауз сжала руки, пытаясь справиться с нахлынувшим волнением. — Ваша жена беременна и в то время, как мы сейчас это обсуждаем, она страдает где-то у тётки. Сделайте что-то, Максимилиан, это нельзя просто так оставить!

***

Что-то внутри него переломилась. Беременна. Элизабет ждёт ребенка. Он не мог поверить в эту новость и до последнего, будто бы смакуя, прокручивал в голове слова экономки. Женщина в тот момент развернулась, уходя, а Максимилиан смотрел ей вслед, будто бы анализируя сказанное миссис Вудхауз ранее. А что если, быть может, это все сказано опять, чтобы его одурачить? И вообще, с каких пор он стал настолько подозрительным? И верит ли он себе, в первую очередь? Мужчина взял со стола дневник и прикоснулся к нему, будто бы пытаясь найти ответ в этой записной книге. Сейчас ещё пуще прежнего стало не хватать Кэролайн, её смеха и искренних поздравлений — она давно говорила, что хочет нянчить детей своего брата, но, пожалуй, ничему не суждено было случиться. Он боялся встать с места и поехать за Элизабет. Сомнения настолько мучали его, что бессонные ночи за последнее время казались обыденностью, полное погружение в работу не доставляло усталости, а мрачность в комнате лишь дополняла атмосферу. Что если миссис Вудхауз хотелось бы таким образом помирить влюбленных? Что если это обычная выдумка? Его уже крупно обманули и, чёрт возьми, он начал сомневаться в экономке — вторым человеком после себя, которому он мог доверяться безвозмездно. Открывал дневник Уэйнрайт с опаской. Касался листов аккуратно, вчитывался в каждую букву, запоминал каждый завиток, ловив себя на мысли, что почерк Кэролайн всегда был дополнительным ее достоинством. Страница за страницей, день сменялся ночью. Он не вышел к ужину, зажигал новые свечи, когда предыдущие заканчивались. И все это было таким цикличным, повторяющимся каждый день да так, что эта обыденность съедала, резала по-живому. Он читал про конюха, представлял в себе картины того, как живая сестра радуется жизни и страдает одновременно прямиком у него под носом, но мужчина, в свою очередь, будто бы не хотел или не мог этого видеть — ей нужно было внимания и поддержка, но в тот момент он был слишком зациклен на неважных вещах, что даже не замечал этот крик о помощи из глубин ее души. После такого чувствовал себя паршивым братом и понимал, что так же поступает сейчас с женой, пуская все на самотёк. Максимилиан уже несколько раз закрывал дневник и хотел бросить его в камин. Один раз он даже стал около пламени, чтобы ликвидировать причину всеобщих страданий, но просто не смог. Вновь сел в кресло, вновь вчитывался и дошёл до самой интересной части, которая была связана с графом. Точнее, с ним и этой больной любовью, которая просто с каждым днём перерастала в зависимость. Торнтон был самым настоящим ублюдком и таким искусным манипулятором, что Максимилиан, будучи человеком абсолютно не впечатлительным, готов был просто от этого осознания выть. Как ему удалось свести Кэролайн, девушку, чьи моральные убеждения имели твёрдый грунт, с ума, заставить ее влюбиться в себя, в чудовище и, в конечном итоге, свести в могилу? Ведь вся череда неприятностей, которая случилась с ней, была спровоцированна именно графом, который сейчас, в отличии от нее, наслаждался жизнью, совсем позабыв о несчастной. Хотелось убить его. Придти в его дом опять и сделать так, чтобы он страдал и молил о пощаде, чтобы только желал окончания своей бесполезной жизни. Он отравил жизнь его сестре, отравил жизнь Элизабет, чувствуя себя абсолютно спокойным и так же непоколебимым, как и ранее, будто бы портить все, к чему он прикасается, является его привычным и уже не удивительным для общества делом. Наступил рассвет и четвёртая ночь без сна. Максимилиан валился с ног, но как только голова соприкасалась с подушкой, а холод от постели навевал сон, внутри что-то переключалось, и он видел Элизабет — заплаканную, несчастную, когда она обнимала себя обеими руками, пытаясь укрыться от этих мерзких слов. Его начинало колотить от того, насколько девушка в кресле страдала, но легче даже не стало от того, что она далеко отсюда. Ребёнок. Их ребёнок. Максимилиан ещё не мог свериться с мыслью, что он станет отцом и что женщина, которая его любит, носит под сердцем их дитя. И вот это «их дитя» навевало радость и грусть в один и тот же миг — то, чего жаждет каждый мужчины сбылось, но то, что ожидает его вскоре пугало пуще прежнего. Он понимал, что попросту не может ненавидеть её и единственный человек, которого он презирает сейчас, это он сам, собственной персоной. Он растоптал её доверие к себе, её любовь, он обвинил ее в измене, которую она не совершала. Он растоптал её гордость, её честь, начал диктовать свои условия и испортил всё, к чему шел. Без Элизабет мир просто поделился на чёрное и белое, никаких ярких красок. Без Элизабет ни работа, ни быт не были прежними. Он даже клялся себе, что чувствует этот запах, исходящий от прекрасного тела в этой комнате. Каждое утро ему казалось, что она вот-вот проснется, перевернётся на бок в их общей постели, улыбнется своей самой светлой улыбкой, пожелав доброго утра. Хотелось на одну секунду, хотя бы на одну секунду прикоснуться к ней, обнять, поглаживая мягкие волосы, вдохнуть аромат, провести по бархатной и нежной коже, увидеть её вновь, чтобы жилось спокойнее. Но он не мог. Не мог заставить себя поехать к ней, ведь чувствовал, что содеянное им ужасно до одури и она, женщина, которая имеет гордость и внутренний стержень, просто не простит, да и более того, не выслушает, лишь смерив презрительным взглядом. И тогда станет ещё хуже, ещё больнее. Но он этого заслужил — оспаривать этот вывод было бы сущей глупостью.

***

— Что ты от меня хочешь? — в каждом движении Торнтона чувствовалось пренебрежение, разве что эта каменная маска, которую он примерял каждое утро, не изображала ничего. Ничего такого, за что можно было зацепится. — Как ты можешь спокойно просыпаться по утрам, чтобы тебя не мучала совесть за содеянное? — Друг мой, — перебив Максимилиана произнес граф. — Ты явно не в себе. Выглядишь неважно. Я бы мог предложить тебе квалифицированную помощь мистера Кейна или что покрепче? Хочешь виски? Я могу любезно предоставить тебе этот чудный напиток, самую настоящую новинку, которую привезли мне совсем недавно. — Не заговаривай мне зубы, — «и не подавись своим виски».— Так ты не ответил на мой вопрос. — Моя совесть чиста, и я не понимаю, о чем ты говоришь. Погода совсем не настраивает меня на философский лад, увы, чтобы мыслить о бытие наших жизней. И тут Максимилиан не сдержался. Он притянул Торнтона за ворот рубашки к себе, грубо тряхнув его, а агрессия просто накрывала мужчину с головой — ещё минута и он просто убьёт этого слизняка, не оставив и мокрого места от него. Но граф лишь хмыкнул, даже не сопротивляясь. — Я повторюсь, раз ты плохо слышишь: как ты можешь спокойно жить, когда из-за тебя произошло столько бед? — Ух, Уэйнрайт, ты меня удивил. Ставил на то, что ты зажжёшься позже, а ты так быстро… — он хохотал, даже не скрывая этого, не сопротивлялся и не пытался ответить на силу силой. Он просто ждал подходящего момента, чтобы ударить. — Я знаю, что ты сделал с моей бедной сестрой. Знаю, но никак не нахожу причины, по которой она могла полюбить такое ничтожество, как ты. — Лучше быть ничтожеством, чем распускать руки без причины и бросаться на неугодных, словно голодный зверь. — Ответил Торнтон, но Максимилиан понял сразу, что он боится. Боится, чёртов ублюдок, но не признает этого. Вы что, как так! — За что ты так с ней поступал, а? Ведь Кэролайн никогда и ничего тебе не сделала. — Мужчина помнил то, какой грустной и растерянной в последнее время она была, отчего сердце сжималось с каждым разом всё больше и больше. — Тебя ничего не смущает? — он кивнул в сторону рук, которые ухватили его за ворот. — Отпусти меня и тогда, быть может, я захочу поговорить с тем, кто пришел в мой дом и оскорбил мою честь, пытаясь пошатнуть мое достоинство глупыми силовыми выпадами. — Уэйнрайт отпустил графа, но тот упал на пол, подобно безвольной кукле, отползая назад. Видимо, не ожидал такого поворота событий и столь быстрого исполнения желаний. — Если ты сейчас не ответишь на мой вопрос, я клянусь тебе, не посмотрю на то, что это против моих принципов о избиении слабых. — Шипел он, ловля себя на мысли, что руки невольно сжимаются в кулаки. — Ты слишком предсказуемый. Всегда им был. — Пожал плечами Торнтон, даже не удосужившись встать с пола. — А я всегда был на шаг впереди тебя, хоть ты даже не обращал внимание на это. Что же до Кэролайн, то ничего точного сказать не могу — любовницей она была превосходной и мне жаль, что она умерла. Мгновение, и граф сплевывает кровь, прикасаясь к месту удару и шипя от боли. Максимилиан не выдержал, нет, не мог слушать всю эту грязь, которая рождалась из уст Торнтона. Он никогда не был достоин Кэролайн, даже волосинки с её головы, но даже после её смерти намеревался распускать слухи и издеваться над той, что и так настрадалась из-за него. Быть может, Уэйнрайт поступал неправильно, пускай его за это осудят, но кто-то должен был показать Торнтону место, смешав с грязью на собственной обуви. — Я сделаю так, чтобы ты страдал, обещаю. Я сделаю так, чтобы твоя жизнь превратилась в Ад, чтобы ты ответил за совершенные поступки. — Максимилиан тяжело дышал, чувствуя, как эмоции накрывают его с головой, а он уже и не в силах сопротивляться. — Ты ответишь за Кэролайн, за мою жену, за всю ту грязь. — А твоя жена была не так уж и против моего общества. Особенно на балу в твоём особняке. Никогда бы не подумал, что поцелуй с женщиной может быть таким приятным. Какой же податливой она была! Ещё один удар, и Максимилиану становится тошно. Враньё. Он не верит ни единому слову Торнтона. Все это лишь глупые попытки заставить его позабыть о цели, ударить побольнее, под дых. Уже ничто не сможет посеять сомнения в его душе, ничто не даст ему ещё раз отпустить Элизабет! В тот момент Уэйнрайт поклялся себе, что отныне и навсегда будет защищать её, даже если боль от происходящего выбьет из колеи. Его жена — самое ценное и родное, что у него было и есть, потому во чтобы то ни стало хозяйка вернётся в собственное поместье и продолжит жить там. Он попросту больше не сможет её отпустить. Никогда.