Блумфилд-Холл

Всё было не тем. Не тот дом, не та атмосфера, не та погода, не та сервировка на столе, не те комнаты. Всё не то. И это «не то» добивало с каждым утром все больше и больше. Элизабет улыбалась тётушке, ведь просто не могла, даже если бы и хотела, расстроить её. Родственница же, в свою очередь, будучи женщиной проницательной, все прекрасно понимала и не загружала племянницу никакой работой, а особенно своим присутствием. Отрадой стали беседы. Девушка сама просила тётушку Абигейл остаться, когда становилось совсем уже грустно и невыносимо терпеть безмолвие и тишину. Возможно, причиной такого откровения стал отъезд Сьюзан, что на прощание скупо поцеловала родных в щёку, пожелала хорошего дня и удалилась, будто бы ее здесь совсем не было, а, возможно, и страх перед неизвестностью заставил сестру убраться подальше. Руки покоились на животе, который ещё не особо выдавал ее положение, но заметно, пожалуй, лишь для нее, округлялся. И все эти чувства были такими новыми. К примеру, что в тебе живёт новая жизнь, нельзя было описать это хоть одним разумным словом! Этот неподдельный восторг сменялся липким чувством горечи, пленившим обычно в часы особых раздумий. — Наверное, моей судьбой было растить вас. — Тётушка Абигейл пила алкоголь только в обед, во время наиболее долгого перерыва в доме. — Никто, кроме тебя, сейчас не узнает то, что я скажу. — Она ухмыльнулась, но стоило Элизабет отвлечься от какой-то мелочи и заглянуть женщине в глаза, как в момент у нее пропал дар речи. Там стояли слёзы. Или это смерть матушки сделала тётю сентиментальной до ужаса, или же причиной был резкий удар со стороны Сьюзан, но нельзя было в правильном ключе описать происходящее разумно, подобающе. Элизабет никогда бы не подумала, что такая сильная и волевая женщина, которая вселяла страх, уважение и робость в её присутствии, могла сейчас сидеть и плакать. Образ, который был выстроен ею, семьёй, обществом, рассыпался по кусочкам! — А я ведь два раза была беременна. Я даже не знаю, с чем можно было сравнить свою эйфорию. Я была настолько счастлива, настолько счастлива! — горькая улыбка коснулась ее прекрасных губ. — Первенец, который должен был переменить наши жизни, так и не появился на свет. Выкидыш. Как сейчас помню, насколько было мне больно. — Элизабет вздрогнула, в горле пересохло. — Боже, милочка, я не хотела тебя пугать. — Тётушка Абигейл, продолжайте. — Тихо, после затянувшейся паузы ответила девушка, поджав губы. Очень неловкая ситуация. — Второй раз я была уверена в том, что все сбудется. Я была уверена в мужчине, что был рядом, я была уверена в том, что целиком и полностью здорова. Я берегла себя, свое здоровье, отказалась от вредных привычек, но один стресс, который я пережила в связи с ссорой с моим мужем ударил пуще прежнего. Врач думал, что я не выживу и помимо ребенка на тот свет отправлюсь и я. Не знаю, что напоминает эта боль. Душевную пустоту? Безысходность? Понимания, что ты разбита? И Элизабет слушала, боясь сказать хоть что-то. Тему детей тётушки не поднимал никто, даже мама, ни разу не говорили или даже не намекали. Знала бы девушка, что не сможет удержаться, то остановила бы родственницу сразу, а сейчас слёзы текли по ее щекам. Невыносимо было знать, что эта боль упала на хрупкие плечи и стала бременем, непосильной ношей до конца жизни. — А я не знала, за что я заслужила этот ужас. В чем я была виновата? — она опять улыбнулась, но эта улыбка никак не смогла бы перекрыть душевную пустоту. — Самое ужасное это знать, что тебя жалеют. Жалость — это унижение. Лучше долго терпеть муки ада, чем жить, зная, что тебя жалеют, тяжело вздыхая, и провожают с сочувствием в глазах. И теперь можно было понять мотивы ее поведения. Элизабет в своей жизни никогда не обвиняла родственницу, какие бы, по ее мнению, злодеяния по отношению к сестрам та не совершала. Можно было понять её резкость, её требовательность и напор, её бесконечную любовь к племянницам и искренность, неподкупную, такую, что разительно отличалась от других чувст, которые им когда-либо доводилось испытывать подле нее. — Сложнее всего было отпускать вас. Осознавать, что наши девочки взрослые и уже далеко не девочки, а настоящие женщины. — Она пожала плечами и стёрла слёзы так грациозно, как только умела она, делая это не специально, просто шарм всегда жил внутри этой женщины. — И, Элизабет, я бы, раз у нас сейчас вечер откровений, хотела услышать то, как дела у вас с Максимилианом. Ты совсем не хотела говорить о нем. Как мне подсказывает интуиция, причиной твоего затянувшегося визита является муж. Что стряслось? Резкая перемена темы сбила Элизабет с толку. Девушка поежилась от воспоминаний, которые вновь на неё нахлынули: гнев, раздосадованность, пылающий взор мужа, крики, расставание. Она не помнила, было ли событие хуже в её жизни и, как бы прискорбно и стыдно это было бы не признавать, смерть матери справила на Элизабет меньшее впечатление, чем их долгосрочная ссора с Максимилианом. Каждое утро, только открывая глаза и видя расписной потолок, девушка думала. Она не знала, сколько просто могла лежать, всматриваясь в рисунки и думая о своем. Интересно, что в это время делал ее муж? Наверняка уже уходил на работу, встречался там с Камиллой, они решали деловые вопросы. Он наверняка уже позабыл о своей жене и увлекся другой женщиной, которая наверняка бы составила ему партию лучше. Но остатки здравого смысла, поднимающиеся из глубин души твердили, что так нельзя. Нельзя в нем сомневаться. Он любит ее, он простит ее и не сможет жить без нее! Как жаль, что этих остатков было слишком мало, чтобы переубедить Элизабет в правильности вышесказанного. Его просто не хватало. Банально, когда она просыпалась утром, и некому было желать хорошего дня и целовать нежно и чувственно, чтобы чувствовать это тепло. Или же когда она засыпала в полном одиночестве, боясь каждого шороха, и даже свечи не спасали от страха детства — все это было не тем, вокруг все сулило опасность! Его не хватало до дрожи, до боли, так, что хотелось кричать, но крик бы этот никто не услышал. А что, если они больше никогда не встретятся? Что если он бросит её, ребёнок будет рожден в этом поместье? Что, если она будет воспитать его одна, а Максимилиан даже забудет о их существовании? Что если… От этих вопросов можно было медленно и уверенно потерять ощущение здравого смысла, но… Она даже не наделялась, нет, она знала, что муж так бы никогда не поступил. Элизабет казалось, что все происходящее является неким помешательством. Она медленно, но очень даже уверенно сходила с ума и изнывала по своему мужу. Как он смог сделать из нее зависимую? Почему без его присутствия все, что ранее приносило удовольствие, даёт ощущение безысходности и скуки? Почему в каждом проезжающем экипаже хотелось увидеть его? Хоть она и понимала, что так нельзя, но это чертовски странное чувство, когда колит около сердца, не давало ей жить спокойно. Ей вспоминались самые лучшие моменты, которые они пережили вместе. Элизабет пыталась внушить себе ненависть к нему, как того и подобает ситуация, но взамен лишь всякий раз вспоминала то, как он прикасался к ней, как нежно смотрел на нее и страстно целовал. Это была полнейшая зависимость, но она не могла его ненавидеть, нет! Как можно ненавидеть человека, с которым ты пережила весь спектр эмоций, ощутила то, о чем некоторые мечтают всю жизнь? И девушке пришлось рассказать. Поведать тётушке о всем том, что переживала, чувствовала, чем жила и как пыталась справляться с проблемами, настигнувшими врасплох. Женщина подле внимательно слушала, не перебивала, и, как подобает прекрасному собеседнику, анализировала происходящее. — И ты думаешь, что он так просто сможет тебя отпустить или разлюбить? — тётушка Абигейл улыбнулась, отпивая алкоголь. Она выглядела спокойной и умиротворённой, казалось, что на каждый вопрос у нее уже приготовлен мудрый ответ. — Да. Поймите, то, что я сделала, не входит ни в одни рамки приличия. Я поступила неправильно и поплатилась за это. — Элизабет поежилась от дрожи, которая внезапно прошла по телу. Умом она понимала, что так будет лучше, но глупое сердце было обмануто счастьем, отчего билось в разы быстрее. — Моя дорогая, тебе, да и любой другой женщине нужна любовь во всей красе, а мужчинам же просто нужна женщина подле. — Она усмехнулась. — Не знаю, как тебя занесло в эти дебри семейных интриг, но тебе нужно время. Нужно время понять, принять и проанализировать случившееся, чтобы вернуться обратно в Блумфилд-Холл в здравом разуме. — Я больше не смогу вернуться туда, он не захочет… — Такой мужчина, коим является твой муж, просто не умеет таить зло. Максимилиан очень умен, раз может ждать, пока его спутница жизни успокоиться, чтобы любить ее и дальше. Тебе крайне повезло с ним, моя дорогая. Очень редко браки по договоренности существует настолько хорошо, как у вас. — И это словосочетание «брак по договоренности» лишний раз напомнило, в какой прискорбной ситуации они находились. — Но… — Помниться, ещё несколько месяцев назад ты стояла бледна и грустна у алтаря, но сейчас… Сейчас напротив меня стоит настоящая женщина, статная хозяйка и, тем более, ждущая ребенка. Почему? Тебя полюбили. Ты желанна, нужна и любима, я же вижу. — Тётушка Абигейл встав подошла к Элизабет со спины, обнимая её, прямо как в детстве. — Настоящая семья начинается только тогда, когда у пары рождается дитя. Пожалуйста, не повторяй моих ошибок. Береги себя и поговори с мужем первая. Сделай этот нелёгкий шаг, а в худшем случае будешь жалеть о недосказанных вещах всю жизнь.

***

Миссис Вудхауз не спалось. Она не могла спокойно ходить по дому и раздавать поручения, зная, что в жизни хозяев творится полный хаос. Миссис Вудхауз хотя и понимала, что молодости простительны ошибки, падения, но она знала, какой чувствительной является Элизабет, и знала, что беременным противопоказано нервничать. Неизвестно, хорошо ли питается там несчастная и питается ли вообще, так как даже в Блумфилд-Холле ей кусок в горло не лез. Вообще не приходили никакие известия от Элизабет, что было крайне прискорбно — маленькая весточка о том, что с ней все в полном порядке было бы бальзамом на душу. Экономке, конечно, как и полагается слугам, нельзя вмешиваться, но Максимилиан… Женщина не осмеливалась пересекать черту дозволенного, но эта материнская нежность и поддержка сейчас пригодились бы как нельзя кстати! И то, как внутри он страдал, было непосильным и непростительно ужасным для бедной миссис Вудхауз. Таким подавленным она не видела его ещё со времён, когда Максимилиан потерял сестру, не говоря уже и о матери. Взяв поднос с завтраком она отправилась в кабинет и, услышав спокойное «войдите», оказалась во мраке комнаты. Мужчина, но для нее вечно мальчик, сидел в кресле, под глазами его залегли темные круги, и выглядел Уэйнрайт не так лицеприятно, как обычно. Миссис Вудхауз молча поставила поднос и уже развернулась, чтобы уйти, как он ее окликнул: — Я вижу то, как вы на меня смотрите. — Женщина взглянула на то, как Максимилиан улыбнулся, но в ответ она не могла сделать того же, уж слишком была настороженна. — Миссис Вудхауз, прошу, останьтесь ненадолго. — Прошу прощения, мистер Максимилиан, но сейчас я крайне занята. — И как бы искусно она не пыталась сохранять холодное спокойствие, выходило это слабо и неубедительно. Она прекрасно понимала, что в любой другой семье ее бы уже давно отправили подальше за подобные выходки, но у Уэйнрайтов… Прожив столько лет с этой семьёй, она понимала, что, несмотря на свое положение и прочие обстоятельства, её ценили. Её ценила миссис Кэтрин, её ценил и ценит старший Уэйнрайт, и, конечно же, их дети, оставшиеся дети, тоже с огромным теплом относились к экономке, которая наблюдала каждый день за тем, как они меняются и вырастают. А Элизабет она и подавно обожала! — Миссис Вудхауз, вы гневаетесь на меня, ведь так? — он нахмурился, складывая руки на груди. — Я понимаю причину вашего недовольства, но… Как я уже сказал, я принял решение. Я должен, как добропорядочный человек, дать… — Вы же ее любите! Любите! Почему за любовь нельзя побороться? — произнесла женщина и сразу прикусила щеку, чтобы не взболтнуть лишнего. — Я не хочу настаивать или приводить ещё доводы. Вы — кузнец своей судьбы, и никто не сможет повлиять на события и решения кроме вас. Если вы считаете, что можно оставить беременную жену у её тётки, которая продала племянницу за деньги — пожалуйста, вы вольны делать это. Я же обычная прислуга, у меня нет мнения и права голоса в стенах этого дома. А теперь, с вашего позволения, мне нужно будет удалиться и заняться другими делами. — Хлопнула дверь, Максимилиан тяжело выдохнул. Очередной день начался.