Блумфилд-Холл

Напряжение. Именно это чувствовал Максимилиан, смотря в окно. Экипаж всё ближе приближался к особняку Мансфилдов — месту, которое, как бы пафосно не прозвучали его слова, могло разрешить дальнейшую судьбу супругов. Почему-то хотелось верить, что там всё осталось как раньше. Как раньше, это когда Уэйнрайт впервые увидел Элизабет. Стало быть, новая хозяйка изменит все под себя, хотя вряд ли тётка его жены дойдёт до этого так скоро, ведь со смерти миссис Мансфилд прошло ещё не так много времени. Да, он всячески пытался отогнать пессимистичные мысли всякой ересью. Так было легче справиться с нарастающим чувством неопределённости, которое отчаянно пульсировало в голове. Нет, Максимилиан Уэйнрайт будет готов к любому повороту событий. Или же это простые выдумки, которые он попытается выдать за реальность. Действительность была в разы хуже, нежели желаемое. Выехал на рассвете и к утру уже должен быть у Мансфилдов. Никакая паршивая дорога не могла отвлечь его от размышлений, никакой холод и мерзкая погода вокруг не пошатнули настрой Уэйнрайта. Там Элизабет. Те чувства, от которых он ограждал себя всю жизнь всё чаще мучали, не давали спокойно спать ночью. И именно она пробудила их, научила любить и смотреть на вещи под другим, ранее не исследованным углом. Она беременна. Миссис Вудхауз постоянно внушала эту мысль, давила на Максимилиана. Он был глупцом, идиотом, раз подумал, что Элизабет могла лечь в постель с Торнтоном. С другой стороны, была бы довольна интересная история для романа: девушка, которую насильно выдали замуж за человека, которого она видела несколько раз в жизни, противостоит уставам обидчика. Главную героиню стоило пожалеть, так как бедная девушка пережила тяжелую болезнь мужа, но не решилась продолжить с ним путь, ведь её соблазнил худший враг супруга — человек, причастный к смерти сестры благоверного. От абсурда захотелось рассмеяться. Дешевая театральная постановка готова, Максимилиану даже не стоило напрягаться. Но он верил, верил, несмотря на ядовитые мысли в собственной голове. Она бы так не поступила. Элизабет слишком принципиальна, слишком верна своим уставам, чтобы вот так взять и опуститься до низов. У неё есть гордость, ещё и какая, Максимилиан почувствовал это на себе. Почувствовал самое ужасное женское оружие — безразличие. Ни писем, ничего. Просто холод и отрешённость. Умеют женщины сделать так, чтобы даже невиновный ощутил груз причастности на себе. И чем ближе особняк был к нему, тем ярче Максимилиан представлял её. Тем живее становились её черты, тем роднее казалась улыбка. Каждый раз одно и то же. Каждый раз. А за окном мирно падал снег. Погоде всегда всё равно на глупые людские проблемы, ей повезло, и она ничем не обременённая — независима, необузданна, неуловима.

***

Широкий подоконник всегда был любимым местом отдыха Элизабет. Она, поджав ноги под себя, пыталась привлечь сон. Вот уже который день. Который день она не может спать в одиночестве и всё думает, думает без остановки, вспоминает и нагнетает атмосферу пуще прежнего. Казалось, что это не она. Это не её жизнь, она лишь молчаливый свидетель в углу комнаты, блуждающий по дому, будто бы призрак. Провозит кончиками пальцев по выцарапанному «ЛЭС». Такое родное, отдающее теплом в руки. Воспоминания о безоблачном детстве приносят ей некое… Потерянное спокойствие? Да, конечно, всего лишь на пару минут, но ей это так необходимо. Луиза. Элизабет. Сьюзан. Должны были быть вместе, но сейчас так далеко друг от друга. Как Максимилиан далеко от неё. Помнит, как Луиза, её младшая сестра царапала это, Сьюзан, сидя на кровати, надменно наблюдала за процессом. Помнит искренний смех, помнит слова о том, что ничего не разлучит их и, где бы кто ни был, ниточка, эта неразрывная связь, всё равно приведёт друг к другу. Подумать только, всё это произошло всего-то несколько лет назад, но уже, прямо сейчас, кажется таким далёким отголоском. Точно таким же, как и супружеское счастье. Луиза уже вскоре должна приехать, так как получила надлежащее образование, что делает её очень завидной невестой. Сьюзан уже вряд ли в ближайшие несколько лет переступит порог родного дома и, хоть девушке и было стыдно за такие мысли, Элизабет вздохнёт с облегчением, ведь наконец-то развеялся этот образ примерной дочери и идеальной жены, который ей внушали всю жизнь. Луизе же просто повезло не расти под постоянным гнётом со стороны родственников, когда из тебя просто пытались лепить тоже самое. Элизабет тяжело вздыхает, прекрасно понимая, как меняется её жизнь и как воспоминания душат. В такие моменты, грустные, она почему-то отчетливо вспоминала такие родные руки на своей талии и тёплое дыхание, которое щекотало шею. Хватит. Присматривается. Маленький экипаж ярким пятном выделяется на фоне белой, припорошенной снегом земли. В их местности мало гостей, дорога ведёт к ближайшим поместьям, потому когда экипаж сворачивает в сторону их особняка у Элизабет уже не остаётся и капли сомнений — нежданные гости направляются к ним.

***

Максимилиан подбирает в голове слова. Все речи кажутся жутко нелепыми, жутко странными, что любое сказанное слово обернётся проигрышем и позором, как бы он не хотел это отрицать. «Да, Элизабет, я не должен был тебя обвинять, тем более, когда ты в интересном положении, о котором ты же и не сказала…» или «Знаешь, я не могу без тебя. Медленно схожу с ума, ничего не приносит мне былых эмоций. Не могу переключиться и не думать о том, как гадко мы поступили друг с другом». Всё равно в любом из вышеперечисленного были виноваты оба. И он это понимал. И от такой странной ситуации явно легче не становилось. И от любых других оправданий тоже. Внутри сейчас велась борьба его тела с усталостью, нерешительностью и страхом, которые пригвоздили мужчину к месту. Он чувствовал лишь то, как нуждается в своей жене, как нуждается лишь в том, чтобы увидеть рядом эту до боли знакомую фигуру. Эти мысли выжигали здравый смысл настолько, насколько подобное было возможно. Он как будто ощущал, что желание двигаться против течения лишь улетучивается. Ему нужен человек, что поместит искру и желание действовать, чтобы тело, его тело, продолжало функционировать. Тяжело даются эти шаги, ноги налиты свинцом. Холодный туман укрывал горизонт, в один миг стало холодно, но Максимилиан этого не чувствовал. Казалась, что он не ощущал ничего после того, как Элизабет его покинула. Чёрт возьми, когда Уэйнрайт обратно превратился в этого мнительного мальчишку из своего прошлого? Почему она, именно она заставляла переживать его все эти ужасные чувства? Сейчас Максимилиан просто возненавидел особняк Мансфилдов, чёртову зимнюю погоду, себя и всё вокруг. Он понимал, что в некоторой степени был одержим своей женой, своей Лилибет. Возможно, было бы проще забыть её, если бы Уэйнрайт не знал о ребёнке. Проще было бы забыть её вьющиеся тёмные волосы, забыть её голос, этот приятный и медленно убивающий голос, забыть то, как она прекрасна и как каждое легкое движение несёт в себе грацию и уверенность, хотелось забыть то, как её тело идеально подходило для рук Максимилиана, как будто бы было создано лишь для его любви. Если бы не ребёнок. Их ребёнок. Их маленькая, ещё нерожденная кроха, которая может пострадать из-за глупости родителей. Какой бы исход не имела эта встреча, чтобы они друг другу не говорили — Уэйнрайт всё равно будет любить и мать, и дитя настолько сильно, насколько вообще позволено любить наиболее близких тебе людей. Из-за дверей ненавистного дома появляется знакомая фигура, которая точно так же, как и он, застывает в нерешительности. Шаги даются так сложно, так мучительно тянется время. Кажется, что расстояние между ними просто огромное. Он слышит лишь то, как бешено стучит собственное сердце и как Элизабет бежит к нему, а под её ногами хрустит шар снега. Она вся такая нежная и родная, с небрежно собранными волосами, укутана не только в туман, сквозь который так решительно прорывалась, но и в тёплые вещи, накинутые поверх излучающего тепло тела. Ну и где же эта граница между помешательством и здравым смыслом? Стоит ей только появиться так близко, как вся эта неясная тревога уходит, не оставляя даже малейшего напоминания о себе. Что-то в ней кардинально поменялось, но все же его Лилибет продолжала быть его Лилибет. Не только женой и верным советчиком, но и самой любимой женщиной на свете. Молчание будто бы залечивает их раны. Молчание сближало их получше пустых разговоров, сближало эти две израненные и настрадавшиеся души, делая их родственными вновь. Он сделал шаг ей навстречу и с губ Элизабет, с этих манящих и сладких губ сорвался вздох. Расстояние между ними сокращалось, вот он уже видел каждую выученную деталь на нежнейшем лице, каждую родинку. Видел и был так близок к самому смертельному оружию любой женщины — её глазам, зелёным глазам, что ласкали его своим взором каждый раз. Они созданы друг для друга. Странно ведь, он никогда бы не подумал, что эта юная и цветущая девушка станет ему нужна, как воздух. Или же это была лишь шутка судьбы над ними: будто бы кто-то раскладывал пасьянс, и исход был один. С каждым сантиметром между ними стирались отголоски здравого смысла, и Максимилиан понял, что уже давно оказался в её плену, понял, что глубоко увлечён ею, а она — им. Элизабет оказалась в его крепких объятиях и весь груз, который лежал на плечах Уэйнрайта во время разлуки и давил на него, превратился в пепел. Максимилиан понял, что вся эта чудовищная ситуация случилась абсолютно неслучайно — судьба определённо разлучила их для того, чтобы доказать, насколько супруги не могут жить друг без друга. Мужчина вдыхал запах её волос, обнимать её было так приятно, и он понял, что его грусть была на грани с безумием. Лилибет плакала, уткнувшись носом ему в грудь и он ощущал то, что тонет в ней как и в этом тумане, что укутывал каждый кусочек огромного простора. — Прости меня, — два слова, но сколько в них раскаяния, страданий и болезненного ожидания! Супруга подняла голову и взглянула на него с такой непередаваемой нежностью, от чего у мужчины сердце забилось с новой силой, ведь было ради кого. — Я тоже хочу извинится. — Ох, Элизабет, сейчас он готов тебе простить всё и даже не задумываться о последствиях. Он готов прямо сейчас бросить к твоим ногам всё, чего ты пожелаешь, лишь бы с любимых глаз больше не капали слёзы. Он целовал её улыбку и влажные дорожки на щеках. Она молчала и наслаждалась тем, как его тело согревает и даёт уверенность в следующем дне. Они просто не могли долго злиться друг на друга — вот настолько их любовь была сильна, вот настолько они нуждались друг в друге, настолько, что в одиночестве просто нельзя было совладать с собой и со своим разумом. Элизабет заправляет вьющиеся пряди Максимилиана за ухо и произносит: — Я слишком счастлива. — И он клялся себе, что никогда не слышал, чтобы они так произносились женщиной. Может именно тогда Уэйнрайт лишний раз убедился, что значит для неё многое, что в этих словах скрыта бесконечность и что его Лилибет счастлива лишь от того, что он рядом. И ради этого хотелось жить.

***

Тётушке Абигейл не нужно было слов, чтобы понять, какая между этими двумя супругами связь. Когда Максимилиан держал её за руку, позволяя себе это при всех незнакомых слугах, когда её племянница улыбалась так широко и искренне, женщине всё стало ясно, и она облегченно вздохнула. Ей сообщили, что Элизабет собирает вещи и сегодня же отправляется в Блумфилд-Холл. А виновница всех событий порхала по дому и этот нарастающий восторг лишь приумножал размер её радости! Слов, как и мыслей, в её голове совсем не было. И занятая девушкой комната уже не казалась такой тусклой, и погода за окном уже не была такой мерзкой. Она уже давно не стыдилась своего вида при муже, ведь убедилась, что он любит её любой — красивой до чёртиков на приёмах или же растрёпанной после сна. Максимилиан обнял Элизабет за талию со спины, поглаживая живот. Ребёнок. Неужели он узнал? — Лучше не надо слов, слышишь? — шепнул он ей, и в этой фразе совсем не было напряжения или обиды, но девушка чувствовала, что поступила эгоистично и в одно мгновение стало так стыдно! — Главное, что теперь ты, я и наше дитя будем вместе.

***

Торнтон сидел в своём любимом кресле и смотрел в одну точку, пока вокруг вертелась прислуга. В конечном итоге его план провалился, хотя он и смог вывести Уэйнрайта из душевного равновесия — ноющий удар напоминал о себе вот уже который день. Плевать на всех и вся! Элайджа уже дошёл до той точки, когда всё вокруг начинает надоедать и никакие невзгоды не влияют на и без того паршивое состояние. «Кого там черти принесли?» — послышались отчётливые постукивания в дверь, и он не понимал, почему прислуга не открывает. Почему он всё опять должен делать сам, а эти лентяи получают его кровно заработанные деньги за вялое исполнение поручений? Торнтон не выспался, было раннее утро, потому накинутый халат не спасал от холода. «Почему ещё не затопили камин?» — подумалось ему, и злость вместе с раздражением смешались. Ещё и эти гости в такое время суток, люди вокруг совсем потеряли чувство такта? Открывает тяжелую дверь и жмурится от ярко белого снега, укрывшего землю. Потом Элайджа медленно фокусируется на пришедшем человеке, пытаясь понять, кто это вообще такой и что ему нужно, хотя явно незнакомая фигура была бедняком, который набрался наглости придти и что-то просить. — Здравствуй, Элайджа. — Произнесла его давно забытая головная боль и мужчина будто бы прирос к месту, не веря своим глазам и ушам.