Блумфилд-Холл

Графу Элайдже Торнтону показалось, что он просто сошёл с ума, и, не в силах выговорить ни слова, мужчина всматривался в это знакомое лицо пытаясь понять, правда ли это она. Молодая женщина напротив уже мало напоминала ту роковую красавицу из его прошлого, которую Элайджа так хорошо помнил и, не побоясь говорить прямо, любил. Сейчас именно её глаза, преследовавшие Торнтона в сновидениях, были реальны донельзя. Он и не знал, что именно чувствовал: был ли это страх или напряжение, или то, что он абсолютно не мог контролировать. — Граф Торнтон, позволите нам пройти? Дорога слишком утомляет. — Девчушка на руках женщины приоткрыла свои серые, огромные глазища, которые напоминали два огромных пятна на детском личике. Малышка была одета в какие-то страшные и грязные тряпки, светлые локоны, как и у самого Элайджи, завивались. Она с интересом поглядывала в сторону мужчины напротив, но всё равно прижималась к своей матери и пряталась, когда её взгляд перехватывал этот незнакомец. Торнтон просто не понимал, как такое вообще возможно. Что эта женщина делает у него дома, как она вообще попала сюда и как сейчас она может существовать наяву? Лучше было бы, если бы это всё стало сном, и он быстро проснулся. Огонь в камине полыхал, трещали поленья. И точно так же что-то внутри у графа ломалось, что-то рушилось, и искры летели в сторону. Кто знает, быть может то, что он внушал себе всё это время, было лишь попыткой оградиться от действительно стоящих мыслей и предчувствий, что женщина напротив всё это время была жива? Абсурд. Следует успокоиться и глубоко выдохнуть. Такого просто не может быть. Она умерла много лет назад, ушла навсегда и ему ведь… Кажется, правда? В то время женщина лишь упивалась его растерянностью, и какая-то странная и мимолётная улыбка тронула её обветренные губы. В то же время девчушка на руках молчала, но сейчас как-то опасалась исследовать и принимать нового человека в своей жизни. — Кажется, что поменялось всё вокруг к нашей последней встречи, но не этот дом. — Она осматривалась, будто бы чувствуя себя хозяйкой не только этого особняка, но и всего положения в целом. Он же смотрит выше, на её голову, что была накрыта какими-то лохмотьями, да и в целом время сделало свои коррективы в ранее нежном образе, который отложился где-то глубоко в его подсознании. И когда Элайджа сидел напротив неё в кресле, то смог вдоволь налюбоваться той, с которой мог бы связать остаток собственной жизни. От девичьей красоты мало чего осталось: возраст выдавала паутинка морщинок около глаз, от искрящегося взгляда уже вовсе ничего не было, лишь далёкие отголоски, а улыбка и вовсе не несла в себе былую искренность. Она отрастила волосы, определённо, теперь они были собраны в тугой пучок сзади, но уже потеряли тогдашний блеск и мягкость, а Торнтон всё ещё помнил их на ощупь. — Кэролайн… — начал он, но осёкся. Женщина взглянула на него с нескрываемой печалью, и Торнтон опешил, совсем не зная, что сейчас можно сказать такого, чтобы беседа не напоминала карикатуры во всеми любимой газете их графства. — Можно ли напоить мою малышку чаем, с вашего позволения, конечно? — она провела рукой по светлой голове и улыбнулась девочке, что все ещё недовольно осматривала интерьер, протирая глазки руками. Граф понял все сразу и ему даже не стоило объяснять, что это их с Кэролайн Уэйнрайт дочь. Стоило ему увидеть ребёнка на пороге, как все стало на свои места — сходство с ним было неимоверное. Торнтон боялся действовать и опять чувствовал себя трусом. Не смог ещё в прошлом быть с Кэролайн и бросил её, побоялся признаться Камилле в любви и бороться за неё, а сейчас и дочь, графскую дочь, боится взять на руки, а взглянуть в глаза тем более. Ведь из-за него невинная душа мёрзла всю дорогу до особняка, ведь именно из-за него она не знала жизни в тёплом доме, что радостно встречал своим теплом и материнской заботой. Элайдже впервые стало стыдно за то, с каким безразличием он встречал мать своего ребёнка, как использовал её в собственных целях, чтобы позабавиться, упиваясь этим её влюблённым взглядом, а потом хватило наглости оставить её, выкинуть, будто бы какую-то дворовую собачонку. Он много раз прокручивал в голове то, как всё должно было быть. Кэролайн Уэйнрайт должна была стать графиней Торнтон, она бы носила этот титул с гордо поднятой головой, как и следовало. Они бы вдвоём жили в этом огромном особняке и воспитывали множество детишек, они бы вместе растили их, чтобы никто из малышей ни в чём не нуждался, ведь Кэролайн была бы прекрасной матерью. Но что имеем в конечном итоге? Все грёзы рассыпаются, на деле есть лишь множество сломанных судеб, включая и их самих, страдания и боль от утраты. — Где ты была раньше? — наконец подал голос Элайджа, не в силах смотреть на дочь. — Где ты была всё это время и чей труп нашёл мистер Уэйнрайт? И Кэролайн лишь горько усмехнулась, собираясь с мыслями. Но хотел ли действительно Торнтон знать, что произошло? Та, по которой он сходил с ума все эти годы, рядом, но всё равно граф понимал, что потерял женщину в тот момент, когда отказался от неё и от общего и безбедного будущего. В комнате стало невыносимо душно, и мужчина уже собрался бранить слуг, как она ответила: — Могут ли забрать Маргарет на время нашего разговора? — Уложите девочку в гостевой. — ответил Торнтон, чувствуя кожей недовольный и прожигающий взгляд Кэролайн. — Девочку, значит? — произнесла она, стоило прислуге покорно покинуть помещение. — Я очень надеюсь на то, граф, что вы в будущем будете называть собственную дочку по имени, которое ей дали при рождении. — Вспылила женщина, но быстро замолкла, будто бы ничего и не было, будто бы в очередной раз она не ткнула Торнтона носом в его грехи, будто бы без неё он и не знал! — На долго ли ты собираешься оставаться тут? — спросил Торнтон, сам того даже не ожидая. Он уже был готов к тому, что Маргарет останется в поместье, а Кэролайн может хоть к чертям катиться — чем больше и сильнее человек чего-то ждёт, тем больше он разочаровывается в конечном итоге. — Я ещё не виделась с Максимилианом. Как он? — На взаимном игнорировании мы далеко не продвинемся с мёртвой точки. Я всё ещё не верю, что ты жива. — Я тоже не верю, что всё ещё жива. — Она поёжилась, будто бы от холода, но на деле в комнате было слишком тепло, или ему так казалось. — Знал, что ты не умерла. — Хмыкнул Торнтон, наливая себе алкоголь в стакан. — Я знал, что такие, как Кэролайн Уэйнрайт не пойдут топить себя и ребёнка в озере. Так где же ты была? — Граф, у вас все так же отсутствует чувство такта. — Элайджа зло посмотрел в её сторону. — Это ведь совсем не важно, так как моя жизнь не интересовала вас в самый ответственный момент. К чему тогда эти расспросы сейчас? — Ты, чёрт возьми, «восстала из мёртвых» и пришла ко мне в дом, пытаешься управлять мною и загоняешь в рамки, принесла ребёнка и хочешь, чтобы я ещё нормально реагировал на твоё внезапное появление! Я нахожусь в шоке и в своём поместье буду делать всё, что мне вздумается! И ты будешь обязана подчиняться, Кэролайн, пока я рядом. Она вжалась в кресло, и Торнтон увидел этот её испуг, такой до боли знакомый, будто бы это опять та девушка из прошлого, будто бы сейчас он собирается запереться с ней в спальне на долгую ночь, будто бы это та, которую он вспоминал все те годы. Бледная кожа, мягкая на ощупь, шелковистые волосы на постели, граф уже и не чувствует, как сильно сжимает стакан в своей руке, но когда чужая ладонь накрывает его, когда он ощущает тепло такого родного тела рядом, когда она обнимает его, всё вокруг просто не имеет ни малейшего значения, все теряет смысл, и есть только они и эта больная любовь друг к другу. Он уже и забыл, какого это, когда рядом с тобой любимая женщина. Холостой граф с приличным состоянием привлекал внимание местных красавиц, но Элайджа просто давился чувством собственной беспомощности, стоило ему появиться на каком-то светском рауте, где постоянно хотелось держать в поле зрения Кэролайн Уэйнрайт, настоящую и стоящую всех богатств мира девушку. И как бы другие представительницы прекрасного пола не грезили об идеальном браке с загадочным и вечно хмурым мужчиной, ничего бы так и не стало реальным — он лишь молча страдал, хотя этого и нельзя было сказать по тому учтивому и умному человеку, что всегда поддерживал дискуссии, пытаясь хотя бы там не чувствовать себя таким одиноким. Элайджа знал, что гул людских голосов прервёт все роящиеся в его голове мысли и потому лучшим решением было согласие посещать подобные мероприятия — ты возрастаешь в глазах общественности и не страдаешь сам. Ему и самому казалось, что пора бы найти себе такую же заботливую жену, как была Элизабет для Уэйнрайта, пора было бы уже остепениться, но при мысли, что какая-то другая женщина, не Кэролайн, ворвётся в его мирное бытие хотелось кричать и крушить все, что глаза видят. — Мы можем обвинять друг друга, но есть ли в этом хоть какой-то смысл? — Элайдже так хочется оттолкнуть её от себя, ведь он уже настолько привык не чувствовать ничего, что сейчас даже малейшее проявление эмоций со своей стороны кажется таким неправильным.

***

Элизабет приоткрывает глаза и улыбается заметив, что Максимилиан всё это время наблюдал за ней. Рядом с ним она теряла счёт времени, рядом с ним забывала, какой же сейчас день недели — кровать была их пристанищем, откуда никакие проблемы не тревожили и не было забот, лишь тут они ощущали настоящий покой и умиротворение. — Я просто не мог тебя разбудить, уж слишком мило моя Лилибет спала. — Девушка взглянула на него и улыбнулась от осознания тех мыслей, что сейчас всё хорошо, и они вдвоём. Долго нежиться в кровати смысла не было и, наконец оставшись одна в комнате, она взглянула в зеркало, ожидая служанку. В неё будто бы вновь вдохнули жизнь, глаза сияли, а с губ и вовсе не сходила довольная улыбка. Какой женщине во всём их графстве повезло с мужем? Кто так же лелеет свою жену, кто окружает её своей заботой и нежностью? Кто любит свою жену и иногда даже переходит все общепринятые меры, о которых они молчат, дабы знать, что несмотря ни на что они есть друг у друга. Элизабет поглаживает живот, смотря на себя в зеркало. В ней зарождается новый человек и её цель дать ему жизнь на этой планете, хотя, она признает, роды были для неё очень страшным событием. Наслушавшись всяких историй про умерших в утробе матери детей, про послеродовую горячку и смерть во время деторождения уже сейчас хотелось сбежать и спрятаться. С одной стороны она была так рада, что увидит малыша и подержит его на своих руках, а с другой была вероятность, что именно дитя не увидит свою мать живой. Всё время, пока её волосы аккуратно расчёсывали и укладывали, Элизабет боролась с тошнотой и болью в груди, от чего она в последнее время засыпала с неким дискомфортом, хотя очень хорошо скрывала это от мужа — не стоит ему переживать. Джейн не сильно затянула корсет, ведь этот атрибут одежды приносил неимоверные муки будущей маме, как выразилась Элизабет, на что служанка лишь учтиво улыбнулась. Вновь взглянув на ухоженную себя, миссис Уэйнрайт повернулась в профиль, чтобы посмотреть, сильно ли заметно её интересное положение. К счастью, ещё толком ничего не было видно и она вздохнула с неким облегчением, так как большой проблемой для неё было потолстеть и стать непривлекательной для Максимилиана. Она улыбнулась миссис Вудхауз, когда спускалась по лестнице. Пожалуй, женщина была больше всего рада за молодых людей, которые вновь воссоединились и налаживают свои взаимоотношения. И на душе от вида счастливой экономки стало так хорошо — она была первой, кто пытался помирить Элизабет и Максимилиана, без неё бы они никогда не смогли бы сами придти к этой тяжелой, с одной стороны, мысли. Спускается по лестнице и смотрит вокруг. Хочется просто танцевать от радости и от душевного спокойствия, внезапно настигнувшего её этим ранним утром. Миссис Уэйнрайт услышала голоса и остановилась, ведь её муж о чём-то беседовал с мистером Батлером. Попытки прислушаться не увенчались никаким успехом, потому девушка поспешно спустилась вниз, навстречу звукам. В дверном проёме появилась женщина, что легко скинула накидку с головы и у всех присутствующих людей просто отнялся дар речи. Она внимательно осмотрелась вокруг и облегченно вздохнула, заметив Максимилиана, который за миг изменился в лице и побледнел. Элизабет чувствовала, что мир уходит из-под ног и что перед глазами всё плывёт, она облокотилась на стену, ошарашено проглядывая перед собой — Кэролайн Уэйнрайт собственной персоной стояла на пороге Блумфилд-Холла, сжимая в руках платок, вот-вот снятый со светловолосой головы. И тогда Элизабет поняла, что теряет малейшую связь с реальность, проваливаясь в пугающую темноту.