Блумфилд-Холл

— Вы можете быть спокойны, мистер Максимилиан. — Доктор улыбнулся, и Элизабет выдохнула с облегчением. Она была жутко напугана, но спасало лишь тепло ладоней мужа, который присел рядом и обеспокоено поглядывал то на лекаря, то на жену. Кэролайн Уэйнрайт стояла в самом конце комнаты, скрестив руки, наблюдая за происходящим с некой печалью во взгляде. Она лишь приулыбнулась, стоило Лилибет встретиться с ней взглядами. Женщина не подразумевала ничего плохого, лишь, возможно, как и все обитатели особняка, переживала за молодую хозяйку и здоровье малыша, если в её ситуации подобное было возможно. Если бы ещё несколько месяцев назад Элизабет сказали, что владелица дневника, который она случайным образом обнаружила, окажется жива, то девушка бы в жизни не поверила такому высказыванию и рассмеялась этому человеку в лицо — что за вздор! И сейчас она чувствовала себя особенно виноватой, ведь это означало, что миссис Уэйнрайт просто беспардонно вторглась в чужую жизнь — это было огромным, право слово, огромным потрясением для юной особы, которая медленно отходила от шока. Миссис Вудхауз не знала, к кому из женщин подойти, она металась со стороны в сторону, но к Кэролайн не приближалась: возможно, хотела, чтобы первым это сделал Максимилиан на правах её брата; прислуге незачем вторгаться в столь личные диалоги. Она поставила поднос с чаем на травах и с нескрываемой нежностью обратилась к Элизабет, подавая ей чашечку. Самой же девушке казалось, что все преувеличивают значимость происходящего, как бы она не уверяла Максимилиана, что чувствует себя прекрасно и не хочет проводить день в постели. Миссис Уэйнрайт замечала терзания мужа, но никак не могла ему помочь. Он был напряжен, да, а видела это лишь Лилибет, хотя всегда и для всех остальных он оставался таким же непоколебимым и убийственно спокойным. Она прекрасно понимала, как тяжело было сейчас смириться с происходящим, более того, безумные возгласы Торнтона о живой мисс Уэйнрайт уже не казались настолько безумными, как в первое время. — Максимилиан, — позвала его Кэролайн, и Лилибет видела, с каким трудом муж хранит спокойствие, — нам нужно серьёзно поговорить. — Хорошо, — недолгое время спустя ответил он и присел на кровать, всё ещё держа за руку Элизабет, продолжил, — мы можем поговорить, сестра, если тебе будет так угодно. — Кэролайн не ответила ничего, лишь заняла стул у стены и лежащей девушке стало ясно, что особа с картины не утратила свою грацию и шарм, только вот, вряд ли она была настолько похожа на своё изображение в прошлом. Искрящиеся глаза утеряли блеск, да и в целом её бремя отражалось на уставшем лице. Женщина сложила руки в замок, и миссис Уэйнрайт увидела худые запястья и бледные руки, тонкие пальцы и голубые вены, которые чётко были видны на запястьях, и эти ниточки так красиво выделялись на фоне всего образа. — Я ни в коем случае не хочу обидеть миссис Уэйнрайт, при всём уважении. Но этот разговор, если я могу просить о такой услуге, должен состояться в твоём кабинете с глазу на глаз. — Моя жена знает достаточно для того, чтобы находится тут и, к счастью, у меня нет причин скрывать от нее происходящее. Она знает больше, чем ты можешь себе предположить. — Элизабет уже хотела возразить, но побоялась это сделать, чтобы не вывести и без того взволнованного Максимилиана из душевного равновесия. Она лишь отвела взгляд от воссоединённых родственников и замолчала. Мисс Уэйнрайт ухмыльнулась, но ничего более не сказала. Элизабет хотела, чтобы тот груз из прошлого оставил мужа, чтобы Кэролайн наконец рассказала о том, как же вышло так, что она жива и что сейчас та, что страдала в дневниках, сидит напротив и чувствует себя вполне нормально, что её ничего не мучает. Её персона в целом не вызывала доверия, но девушка сдерживалась из последних сил, чтобы не высказаться мисс Уэйнрайт по поводу дневника. Ведь Элизабет правда восхищалась людьми, что ведут себя подобным образом. Она восхищалась тем, как они не умеют принимать всё близко к сердцу и как умеют легко выходить сухими из воды. Даже сейчас женщина напротив была хозяйкой положения и, конечно же, в её поведении была доля лукавства, доля лицемерия в том, что она действительно сожалеет. Но Лилибет прекрасно понимала, что образ в её голове был гораздо более приятен, нежели особа, находящаяся в этом помещении. — Ты желаешь услышать оправдания или что-то конкретное? — женщина мастерски скрыла недовольство и вновь стала так же холодна. — Прости, Максимилиан, но смею заверить, что никаких душещипательных историй тут не будет — я пришла сюда в надежде на поддержку. — Да как ты смеешь? — вспылил муж Элизабет, так, что она вовремя успела схватить его за руку и лишь одними губами прошептать «не нужно». К сожалению, даже это не смогло остановить человека, что всё это время мирился с мыслью о смерти родной сестры, что переживал ситуацию с двойной болью. Он вскочил, будто бы хотел, чтобы Лилибет дала ему выговориться, чтобы просто поняла, что не время говорить о правильном или неправильном. — Как ты смеешь приходить в мой дом и создавать ситуацию, в которой все тебе что-то должны? Ты слышала свой тон, Кэролайн? О чём тут можно говорить, если даже банальные грани приличия со мной, да, со мной, ты стёрла! — если Максимилиан уже и начал этот тяжелый для него разговор, то останавливать мужчину и указывать на то, что его тон непозволительно резок было бы просто кощунством. Элизабет даже не жалела Кэролайн, которая сжалась от такого повышенного тона. — Ты думала, что я приму тебя с распростёртыми объятиями? Что я тот брат Максимилиан, который всегда любил тебя, несмотря ни на что? Ты действительно смеешь наивно полагать, что я тебя успокою и обниму? Если да, то мне искренне жаль рушить твои воздушные замки. — Ты стал взрослее. — Лишь вымолвила она, и Максимилиан развернулся, а горькая усмешка заиграла на его бледном лице. — Но, с твоего позволения, я хочу, чтобы ты выслушал мою историю прежде, чем судить. Ты ведь даже не знаешь, почему я так поступила. — Почему подстроила свою смерть? Почему бросила меня и оставила в полном одиночестве? Почему заставила меня скорбеть по себе всё то время? Ну, давай, дорогая, я готов слушать твои сказки! — Элизабет привстала с постели и лишь с немой мольбой во взгляде, а именно начать разговор, обратилась к Кэролайн, которая всё сразу же поняла, не дожидаясь реакции брата. — Что ты знаешь? — он обернулся, уже готовясь ответить какой-то колкостью, но Кэролайн перегнала брата. — Я так понимаю, что вся ненависть возникла именно после прочтения моего дневника, который ты наконец нашёл. Я же просила тебя ещё давно просмотреть его и тогда, я уверена, я бы не сгорала от твоей ненависти и мне бы не было так больно. — Ты явно не в том положении, чтобы упрекать меня в чём-то. — Ты всё прекрасно знаешь об Августе и о Торнтоне. Ты прочёл это в моих записях. Я хочу сказать, что всё написанное мною было чистейшей правдой: я не могла скрывать свои чувства и эмоции, наш старший брат, Артур, рассмеялся мне в лицо, а ты… Ты тогда был так молод и горяч, что наделал бы столько дел, которые даже наш родитель, которого я не могу назвать отцом, не разрешил это. — Максимилиан молчал, и градус напряжения в комнате возрастал с каждой минутой. Я не знаю, почему я полюбила Августа. Я не знаю, почему мне нравилось быть с ним: он был игрушкой в моих руках, был увлечением, которое мне безумно импонировало. Но и Август играл со мной, потому наши чувства сразу же были обречены на провал, ведь избалованной и богатенькой девушке попросту незачем выходить замуж за конюха. Я не из тех особ, что могут сбежать подальше, пока я молодая — ветер не гуляет в голове. Мне нравилось чувствовать подобие влюблённости, мне правда нравилось быть рядом с Августом, так как он пытался достать для меня всё, чего захочу, потому, теша женское самолюбие, я внушала себе, что это была именно любовь, ведь юность прощает глупость. Мне не хотелось выходить замуж за Торнтона, больше того, меня пугал его шантаж, ведь он знал об этом увлечении больше всех остальных вместе взятых. Элайджа знал, на какие точки надавить, чтобы получить желанное «да», потому я согласилась, ведь условия были очень привлекательнми: полная свобода, возможность видеть Августа, к которому чувства, из-за упёртости, воспылали с новой силой. Ох, если ты и дальше продолжишь так осуждающе смотреть на меня, братец, я точну развернусь и уйду, — произнесла она, и Лилибет вновь дёрнула мужа за рукав, ведь негоже было так вести себя! — Я как сейчас помню дрожь по телу, когда стоило мне появится на пороге этого огромного и мрачного особняка. Я не хочу вдаваться в подробности, но граф был превосходным любовником, этого не отнять. — Это вульгарно, Кэролайн! Я не хочу, чтобы такие речи произносились в присутствии приличной женщины, которая, к тому же, беременна. — Я предлагала пойти в твой кабинет, но, может, дашь мне закончить? Максимилиан, потирая переносицу, кивнул, и Кэролайн, будто бы актриса на огромной сцене, продолжила свой рассказ, который никак не укладывался в голове юной Лилибет. — Что ещё было нужно от Торнтона? Пускай люди судачат о том, какое же у меня недостойное поведение — лучше, чем с Элайджей я ещё никогда себя не чувствовала. Я была его единственной и неповторимой, все богатства, украшения, дорогие ткани и чеки были у меня — в этом есть доля меркантильности, но моя любовь к нему не была куплена за деньги. Мой комфорт был главной целью. Мальчишка, коим был Август, не представлял для меня надобности, потому эту игрушку я уже могла выкинуть из своей жизни, хотя, признаюсь честно, мне было чертовски его жаль. Но новость о моей беременности окончательно разбила парню сердце. По ночам всё ещё вижу испуг в его глазах и слышу голос с нотками боли. Он был прав во всём. И в том, что я не чувствовала вину за ребёнка и распутное поведение, в том, что давила на него и мучала отца. Это было попросту ни к чему. «Я обещаю тебя забыть!» — написал он однажды мне, и я приняла точно такое же решение, ведь теперь младшая сестра Кэр стала настоящей роковой женщиной, по имени Кэролайн. А потом этот мерзавец нажаловался отцу о том, какая же я ужасная и признался в совращении молоденькой мисс Уэйнрайт. Я не знаю, что двигало им в тот момент, но такой поступок был крайне глупым: он скомпрометировал не только себя, но и меня. Моего ребёнка его же дед назвал «недоразумением»! Мой ребёнок рос без отца и без денег в полной нищете из-за того, что ни у кого не хватило храбрости взять на себя ответственность — мы знаем, что женщины не имеют подобных полномочий! Торнтон струсил. Я даже сейчас не могу на него злиться, не могу ненавидеть за то, что он оставил своего ребёнка и свою любимую женщину, что оставил их на развилке дорог, что мы, как будто хлам, были выброшены за границы нашего графства. Я изнывала от любви к Элайдже всю свою жизнь вдали от него, я опечалена своей сломанной судьбой и верю, что заслужила, пускай будет так. Но больше и лучше всего этого я знала о своём брате Максимилиане, который бы переломал графу все кости, если бы только узнал! — Где ты была всё это время? Почему не рассказала мне, я бы понял тебя, чёрт возьми! Если бы ты хотя бы прислала весточку, если я бы я знал! — Отец запер меня в психиатрической лечебнице имени святой мученицы Маргарет. Я потеряла счёт дням и часам и понятия не имела, что меня уже во всю считают мёртвой там, где был дом. Как-то раз подслушала разговор сестёр, одна из которых посочувствовала мне — отец подстроил смерть собственной дочки, которая якобы решила убить себя и прыгнуть в речку. Я не знаю, где нашли тело, но мой разум помутился в этой холодной комнате с крошечным окном в углу, к которому я даже не могла дотянутся. Как ты понимаешь, я была беременна своим ребёнком, и такие условия не пошли на пользу невинному созданию, что родилось очень хилым, едва не убив меня. Мне не давали видеть моё же дитя, держать его, у меня отняли самое ценное — собственную плоть и кровь, и драгоценности, которые я собиралась обменять у «двоюродной бабушки», чтобы хоть как-то спокойно существовать. У меня не спросили, как я хочу назвать ребёнка, её сразу унесли от меня и даже не давали быть рядом! Они забрали её. — Видно было, как Кэролайн переживает из-за дочери и как мгновенно меняется в лице. — А та брошь, если ты помнишь, та брошь была слишком дорога мне, чтобы так просто её отдать в чужие руки, и пускай память обо мне оставалась хотя бы в столь сентиментальном подарке. — Как тогда ты очутилась тут? Почему ты, выйдя из больницы, не известила меня? — Ты думаешь, что я вру, ну и пусть. Одна сестра помогла мне сбежать, ведь она видела, что я не сумасшедшая. Она научила меня молится, научила каяться и взяла клятву с меня, что, когда дела наладятся, я стану на верный путь и забуду все глупости. В нашей местности был жуткий снегопад, который я как сейчас помню. Закутанная в лохмотья я бежала с ребёнком, куда глаза мои глядели, в надежде спастись от жестокой участи и от жуткого места, что заставило меня пересмотреть собственную жизнь. По пути я чуть не замёрзла до смерти, чуть не погубила наши жизни. Высшие силы, как будто увидев мои старания, послали мне бедную старуху, которая приютила нас и дала кров над головой — я оставила её и именно эта женщина заставила меня вернутся на своё законное место, хотя я, признаюсь, страшно боялась нашей встречи. — В твоих словах много пафоса, Кэролайн. Это совсем не красит тебя и не спасает, не повышает тебя в моих глазах или глазах моей жены. Если миссис Уэйнрайт разрешит, то тебе постелят, а, если нет, тебе придётся искать пристанище на эту ночь. — Ты не веришь ни в ребёнка, ни во всю мою историю. А что будет, если ты познакомишься? — С кем? С твоей выдумкой? Или в больнице у тебя, дорогая сестра, окончательно случилось помутнение? Что-то я здесь не вижу никакого ребёнка. — Элизабет удивилась тому, что Максимилиан ничего не сказал о своём негодяе отце, ни единого слова. — Я познакомлю тебя с племянницей. Право слово, она напоминает мне о тебе в детстве своей непосредственностью и отважностью. — Можем ли мы увидеть несчастного ребёнка? — произнесла миссис Уэйнрайт, решив всё же поучаствовать в диалоге. Было лишь одно единственное место на планете, куда бы Кэролайн пошла бы первее всего, но это место никак не было самым желанным для посещения молодой семьёй Уэйнрайтов.

***

Милое дитя сидело в кресле, держа в руках мягкую игрушку, что принесли служанки из спрятанных на чердаке вещей. Граф не мог насмотреться на свою дочь, но все чувства, что смешались в нём, просто не давали здраво смотреть на мир. Кэролайн Уэйнрайт была единственной женщиной, которую он любил, и она отняла что ребёнка, что его покой. Он был уверен, что, поступи по-другому и сознайся, что дитя его перед Уэйнрайтом-старшим, сейчас бы Кэролайн блистала на балах и была самым настоящим украшением, а дочурка бы заполняла дом своим звонким смехом и он, он бы не был таким озлобленным и смертельно одиноким. Девочка поглядывала на него своими большими глазищами, но сначала не разрешала Торнтону даже подойти. Она всё время молчала, но игрушку приняла, хотя Элайджа сразу же пообещал, что купит любую другую, какую она только захочет, но не сегодня. Они поедут вместе на прогулку, и Маргарет сможет выбрать всё, что пожелает. Гостевая комната, где сейчас сидела графская дочка, была совсем не подходящим для неё местом. Слишком уж стары эти обои и мебель, хотя расположение для ребёнка выгодное, и отец может обеспечить дочери прекрасный вид из окна, навевающий романтическое настроение. — Вы мой отец? — от этого вопроса сердце графа сжалось, он присел рядом с ней на колени и взял маленькие ручки в свои большие ладони. От подобного даже самый бесчувственный человек стал бы мягче, но осознание того, что Торнтон всё испортил своими руками было просто невыносимым. Он не держал малютку на руках, она не подарила ему счастье отцовства, он не давал деньги на красивые наряды, а просто отрёкся от неё, когда это создание не было виновато ни в чём и никак, к сожалению, не влияло на ход событий. Мужчина не знал, что ответить, лишь обнял свою дочь и поглаживал мягкие, как у него, волосы, пытаясь успокоиться. Наверное, он ещё тогда должен был оставить эту бестию в покое. Надо было не забирать у неё конюха, тогда, быть может, Торнтон бы имел гораздо больше, нежели сейчас. Он мог говорить о том, как ненавидит Кэролайн, но почему же тогда прикосновения леди Камиллы, её поцелуи не пробуждали таких чувств в мужчине? Образ Камиллы, холодной и неприступной красавицы, он просто обожал, а мисс Уэйнрайт Торнтон готов был на руках носить, лишь бы та подарила улыбку. Что это, если не обожание? Не всегда боготворение какого-то человека заканчивается хорошо. — Тебе нужно поспать. Давай мы уложим тебя, мой ангел, и ты отдохнёшь. Было холодно и не особо удобно добираться в наши места, ведь так? — ребёнок кивнул, покорно ложась в постель и так преданно смотря на Торнтона, который даже и не знал, как с ней обращаться. Граф не отходил от девочки ни на минуту, пока она не погрузилась в сон, и всё думал о том, как много лет прошло и сколько ускользнуло возможностей, но приближающийся экипаж вырвал его из мыслей. Мужчина в последний раз обернулся в сторону спящего ребёнка, который уже невинно сопел, а ресницы, её длинные ресницы подрагивали. Он не ждал гостей, потому, взглянув на карманные часы и опять надев маску непробиваемого спокойствия, с величественным видом спустился вниз, садясь в излюбленное кресло и пытаясь принять как можно более непринужденную позу. Когда слуги осведомили хозяина о гостях, последний чертыхнулся под нос: Кэролайн захватила чету Уэйнрайтов и собрала их в одном месте. Судьба как будто снова насмехается над мужчиной, подумалось ему, но на это граф ответил служанке, что ожидает их в гостиной. Элизабет Уэйнрайт, вошедшая первая, была бледна и имела болезненный вид, но, тем не менее, очень аккуратна и ухожена, впрочем, как всегда. Она, лишь покачав головой, взглянула на Тортона с огромным сожалением. За ней вошёл Максимилиан, и граф лишь кивнул вошедшему. Кэролайн смотрела сначала на одного своего близкого человека, а после на другого, будто бы не зная, как лучше поступить. — Чем обязан такому визиту? — вырвалось язвительное у Элайджи, но он даже не оборачивался в сторону Уэйнрайтов. Кэролайн стояла, Элизабет решила присесть, располагаясь на превосходном диване, а Максимилиан занял место рядом с женой. — Мне очень жаль, что вся семья собралась тут по поводу столь непростого и запутанного обстоятельства, но я хочу выразить огромную благодарность за понимание, оказанное вами… — Долго ты сочиняла такую пронзительную речь? — спросил Элайджа, хмыкнув. Мисс Уэйнрайт не ожидала такой резкости, ведь ещё некоторое время назад он был спокоен, а сейчас тот Торнтон, которого она боялась, появился вновь, не давая ей ни единого шанса на собственное умиротворение. — Я знаю, как вы оба злы на меня. Но вина у всех одинаковая и бремя, такое тяжелое бремя придётся нести всем вместе, ведь наша сила в единстве. Мне бы хотелось, — слёзы текли по впалым щекам этой хрупкой на первый взгляд женщины. — Мне бы очень хотелось, чтобы наша дочь объединила давних врагов и чтобы она примирила нас всех. Она не должна почувствовать того, что чувствовали мы. Пожалуйста, Элайджа, хочешь, я стану на колени, но примирись с Максимилианом. Вы должны это сделать ради Маргарет, прошу. Моё сердце не выдержит, если девочка переживёт те же муки. Элайджа молчал, анализируя это поведение, эту игру, которую Кэролайн продолжала вести. Стало даже смешно от столь высоких фраз, стало смешно от того, как быстро она меняет собственное настроение, как подстраивается под ситуацию, как меняется тон. Она точно что-то затеяла, что-то страшное, о чём хотела сказать сразу. И он, кажется, прекрасно понял, что же. — Да ты вновь собираешься уйти! — воскликнул он и рассмеялся, а его смех луной катился по остальным комнатам, поднимаясь вверх и заполняя помещение. Мисс Уэйнрайт была поражена такой проницательностью с его стороны и молчала, приоткрыв рот в немом «о». — Ты вновь намереваешься бросить нас всех и оставить в дураках, да ещё и с ребёнком. Так ты хочешь? — Вы дадите ей больше любви и тепла, на которое не способна я. — Хватит, слышишь, мерзкий ты человек, говорить о своём ребёнке, как о ноше, как о вещи! Это живой человек, нетронутый, который умеет чувствовать, но, по сути, Вам, граф, умение быть живым неизвестно. — Грозно произнёс Уэйнрайт, вскакивая со своего места. — Если бы не моя жена, то… — Возьми себя в руки! — крикнула Кэролайн, останавливаясь между свирепствующим Максимилианом и напряжённым Торнтоном, которые уже готовы были сцепиться. Элизабет стала еще бледнее и лишь, положив руки на плечи мужчин, просила, нет, умоляла их разойтись и подумать о несчастной девочке, которая, как сказала служанка, мирно спит в своей кроватке. — Твоё поведение, Кэролайн, напоминает дешёвую пьесу. — Холодно ответил Элайджа. — Хватит её оскорблять! — прокричал Уэйнрайт, но Лилибет вновь вовремя вмешалась. Она заставила мужа посмотреть ей в глаза, приложив руки к щекам, поглаживала, нашёптывая, что незачем волноваться и всё хорошо. Он уже был готов вновь сорваться, но мольба жены не совершать ошибок, за которые будет стыдно, была сильнее, и он вернулся на своё место, держа Элизабет за руку. Она понимала, что, главная её обязанность в этом помещении, следить за равновесием и не позволять ситуации накаляться до предела. — Мама? — детский голос за спиной отвлёк внимание взрослых. Ребёнок, что, по сути, стал виновником торжества именно в этом эпизоде жизни, сейчас стоял перед разъярёнными взрослыми, поглядывая на мир бездонными глазищами. У Элизабет сердце сжалось, при виде этой несчастной. Мать бросилась к Маргарет, пытаясь оградить её, а дитя, напуганное слезами и возгласами взрослых, проснулось и последовало вниз, на встречу шуму. Миссис Уэйнрайт сейчас могла думать лишь о том, что когда-то так же возьмёт родного малыша на руки и скроет от бед и несчастий, взяв всю боль на свои хрупкие плечи. Она чувствовала, как напрягается Максимилиан и намеревается встать, но Элизабет шепчет о том, чтобы он не вмешивался и лишь немного потерпел. Ей нравилось наблюдать за тем, как сразу же изменилось лицо Торнтона, как злость уступила беспокойству и как Маргарет подбежала к нему и Элайджа подхватил девочку, усаживая на свои руки, под полнейшее молчание со стороны Уэйнрайта. Это заставило взрослых на секунду замолчать и с трепетом наблюдать, как отец лелеет дочь, а мать стоит сзади, прижав руку к губам, чтобы не заплакать ещё больше. — Милая, это твой дражайший дядя, дядя Максимилиан. А это твоя тётя, жена Максимилиана, миссис Элизабет. — Вышеупомянутая девушка улыбнулась и взглянула на Маргарет со всей теплотой и нежностью, на которое было способно её сердце. Стоило девчушке поднять голову в сторону родственников, как сердце Лилибет растаяло, и она уже полюбила племянницу. — Не переводи тему, Кэролайн. Это ещё не конец. — Прошипел Торнтон, напрягаясь ещё больше. — Я не позволю закончить это всё так.