Осколки

— Алладин, ты уверен в этом? После всего, что случилось, ситуация может выйти из-под контроля. Сейчас все разрознены, как никогда. — Нет, не уверен. — Тогда?! — Но даже так, уже поздно что-либо менять. Ведь иначе и они бы не пришли сюда. Маги не замечает неуверенные переглядывания за спиной. Ни Моржана, ни Олба, ни кто-либо из молодых ребят не говорят ничего против — их выражения лиц и так выдают все мысли. — И мы, если бы не видели в этой затее смысл, не стали бы помогать Аладдину. В конце концов, это наш долг, как маги, избирать королей и показывать им путь, — Титус пристально оглядывает присутствующих. — Раскрыв им правду, мы изменим ход событий навсегда. Учитывая отношения между странами, хуже уже вряд ли будет. Древнее строение, давно оставленное и заброшенное. Его стены когда-то были выстроены из массивного камня, но теперь остались лишь грубые очертания и трещины, покрытые мхом и лишайником. Потолок полностью обрушился — над головами зияет открытое небо, сквозь которое в зал падает свет, превращая пыльные клубы в золотистые струи. Пол из плит частично раскрошен, кое-где его уже поглотили корни растений, пробившиеся сквозь камень. Огромные арки и колонны, местами разрушенные до половины. Остров, на котором стоит этот замок, отрезан от мира морем и бурным ветром. Волны гулко разбиваются о скалы, и их грохот доносится внутрь. Проблески света проявляются из-за редких облаков, освещая фигуру Юнана целиком. Маги поправляет зелёную шляпу, взгляд его устремлён вперёд. Сумев собрать всех этих людей в одном месте, можно сказать, что они совершили невозможное. Из-за этого мужчина понимает, что королей сюда привела не только жажда знаний. Синдбад. Коэн Рен. Такэрухико Ямато. Комэй Рен. Реншу Лао. Му Алексий; приближённые каждого из покорителей. Баркак и его личный отряд. Известные семь генералов короля Синдрии — трое из них и племя Ямбала. Монстры обладатели наследных сосудов империи Ко. Сильнейшие люди мира — фаналисы. Каждая фракция представляет из себя мощь целой армии. И все они здесь, чтобы узнать правду мироздания. Молчание сопровождается соразмерным напряжением между присутствующими. Это вторая совместная встреча мировых лидеров, но на этот раз всё совсем по-другому, нежели в Магноштаде: тогда враг был един, сейчас — они друг другу. Когда Алладин задумывал это собрание, маги слабо представлял, что именно может объединить враждующие стороны. Даже такой далёкий от политики человек, как он, осознавал, что после столь масштабного межгосударственного конфликта только чудо соберёт всех вместе. Потому мальчик лично попросил маги Юнана и Титуса сопровождать его в каждую из стран, чтобы убедить представителей присутствовать на саммите. Не без трудностей и уговоров, но в конце концов стороны пообещали сохранять нейтралитет во время дороги и встречи. Юнан считает, что, несмотря на все риски, эти люди верят маги, и знают, что он раскроет им нечто важное. Все уже заметили, что его фигура была не так проста. Аладдин — аномалия этого мира, четвёртый маги, обладатель Мудрости Соломона — господина их джинов. А ещё отшельник видит: никто из присутствующих не хочет остаться в стороне. Не из-за великого стремления к миру. Возможность узнать нечто из уст Аладдина намного важнее риска быть атакованным. Впрочем, словесную перепалку предотвратить не получается, никто даже и не пытается это сделать. Старые распри свежи, и мало кто готов забыть о них даже ради такой информации. Отчасти все они здесь и потому, что должны были заглянуть в лицо врагу и понять — укрепятся ли их прагматичные взгляды, или же они смогут прийти к чему-то общему. Большинство настроено скептически. Аладдин верил, что его рассказ сможет на что-то повлиять и вселить в сердца людей общность. Короли этих мыслей разделять не могли. Им нужно было судить по обстоятельствам. — Синдрия приволокла своих генералов и племя Ямбала, а Ко — наследников сосуда джина, да ещё и с тремя покорителями, — презрительно бросает Ро Ро. — Они будто заранее решили, что будут биться. — А сами-то фаналисы — давно стали рядовой гвардией? Или вы насладиться природой пришли? — Кин Гаку, как и другие из свиты Рена Коэна, всё слышал — не то, что бы Ро Ро пытался быть тихим. — На природе много насекомых, мы тут, чтобы прибить их, если вдруг они будут чрезмерно мешаться, — мрачно отвечает мужчина, вступая с тем в зрительное противостояние. — О… — угрожающе протягивает горгона, растянув оскал. — Не могу не согласиться. — Если мы начнём этот совет с угроз, он не продлится долго. — Все взоры устремляются к Юнану. — Очевидно, что присутствующим есть, что сказать, но почему бы нам не оставить это на более удачный день? — Конечно, мы назначим ещё одну встречу на такой случай, — с сарказмом говорит Му. — Не пререкайся, — спокойно отвечает фаналису маги, имея в виду ситуацию, точнее то, во что она может перерасти. — Как будто мы сидим не за столом переговоров, а в одной клетке, и ждём, кто первый нападёт. — Может, потому что так и есть? — отзывается другой из вассалов Империи Ко с тяжёлым взглядом. — Ты, отшельник, можешь позволить себе смотреть на всё со стороны, а мы — нет. Для нас всё это не просто разговоры. Юнан хмыкает, отрицательно качая головой: — Как и для нас. Поэтому мы и собрали вас здесь, — мужчина улыбается, впрочем, остальные замечают за этой маской что-то большее, и то не было простым дружелюбием. — Похоже, что многие покорители не смогли прийти, — оглядев присутствующих, хмыкает маги. — Мы хотели, чтобы было как можно больше людей. — Необходимые сведения союзникам мы и так передадим, — оповещает Джафар. — Раз лидеры стран здесь, думаю, проблем быть не должно. — Бальбад вместо Эйски представляет генерал Баркак и советники, а маги Джудар и Алибаба вряд ли уже смогут что-либо узнать, — с грустью выдыхает Юнан. — А где принц Хакурю? Несмотря на произошедшее, он должен был прийти на собрание, — маги был уверен, что тот появится, ведь Аладдин лично звал его. Приход обладателя более одного сосуда джинов был важен. — Раз вы решили явиться, стоило и мальчишку с собой притащить. К чему было ограничивать своих союзников, король Синдбад, — усмехается Кин Гаку. Король Синдрии даже не смотрит в его сторону, вместо него отзывается Шарркан: — Некоторые присутствующие не умеют держать себя в руках. Похоже, что император совсем не следит за своими зверушками, — не так уж и громко, но точно зная, что его услышали, говорит мечник. — Неужели Хакурю просто отказался приходить? — действительным вопросом задаётся Комэй. — К сожалению, он ничего не говорил о своих намерениях, — качает головой Юнан. — Мы полагали, что он придёт. — Явиться сюда — меньшее, что он мог сделать после всего, что натворил, — хмуро отзывается Кокутон Шу. Титус, Юнан и Аладдин, который под давлением споров просто отходит назад, молча наблюдают за перепалкой. — Мы хотели перехватить инициативу разговора на себя до того, как начнутся разбирательства, но отношения настолько заострились, что кажется, лучше сперва дать всем выговориться, — с испариной на лбу проговаривает Титус, ощущая всеобщее напряжение. — По крайней мере, так мы можем надеяться, что до того, как они услышат историю Альма Торан, никто не зайдёт дальше слов, — кивает Аладдин. — Но они могут отнять всё наше время! — Короли и сами это понимают, — Юнан привлекает внимание двух маги. — Это даёт мне надежду на то, что они не будут сильно затягивать. Отшельник снова оглядывает присутствующих, мысленно убеждаясь в какой-никакой стабильности, и в конце останавливается на профиле Синдбада. Его взгляд в смиренности сужается. Юнану стало как никогда очевидно, и вместе с тем грустно: несмотря на прошедшие события, Синдбад не чувствует себя проигравшим. И нет, то не идеальная актёрская игра мужчины. Рух вокруг него не может врать. Аура покорителя столь же сильна, как и обычно. «Мне очень жаль, Эйска…» Сейчас никто никому не друг, однако именно Синдрия становится центром преткновения. Всем и без объяснений известны причины, из-за которых Альянс хотел помочь Хакурю. Но смысла доказывать это, конечно, сейчас уже нет. Только вот ещё не угасшие впечатления и волнение за дальнейшие действия Союза бурлят. — Это всё сейчас имеет значение? — с долей недовольства бросает доселе молчавший Коэн и оглядывается на волшебников. — Маги, вы собрали нас здесь, чтобы мы языком чесали? Приступайте уже к тому, ради чего мы пришли! Многие, в том числе Синдбад, Му и Ямато, оборачиваются на мужчину. Настрой императора Коэна осаждает распоясавшихся. Похоже, сейчас его политические настроения мало волнуют. — Честно признаться, иногда ваша любознательность меня поражает, — Коэн встречается взглядом с Му, который и обратился к нему. — Мне знакома эта черта, — он не считает своё замечание неуместным: во время войны они с императором вели себя вполне уважительно, хотя сейчас всё совсем не так. И, разумеется, он знает, о чём разговаривали Коэн и Эйска. — Меня больше удивляет то, что ты знаешь не больше моего, учитывая своё окружение, — в голосе императора звучит неодобрение, упущенная возможность. — Не могу винить в этом себя. Эйска весьма разборчива в том, что и кому говорит, — спокойно признаёт Алексий, пожав плечами. Да, они затрагивали тему Альма-Торан, но не то, что бы подруга трепала обо всём подряд. Чаще всего только то, что касалось Красных львов и Аль-Сармен. — Но, полагаю, сейчас это уже неважно, — взглянув на Аладдина, выдыхает мужчина. — Маги сами решили рассказать всё нам. Синдбад улавливает суть разговора покорителей, и даже вспоминает нить, которая вела далеко в прошлое. Его подозрения о том, что Эйска что-то знала — вот оно, очередное подтверждение. Теперь король понял, что тогда спрашивала сестра в лабиринте Гаапа, почему так много знала о медиуме и об Аль-Сармен. Её связь с маги — Аладдином, Юнаном и Жрицей. Сейчас это не могло вызывать в нём каких-либо положительных эмоций. Фаналис бросает изучающий взгляд на Синдбада — его выражение лица ясно показывает, что он ничего не знал. Это и ответ на вопрос Коэна — даже своему брату женщина ни о чём не говорила, так почему должна была Му? Эйска и Жрица редко посвящали его в свои разговоры. — Эта история начинается задолго до моего появления в этом мире, — просто говорит маги, ощущая некую легкость в груди, и выходит в центр. — В мире, под названием Альма-Торан. Родина джинов, Аль-Сармен и Великого царя Соломона! Пользуясь Мудростью Соломона, Аладдин выпускает наружу все детали. Как мир населяли существа разных видов, и как только один из них был значительно слабее других — люди. Об Иль Иллахе и как он подарил людям дар магии, сделав их волшебниками. Маги стали нападать и подчинять себе другие народы, контролировать их силой семидесяти двух посохов — и во главе был могущественный маг Давид Иохаз Абрахам. Коэн незаметно поддаётся вперёд, узнавая в отрывках то, что рассказывала Эйска. Похоже, он не ошибся, решив прийти — проекция маги куда более подробная и наглядная. История рассказывает о Шеве, тогда ещё маленькой девочке, которой промыли мозги идеологией превосходства магов и мести другим народам, и она почти лишилась жизни, тратя свою энергию на поддержание другой расы в перманентном отупении. Вот появляется и он — Соломон, освобождает расу от тирании, а её — от этих уз. Ей понадобилось время, чтобы принять его идеологию, почувствовать себя своей в его команде таких же «предателей» Давида — группа Сопротивления Соломона. В ней можно было узнать знакомые лица: Уго, Иснан, Фалан. Прошли годы, и Шева выросла, начала испытывать чувства к Соломону, который покорил её своей харизмой, позитивом, смелостью и интеллектом, показал ей, что другие расы достойны уважения. Однако именно Арба подтолкнула Шеву решиться ему признаться, говорила, что Соломону нужно иметь того человека, который будет его заземлять. Вскоре Соломон принял чувства Шевы, и через какое-то время она забеременела. Девушка заморозила развитие плода, желая приветствовать ребёнка в новый мир уже без войны. Несмотря на противостояние с Давидом и основными силами магической расы, все казались счастливыми. Однако как и всё на свете, счастье не длилось вечно. Готовилось нападение на Давида, чтобы разгромить его. Вот только никто не ожидал, что они были не нападающими, а жертвами — пока все боевые единицы отправились к Давиду, его собственные войска — в тыл. Когда Соломон и остальные вернулись, от их дома уже ничего не осталось. Победа была достигнута, но какой ценой? Более того, вскоре они начали замечать, что сила магии слабеет, и тогда Соломон, Арба, Шева и Уго отправились в подпространство Иль Иллаха, чтобы всё разузнать. Приняв Иль Иллаха за существо без собственной воли, Соломон забрал его силу, и так стал тем, о ком говорят в легендах. А остальные стали первыми тремя маги в мире нового порядка, того мира, где надежда это свет, а отчаяние это тьма. Чернота зародилась и в сердце Арбы, а также многих других магов, что были недовольны видеть другие расы свободными за счёт потерь их семей. Расы, вернув самостоятельность, снова начали конфликтовать. Это всё тяжкой ношей оседало на плечи новой королевы Шевы, а Соломон… Был словно не здесь. Словно постаревший на десятилетия, вобрав в себя эту силу Иль Иллаха… Только вот его перестали интересовать мирские заботы. Шева осталась одна, и лишь дитя её успокаивало — Аладдин. Тогда же Арба и другие организовали Аль-Сармен. Они призвали Иль Иллаха на землю, желая наказать Соломона за его высокомерие. Едва его путы коснулись земли, не осталось ничего. Выжженная поверхность, разруха, чёрное небо. Бежать… оказалось есть куда. Уго создал священный дворец и стал его хранителем, создав новый, нетронутый кусочек мира, соединённый ныне Великим Разломом. Он перенёс туда всех существ, и, желая избавить их от конфликтов, дал им один язык и одну внешность, стёр воспоминания об Альма-Торан. Только Красные львы сохранили часть себя из-за сильных генов, и племя Торан — первородные маги. Система маги заняла своё место, а также лабиринты, где лидеры каждой из рас слились с посохом, чтобы тестировать кандидатов и когда-то найти такого же великого, как Соломон, но кто принесёт порядок в мир. Шева сражалась, чтобы защитить новый мир, но ей было не суждено увидеть рост собственного сына. Уго обязался присматривать за ним. Но когда Аладдин вырос и ему стало тесно в Священном дворце — он отправился в реальный мир. Вот только Уго не знал, что Аль-Сармен проникли тоже, и они стремятся разрушить любое творение Соломона, восстановить «истинный» порядок. — …на этом история Альма-Торан подходит к концу. С завершением рассказа, в воздухе повисает чувство чего-то слишком большого, чтобы уложить в голове сразу. Для многих это была первая внятная картина мира. Обрывочные легенды, догадки о духах или магии вдруг оказались не мифами, а главами забытой истории, на фоне которой их нынешние конфликты начинали казаться опасно повторяющимися. Коэна во время раздумий посещает свободная мысль — Эйска не соврала ему. Хотя и утаила большую часть правды. Му продемонстрированное лишь убеждает во всём том, что он и так уже знал. История Альма-Торан, такая масштабная и грустная, где-то откликается в нём, однако причастные именно к нему сведения вовсе не удивляют. Похоже, его соплеменников тоже. Дав всем время на переосмысление, Аладдин выходит вперёд: — …поэтому я хочу, чтобы вы подписали договор о перемирии. Пусть между Ремом, Ко и Альянсом не будет больше войны. Ни сейчас, ни потом. Слова звучат просто — почти наивно, но отдача как от раската грома. Зал дрогнул, молчание разорвали сразу несколько голосов, не сговариваясь: не выкрики, но и не спокойные возражения. Другие переглядывались с мрачной насмешкой. Синдбад тоже не сразу отвечает, словно обдумывая, как именно поставить отказ, чтобы не прозвучать либо идиотом, либо лжецом. — Но мы не можем враждовать и дальше! Или вы уже забыли, что было в Магноштаде?! — беспокойно выкрикивает Аладдин. — Нет, мы не забыли, — отрезает Комэй. Раз уж основная причина сбора была позади, и Аладдин выдвинул свои требования — перемирие, пора поговорить о том, насколько это возможно. — Ты, видно, не понимаешь, Аладдин, но Империя Ко не может просто так оставить действия Альянса Семи Морей, — холодно говорит принц, встретившись взглядом с Джафаром. — Но ведь то, что я рассказал… — Ты выдал весьма интересную историю, однако для нас твоя просьба означает закрыть глаза на всё, что произошло. Альянс распространял политику ненападения, но сам вмешался в чужую войну. Но хуже того, он использовал силу джина, взяв под контроль принцессу империи Ко. Мы не собираемся иметь ничего общего со страной, которая в любой момент может вонзить кинжал в спину. И, думаю, это взаимно. Синдбад, спокойно и с выдержанным выражением лица, словно выслушал деловой отчёт, не меняет позы. Лишь уголки губ едва заметно приподнимаются — не в улыбке, а в сдержанном удовлетворении. Он медленно поднимает взгляд — не бросает, а именно поднимает, как будто только сейчас снизошёл до реакции, — и говорит голосом, в котором сочетаются дипломатическая укоризна, тонкая ирония и внутренняя уверенность: — Мы слышим это от страны, столь преданной идее объединения, но вступившей в союз с другой империей. Где же была ваша идеология, когда вы приняли руку Рема? — на секунду в зале повисает напряжённое молчание — отчасти потому, что вопрос риторический, отчасти потому, что он сработал. Синдбад явно не оправдывается — он атакует. Но делает это не агрессией, а словами, в которых каждый может услышать отражение своих грехов. — Если вы хотите говорить об ответственности, начнём с тех, кто спровоцировал эскалацию, а не с тех, кто отреагировал. Полагаю, мы тут надолго. — Рем и Ко сколотили шаткий временный союз против устоявшегося союза Альянса и принца Хакурю, но претензий выше крыши, — Ямато выпускает смешок. — Устоявшийся союз Альянса и принца Хакурю? Это вы про липу помощи ему? — бросает Реншу, нахмурившись. — Помогать одному принцу империи Ко ради свержение другого, а желание разобщить государство прикрывать фиктивной поддержкой. — О, прошу вас, — Синдбад вскидывает голову. — Не приписывайте мне столь опрометчивые мотивы. — Не злись, смельчак, — улыбается Такэрухико. Реншу лишь бросает на него сухой взгляд. И не скажешь, что ранее они сражались насмерть. — Хакурю и страны Альянса Семи Морей всё ещё союзники, несмотря на то, чем закончилась война. Что на счёт Рема и Ко? — Ямато не ждёт реакции, молчание говорит само за себя. — Пожалуйста… хотя бы ради противостояния Аль-Сармен — подумайте о возможности объединиться! — Аладдин вновь упоминает о бреши на территории Магноштада, которая всё ещё не закрыта, и о судьбе мира, если не закрыть эту дыру. — Их цель — втянуть обладателей металлических сосудов в затяжной конфликт, разжечь между нами вражду и ослабить изнутри. Если мы и дальше будем разобщены, всё может закончиться именно так, как этого хочет организация! — Малец, ты правда думаешь, что после твоей истории все просто возьмут и пожмут друг другу руки? Аладдин молчит недолго: отводит своим мыслям пару мгновений и поднимает намного более собранное, хотя всё ещё беспокойное лицо к толпе. А затем менее пылко говорит: — Конечно, вы правы. И я не могу быть столь наивен. — Титус и Юнан слабо улыбаются этой смене. — Я понимал… точнее, меня предупредили, что все явятся сюда для того, чтобы не пропустить важные вещи. Я был готов к тому, что вы не придёте к согласию. Но несмотря на это, я все равно захотел рассказать вам всю правду. — Ничего не понял, — недоуменно фыркает горгона. — Ты ведь сам только что сказал, что надеялся, что твой рассказ утихомирит межгосударственные конфликты! А теперь вдруг говоришь, что знал об этом? — протягивает наследник, демонстративно прочистив ухо мизинцем. — Если честно, я просто понадеялся, что это всё равно сработает, — произносит мальчик и неудобно смеётся, почесав затылок. — Я думал, что это хотя бы даст вам пищу для размышлений и отговорит от агрессивных действий в будущем. — Что?! — по залу проходятся удивлённые возгласы. — Извините меня, но я действительно хотел, как лучше! Ведь то на то и выходит сейчас… — Аладдин, ты правда просто взял и выдал это всем… — себе под нос бурчит Моржана, c обречённым прищуром посмотрев друга. — Проще говоря, пока все страны настроены враждебно к друг другу, никто ничего не сможет сделать. А так, Аладдин дал им возможность отвлечься от конфликта и обдумать историю прошлого, — подытоживает Олба, хмыкнув. — Как бы оно в начале ни выглядело, он выбрал не худшее время для собрания. Хотя, вряд ли короли просто возьмут и остановятся на достигнутом. — Он хотя бы попытался, — Тото кладёт руку на плечо парня. — Пока мало что можно сказать, но это определённо должно многое изменить. По крайней мере мы все понимаем, что разлад между нами на руку врагам. — Это неплохая идея, — Синдбад говорит спокойно, с ощутимым превосходством. Он смотрит прямо, будто заранее знал, что так и будет. — Уже некоторое время Синдрия накапливает силы, чтобы противостоять организации. Аладдин, мы говорили вам об этом ещё тогда, когда вы впервые оказались у нас. — Дяденька Синдбад! — мальчик радостно оборачивается на него. — Тогда вы согласны сотрудничать с Империей Ко? — Нет. Я так не думаю. — Но почему?! Синдбад снисходительно недобро улыбается и, посмотрев в сторону восточной свиты, говорит: — Потому что Империя Ко — и есть Аль-Сармен. Теми, кто наводнил этот мир подземельями и всевозможными аномалиями были Джудар и его орден, а они — часть империи. Где-то с краю один из советников склоняется к коллеге, что-то шепчет, не отрывая взгляда от главного круга. Тот не отвечает — лишь чуть качает головой, отказываясь от предложения, которое даже не прозвучало вслух. На фоне общей неподвижности любое движение резонирует громче слов. Один из участников резко поддаётся вперёд, как будто собирается сказать что-то, но передумывает. Пальцы, упёртые в край стола, белеют от усилия. Дальнейшее обсуждение становится похоже на спор, который вот-вот перерастёт в очередной конфликт. Вассалы империи Ко и синдрийская свита не намерены уступать в вопросе превосходства. Аладдин окончательно понимает, что не сможет препятствовать спорам. Невозможно сподвигнуть лидеров к действиям без доверия. Или хотя бы выгоды. Похоже, ему остаётся только вслушиваться в желания сторон и надеяться, что дальше слов никто не зайдёт. Хоть его рассказ не смог что-либо изменить, возможно, они найдут ответ именно в дискуссиях. — Это правда, что Аль-Сармен — часть империи Ко. По крайней мере, были таковой. Ради цели всеобщего объединения, мы не брезговали любой силой, — говорит Комэй спокойно, не поддавшись на провокацию. В любом случае, раз Хакурю убил Гёкуен, многое уже казалось прошедшим. Сейчас они справляются и без посторонней помощи. К тому же, его брат сам намеревался когда-нибудь покончить с этой сворой, так что ничего непоправимого для них не произошло. — Принц Хакурю долгое время сам пытался противостоять ордену в стенах империи, но когда понял, что вы используете их силу, пришёл за помощью к нам, — звучно говорит Синдбад и скрещивает руки на груди, улыбнувшись. — Синдрия давно борется с влиянием Аль-Сармен, и раз уж принц Хакурю разделяет наши взгляды, мне не было смысла отказывать ему в помощи. В каком-то роде это — та же причина, по которой Рем объявили войну Магноштаду — мы тоже были против деятельности организации. Господин Му, бьюсь об заклад, вы предложили империи Ко помощь, не зная, кем они являются. Иначе вы бы ни за что не стали иметь с ними никаких дел, не правда ли? Фаналис одаривает короля Синдрии серьёзным взглядом, тем не менее усмехается. Это явно не та причина, по которой они ввязались в междоусобицу, но Синдбад вновь перевернул всё так, как ему удобно. И хуже всего то, что в этом была своя логика. — Если бы мы действительно делали всё только ради противостояния организации, мы бы уже давно заключили с вами мир, не правда ли? — сухо улыбается Алексий, ответив вопросом на вопрос. — Но никто из нас не может не учитывать интересы родины, даже ради такой серьёзной проблемы, как Аль-Сармен. Империя Рем помогла империи Ко, потому что видела в этом свою выгоду. И в целом, — фаналис делает паузу, подняв голову, как бы смотря сверху вниз, — после попытки свергнуть нынешнюю власть в Ко, я сомневаюсь в том, что дальше вы бы не попытались и Рем склонить на свою сторону. До этого вы очень настойчиво посылали письма покойной жрице Шехерезаде. Или я не прав? — Или, — усмехается король Синдрии. — Конечно, Рем трудно игнорировать, учитывая хитрую игру, которую вы успешно вели всё это время. И не думайте, что никто не заметил ваш фарс. Столь неоднозначное выражение заставляет присутствующих всполошиться. Фаналисы непонятливо перешёптываются, и Мюрон первой реагирует: — Фарс? О чём вообще этот бред?! — девушка возмущена и не скрывает этого. Му и Титус в напряжении хмурятся — эта всезнающая улыбка, которая всё время не сходила с лица Синдбада, всё ещё держит настороже. — Ох, а я уверен, вы понимаете, о чём я говорю, — мужчина вскидывает руками в разные стороны. — Как Рем не послушай, у вас вечный нейтралитет и мир: что при Магноштаде — ваши заверения о том, что, несмотря на войну с Маталом Магомедом, вы дальше не сунетесь; что после прямого вмешательства в гражданскую войну Ко — опять ваша «нейтральность». Осмысленные взгляды приковываются к ремской свите. Синдбад позволил многим выстроить справедливый итог: за последние годы Рем укрепились именно благодаря войне, хотя часто подчёркивали своё нежелание враждовать. Объявили Магноштаду войну, и в последствии выставили основной причиной такого поступка именно «попытку разоблачить Аль-Сармен». Потом под видом делегации пришли в Ко, но, как оказалось, ради того, чтобы предложить им свои услуги в самый запущенный момент. Синдбад парой нужных предложений перевернул весь накал, который был направлен на них, в сторону запада. — Вы подчёркиваете только роль Рема во всём, что перечислили, — Титус неодобрительно хмурится и сжимает посох крепче. — Рем и не подумал бы начинать поход на восток, если бы нас о помощи не попросила Эйска. В прошлом она была близка ко двору, являлась его покорителем и наставником Алибабы Салуджы. И когда она вознамерилась вернуть Бальбад с безопасным планом, мы протянули ей руку помощи. У нас никогда не было намерений атаковать Ко после гражданской войны. — Ох, конечно, я слышал о грандиозной задумке моей сестры, — усмехается Синдбад. Нет, он не говорит, что не верит ей. Однако будь это хоть сто раз правдой, неужели шатенка решила, что Рем и впрямь уступят ей целую страну? Король уверен: так считает каждый, у кого есть хоть малейшая доля здравомыслия. Он не ожидал этой наивности, и от того сильнее злился. Сестра не учла все риски, вложилась, и проиграла. Если бы она действительно забрала Бальбад, то зачем ей надо было лететь за ним и пытаться уговорить? Это наталкивает на мысли, что Рем в последний момент оставили её у разбитого корыта, а она от безысходности попыталась договориться с ним. Главенство могло достаться Альянсу, а в итоге ни он, ни она ничего не добились. Если отбросить неприязнь от его проваленного плана, в целом, какая разница, кому достался Бальбад? Хотя лучше, что Рему, а не Ко. Чувство упущения он уже пережил. — Маги, ты действительно убеждаешь нас в том, что после помощи Бальбаду вы просто признали его автономность? — Коэн пускает беззлобный смешок. Конечно, он тоже об этом думал, и, возможно, промолчал бы, не начни эти недоумки отрицать столь очевидные вещи. Всё-таки, кто бы что ни говорил, обидно отдавать столь выгодную территорию другой империи. Особенно после той несуразицы, что он сейчас услышал. — Мои слова — правда, — резче отвечает Титус, однако отчего-то, видя этот спектр выражений, теряет уверенность. Что король Синдбад, что император Коэн, и прочие старшие генералы и вассалы… почему они выглядят так, будто знают больше? Даже Игнатий, который всё это время подозрительно молчал, не вымолвил ни слова. Комэй на эти распыления никак не реагирует, подумав о том, что маги, свита Алибабы и прочий молодняк явно не видят цепочки: Эйска на этот момент в коме, армия Ко уже покидает столицу, договор о ненападении начал действовать, бальбадские войска заметно уступали мощи Рема, не говоря уже о том, что они ввели солдат в столицу; фаналисы, привезённое магическое оружие, маги и три покорителя в полной готовности. И они просто ушли, потому что у них были свои договорённости? Император Клавдий скорее удавился бы. Никто не упустит такой шанс по собственной воле. Тогда почему же в итоге Рем просто отступили? — Хмф, сказки рассказывайте другим! Бальбад вернул свой суверенитет во главе с новым лидером, а Рем и в стороне стоял, да? — Сейшу Ли вторит мыслям Комэя, и это даёт принцу понять, что если даже горгона до этого додумался, значит это довольно очевидный расклад. — Раз уж влезли в гражданскую войну, хоть храбрости имейте признать, что эта женщина лишь подставная фигура, а Рем под шумок присвоил Бальбад себе. — Да как вы смеете?! — бальбадские старейшины в мгновение расходятся в возмущениях. Они ничего не говорили о косвенных упоминаниях их лидера, но не могли терпеть столь дерзкие слова, особенно при других лидерах. — Вассалы империи Ко, видно, никак не могут смириться с поражением, раз придумывают различные отговорки для своей неудачи. — Конечно, ведь признаться в поражении целой стране гораздо легче, чем в поражении одной женщине, — продолжают те. — Что ты там вякнул, бальбадская крыса? — кровожадно цедит Кокутон Шу, зыркнув в сторону мужчин. — Ха-ха-ха! Что при главенстве Ко, что при Рем — мелкие сошки Бальбада те же, — Сейшу Ли расходится в язвительном оскале. — Или вы уже забыли, что вам позволили ползать по дворцовым углам только потому, что паренек Салуджа в последний момент упросил оставить Бальбад республикой? Дискуссия приобретает намного более негативный окрас. Стороны постепенно раскрепощаются в выражениях, словесное противостояние перерастает в нечто большее. Другие страны привыкли видеть Ко самой враждебной, но только потому, что те открыто наступали на соседние государства. Теперь Альянс и Рем, что действовали хоть и скрытно, но с таким же умыслом, были на пьедестале всеобщего недоверия. В таких обстоятельствах у маги не оставалось сомнений в том, что дальше всё перерастёт в насилие. — Приятно видеть, что восток не растерял своего настроя, несмотря на плачевное послевоенное состояние, — Баркак прочищает горло, прикрыв уста кулаком. — Однако хочу напомнить, что именно такое отношение подвело империю к столь трудному положению. Так что мы рады, что Ко не усвоили этот урок. Комэй осекается в моменте, когда слышит бальбадскую свиту — они заговорили только сейчас. Джафар оборачивается в ту же сторону — открытая насмешка не могла не удивить. Бальбад сейчас в наихудшем положении из всех присутствующих, так что сложно объяснить исходящую от них уверенность. — Старикашка!.. — гнев наследников сосудов Ко в какой-то момент становится настолько ощутимым, что кажется, что это не просто настрой, а магическая аура, которая вот-вот кому-то навредит. Это подстёгивает присутствующих приготовиться. Советники и свита заслоняют своих лидеров, Ямбала и мечники вооружаются. Никто из королей на всплеск должным образом не реагируют, кроме Коэна, что протягивает руку впереди своих вассалов. — Глупая змея, угомонись уже! Ты сейчас всех спровоцируешь! Никто не собирается драться, — Чу Юнь недовольно пихает горгону в бок. — Похоже, Вы не думаете о том, что Ваши слова могут звучат чрезмерно самоуверенно, — Комэй попытался бы вывести их на объяснения, однако отчего-то сомневается, нужно ли. — Мы лишь обозначили свои интересы и возможности, и не хотим, чтобы вы жалели о том, что недооценили Бальбад. Я не до конца понимаю этого, но госпожа Эйска считает другие страны и их покорителей своими союзниками, а потому хочет добиться мира между нами. — Недооценили Бальбад? С чего вы взяли, что о вас вообще можно думать в таком ключе? — Потому что все три стороны уже проиграли госпоже Эйске. Заявленное заставляет всех встать в ступор. Баркак молчит чуть дольше, чем нужно, будто бы собираясь с мыслями, и это только усиливает напряжение. Взгляды уже прожигают его, но он смотрит вперёд, спокойно. Никто не отреагировал сразу, как будто не поверил, что услышал правильно. Потом — приглушённый вздох, сдвинутые брови, напряжённые лица. И реакция — где-то насмешливая, где-то недоумённая и скептическая. — Проиграли? Три стороны?! — Ха, видно, вы ударились головой? Считать, что Бальбад ровня другим державам. — Да что они о себе возомнили? — едва слышно произносит Джафар, действительно не понимая позицию другой страны. — Они лишь недавно отделились от империи Ко, а гонору то столько, — поддакивает Шарркан. Ему невдомёк, почему Бальбад вообще считает, что имеет вес в подобных вопросах. Они сейчас уязвимы как никогда. — И снова, вы лишь недооцениваете нас, — Баркак обречённо качает головой. — Я говорю это отнюдь не ради хвастовства или превосходства. Чтобы другие страны хотели иметь с нами дело, мы должны быть способными дать что-то взамен. Это я и пытаюсь донести до вас. — Что заставляет вас быть настолько уверенным в своих силах? — недоумённо спрашивает Джафар. Комэй опускает вопросительный взгляд на сидящего рядом брата, выражение лица которого становится более красноречивым. Император пристально смотрит вперёд, кажется, не на Баркака, а сквозь него. Хозяин Данталион чередует взор то на одного, то на другого, прокручивая в голове последние диалоги. — Ваше Величество? — наклонившись ниже, тихо окликает Коэна покоритель в надежде распознать реакцию брата. — Вы что-то заметили? — Комэй, — император не отрывает взгляда от «сцены» и наставительным тоном говорит: — слушай его. Ведь сейчас он говорит устами той женщины. Комэй сначала непонимающе выпрямляется, прокручивая в голове сказанное, вспоминает Эйску — все те мгновения, когда она вела диалог, и вдруг понимает. Его брат распознал знакомую ловушку — капкан собственных ожиданий и горделивости. Именно в него они попали, будучи уверенными в своей победе против Хакурю. И вот опять, то же чувство. Они еще не знают, что оно означает, однако ответ кроется где-то в словах Баркака. Генерал уже открыто говорил не недооценивать их, и в самом то деле, почему они просто не могут… поверить ему? Му хмурится, окончательно убедившись в том, что совсем не понимает мужчину. — Господин Баркак, что значат ваши слова? Неужели есть то, что Бальбад от нас утаил? — строго спрашивает фаналис. Баркак выдерживает паузу, глядя на него, и тоже выдаёт удивление, но самому Алексию ничего не говорит. Вместо этого он находит взглядом другого ремского покорителя, прослеживает за его реакцией, и лишь затем говорит: — Неужели они не знают? Молчание Игнатия сопровождается недолгой тишиной. Этот неоднозначный вопрос заставляет не только фаналиса, но и всех присутствующих непонимающе покосится в сторону главнокомандующего. Проскользнувшее напряжение означает, что он всё понимал, а это, в свою очередь, ознаменовало начало совсем новых разбирательств. В столь масштабных вопросах нечто подобное могло наталкивать лишь на одно — близился государственный разлад. — Не знаем чего? — Титус первый спохватывается, смотря то на Баркака, то на Игнатия. — На Вашем месте я не стал бы ничего скрывать, — испытывающим тоном говорит маги. Утаить какие-то сведения, которые были известны Бальбаду, а не семье аристократов, участникам войны и маги империи — вверх нелепости. Игнатий понимает, что говорить столь приватные сведения при всех — гарантированно выставить Рем в наихудшем свете. Однако другой представитель, который знал обо всём, выдал его, и теперь вопрос стоял в том, кто раскроет это — он или бальбадский генерал? Чёртов старик явно не упустит возможности рассказать всё в подробностях, если он не возьмёт инициативу в свои руки. Мужчина глубоко выдыхает и поднимает смиренный взор вперёд. Труднее всего видеть лица своих товарищей. — Простите меня, Му, Титус, что мы утаили это от вас. Император дал приказ держать это в секрете. Синдбад, Комэй и Коэн внимательно слушают мужчину. Это внезапный поворот в их спорах, так что заставляло их проявить должный интерес. Реншу и Ямато случайно переглядываются, но вскоре оборачиваются на главнокомандующего. От такой тишины самому Игнатию становится даже неудобно. — После того, как Госпожа Эйска предложила нам план по возвращению Бальбада, а леди Шехерезада его одобрила, стало понятно, что вскоре Рем отправится в ещё один поход с завидной выгодой для себя. В какой-то мере страна была обязана госпоже Эйске за помощь в войне с Магноштадом — она предоставляла нам информацию о положении вещей и организации, а так же поделилась силой джина. После самой войны она пообещала вернуть торговые отношения, которые были во времена правления короля Рашида, а также укрепить военный союз. Однако император Клавдий решил на этом не останавливаться, — со вздохом произносит мужчина. Что для него, что для остальных последующие его слова должны быть уже очевидны. — Он решил полностью подчинить себе Бальбад, предав ваши договорённости, — подытоживает Синдбад. — Верно, — кивает Игнатий. — Что? — неверующе переспрашивает Му. Фаналисы реагируют на правду ожидаемо агрессивно. Якут, Разол, Мюрон и прочие соплеменники не сдерживаются в выражениях. — Император совсем из ума выжил? — И как нам стоит воспринимать это?! — Император не мог провернуть всё это у нас за спиной… — цедит Титус, разочаровано насупившись. Выражение лица Игнатия, к их сожалению, лишь подтверждает все его слова. — Чего-то такого и стоило ожидать, — после раздумий отзывается Реншу, впрочем, без всякого довольства. — Меня больше разочаровал бы Рем, если б вы действительно не воспользовались такой возможностью. — Неудивительно, — скептически хмыкает Комэй. — Вы знали, что Бальбад не располагает равной вашей армией, и после того, как войска Ко покинули бы столицу, вы бы без проблем захватили власть в свои руки. — А что вы, в таком случае, собирались делать с Эйской? — задаёт закономерный вопрос Юнан, который тоже слышал обо всём впервые. — Неужели вы рассчитывали, что она не станет биться на территории Бальбада и просто отступит? — предполагает маги, однако и сам находит ответ на свой вопрос: Эйска ни за что не стала бы сражаться ради власти или чего-то подобного. — Они даже не попытались спасти её от братца — это сделали я и Когёку, — напоминает Лао о бездействии ремской стороны. — Видно, вы были только рады такому исходу. Му грозно смотрит в сторону генерала, и это заставляет какую-то часть свиты обоих встрепенуться, но дальше этого не заходит. Мюрон и Разол с двух сторон удерживают Алексия, что-то взволновано нашёптывая. Сам Лао лишь сильнее хмурится, на самом деле не собираясь накалять обстановку — просто ситуация так и выглядела, хотя мужчина видит, что Алексий явно не причастен к предстательству. — У меня уже голова разболелась от такого количества поворотов, — обречённо протягивает Олба, почесав затылок. — А ты что думаешь, Моржана? Девушка молчит, вслушиваясь в голос Баркака. При одной мысли о шатенке на сердце становится неожиданно теплее. Несмотря на всё, что говорили о ней другие, для неё Эйска оставалась тем, кто был рядом с Алибабой в трудные для него моменты, и кто всегда с теплотой относился к ней. — Не могу поверить… — прикрыв глаза, выдыхает Му. — Император не понимает, что поддержка Эйски ценнее страны, пусть даже такой, как Бальбад? Благодаря ей мы… Как же он тогда собирался мириться с такими последствиями?! — Но почему вы не привели план в действие? — Ямато поверх других задаёт самый правильный для себя вопрос, желая добраться до правды. Раз этот Баркак знает обо всём и спокоен, значит, у Рем так и не получилось забрать страну. — Потому что мы вынуждены были соблюсти все договорённости, — отвечает Игнатий, когда зал немного утихает. — По всему видимому, госпожа Эйска понимала, что империя может предать её, поэтому подстраховалась. В один из дней мне передали стопку свитков, — Игнатий живо помнит тот момент: всё то обилие документации, и его потрясение после прочитанного. — Там были изложены все наиболее значимые сведения, описывающие внешнюю и внутреннюю структуру Рема, все военные, магические и алхимические исследования за последние десять лет, а также будущие планы. Все эти данные могли напрямую угрожать безопасности страны или привести к кризису на международной арене. Этим самым госпожа Эйска заранее дала знать, что при нашем предательстве на него пойдёт и она, выдав эти сведения врагам. Юнан сразу находит погрешность такой стратегии. Обычный блеф. Да, может, женщина и располагала такой информацией, но на самом деле вряд ли стала бы о ней распространяться. Ведь такие действия лишь проводник хаоса и разлада, а позиция Эйски прямая ей противоположность. Она бы не стала подвергать Рем такому риску даже из-за их предательства. Однако ни император Клавдий, ни Игнатий не знали женщину настолько хорошо, чтобы просчитать это. Похоже, женщина успела проявить себя с такой стороны. Для стороннего человека покорительница действительно может показаться очень прагматичным человеком. — После такой выходки император не оставил бы Эйску в живых, — категорично отвечает Му. За его спиной произошла целая информационная война, а он узнаёт об этом вместе со всеми. Это его непомерно злило. — И уж тем более не стал бы помогать в затее с Бальбадом. — Именно поэтому она отдала все эти документы непосредственно перед началом самой войны. — Чтобы у Рема не осталось выбора, кроме как участвовать в войне, хотя бы ради изначальных условий… — Да. Император Клавдий планировал, что после гражданской войны наши войска просто не покинут территорию Бальбада и продолжат её заполнять, но эта угроза заставила нас следовать изначальному плану и освободить столицу. — Поэтому Эйска не допустила всю армию Рема в город, — в осознанности проговаривает Титус. — Практически, её Величество просто заставило вас соблюсти все договорённости, — дополняет Баркак. Конечно, он чрезвычайно недоволен действиями Рема, но итог получился более чем удовлетворительный. Где-то сбоку отчётливо слышится парный громкий смех. — Она до последнего давала императору думать, что всё идёт по его плану, чтобы он не свернул на полпути, а когда отступать уже было поздно, дала знать, чтобы он сворачивал свои затеи и смирно выполнил часть своей сделки, — Сейшу Ли и Кин Гаку не сдерживаются, заполняя пространство оглушающим хохотом. Это подсекает только больше раздражения в присутствующих. Шарркан тоже пускает усмешку, заметную только своей стороне. Рядом с ним Джафар только удивлённо чередуют взгляд на говорящих. — Это объясняет некоторую напряженность между ними, — говорит Титус, вспоминая отношения между покорительницей и императором в последние дни. — Но, похоже, в итоге он смирился. — Или затаил очередной план, — выдыхает Якут. — Хотя, удачное возвращение Бальбада наверняка его умаслило. Теперь, когда у страны появится лидер, почему бы по хорошему не заключить с ним союз. — Не только сам император, но и Эйска — были теми, кто не захотели вам ни о чём говорить, — раскрывает ещё одну правду Игнатий, сподвигнуть некоторых на дополнительную порцию эмоций. — Эйска знала обо всём, но до последнего молчала? — уязвлённо спрашивает Мюрон, приоткрыв уста. — Но почему? Мы ведь… Юнан, Синдбад, Коэн, Ямато и другие покорители закономерно находят ответ на её вопрос. Если бы план Эйски и императора был раскрыт раньше — особенно фаналисам и Титусу, — это поставило бы их перед моральным и политическим выбором, на который они не имели права. Му, Мюрон, Ро Ро — все они были в той или иной степени лично преданы Эйске. Титус же представлял магическое сообщество Рема и обладал ярко выраженным чувством справедливости. Ни один из них не согласился бы молча участвовать в операции, где предательство союзника является частью стратегии. Возможно кто-то попытался бы помешать, кто-то — вытащить Эйску до начала, а кто-то мог бы вовсе раскрыть весь план. И тогда из хитроумной дипломатической игры всё быстро превратилось бы в открытый государственный конфликт. Внутри Рема начался бы раскол: часть подчинённых императора пошла бы против его воли. Это нанесло бы удар не только по авторитету его как правителя, но и по легитимности всей внешней политики страны. Но, лишив их знания о предательстве, император снял с них этот груз. Они выполняли договор, заключённый с Эйской, не подозревая, что это — последняя данность перед тем, как её должны были устранить. И именно Эйска, чувствуя это, приняла удар на себя — чтобы не подставить их под необходимость выбирать между нею и Ремом. Потому что любой выбор в той ситуации делал бы их либо государственными преступниками, либо предателями дорогой подруги. Тем самым женщина решила свои разногласия с империей в одиночку. Эйска не только своевременно просчитала ход союзника. Любой другой не стал бы заботиться о состоянии страны после попытки предательства, однако внутригосударственному разладу женщина предпочла собственный риск, сохранив все секреты во вред себе. Где-то в глубине души Му понимает мотивы Эйски, верит, что она действительно лишь подстраховывалась, однако другая, преданная своей империи часть, негодует и злится. Он уже как-то ловил себя на мысли, насколько опасной может быть женщина, сумевшая подобраться вплотную ко всем великим державам. Когда-то она добыла подробную информацию о Синдрии и Магноштаде — настолько точную, что ему стало не по себе: ведь она взяла её прямо из окружения собственного брата, короля. Тогда он был поражён её талантом… пока не понял, что с таким же успехом она могла провернуть всё то же и с Ремом. Он отгонял эти мысли, стыдясь подозревать подругу. Но зря. Она никогда не переставала быть шпионом. Даже среди друзей. Му отдаёт себе отчёт, что подруга действительно должна была защищаться, но, вместе с тем, он имеет полное право чувствовать себя преданным. В таких поступках не было ни доверия, ни благих намерений. Даже если она действовала не из желания навредить — все эти сведения были собраны не просто так. Если не сегодня, то завтра она бы нашла им применение. Иначе зачем вообще их собирать? — Му, — едва слышный шепот Мюрон вырывает его из тяжёлых раздумий. Она смотрит прямо, ясно, как будто видит суть. — Эйска не предала нас. Помни об этом. Мы сами не смогли уберечь её от чужого предательства. А значит… она просто не могла на нас положиться. — Её пальцы крепче сжимают ладонь брата — то ли чтобы вразумить его, то ли не выдержав нахлынувших чувств. — Мюрон, я… — А если бы мы тогда всё знали? Что бы выбрали? Оставаться в стороне? Тогда мы бы бросили Эйску. Встать на её сторону? Это значит повернуться спиной к родине. Защитить империю? Эйска отвернулась бы от нас. Мы бы всё равно потеряли её. Му, слабо улыбнувшись, успокаивающе гладит Мюрон по голове. Мужчина не сомневается — Эйска знала, на что шла. Она никогда не действовала без расчёта, и, скорее всего, предусмотрела возможные последствия для Рема. Возможно, даже свела риски к минимуму. Возможно. Но для него это ничего не меняет. Сам факт, что она осознанно поставила империю под угрозу — пусть и ради правды, пусть и ради справедливости — был для него чертой, которую Му не мог переступить. Он больше не позволит себе смотреть на неё так же, как раньше — слишком опасно видеть в ней союзника, когда она действует в одиночку и по своим меркам. Фаналис не станет обвинять, не будет упрекать. Но больше не станет и верить. — Значит, вот что случилось на самом деле, — даже пораженно произносит Джафар, его глаза в удивлении распахиваются. — Я и подумать не мог, что она так далеко зайдёт… — прикрыв уста кулаком, задумывается тот. Синдбад долго молчит. Он слушает, что говорят другие, как обсуждают действия Эйски, оценивают последствия, перебирают «если бы». Но для него всё выглядит несколько иначе. В целом, новая информация даже ничего не меняет: из-за неё его политические враги всё ещё наплаву, но теперь он видит, что все те слова во время их битвы, её обещания и попытки донести свои мысли — правда. Она не врала, говоря, что возобновит торговлю между их странами, и когда говорила, что делает это и для него. Как — он ещё не до конца понимает, но лишь сама мысль, что сестра не осталась окончательным предателем для Синдрии, для него — это… В тот момент ему было проще поверить в заговор, чем в то, что она всё ещё способна действовать ради него. Как королю, её действия всё ещё остаются неудобными, но как брату — эти усилия стоят намного больше. Покоритель задумывается. Не просто над тем, что упустил или недопонял, а над тем, почему вообще не смог поверить. Почему даже в тот момент, когда она смотрела ему в глаза и говорила, что делает это и для него, он первым делом увидел заговор, ловушку, политическую игру? Почему он — брат, человек, знавший её с детства — так легко поставил между ними стену? Ответ оказывается не таким сложным, как он надеялся. Скорее всего, потому что сам он не сделал бы того же. Потому и не смог поверить, что она — могла. Это как смотреть в зеркало и впервые увидеть то, чего не хочешь признавать: свою ограниченность и подозрительность, неспособность дать другому ту же веру, которую требуешь от него. Покоритель использовал на ней Зепара, можно сказать предал её надежды, но она всё равно решила, что не отвернётся от Синдрии. …Синдбад выдыхает, почти незаметно для окружающих, и сжимает руку в кулак — не от злости, а от того странного, давящего чувства, которое оставляет после себя запоздалая истина. Он всё ещё злится на неё, потому что Эйска помешала его планам, но испытывает облегчение из-за того, что она не была против именно него. И теперь мужчина истинно понимает то, что сестра пыталась до него донести тогда во время сражения. Я не хочу считать это чем-то личным. Я не доверяю тебе, как политику, но всё ещё люблю, как брата. Тогда сестра уже знала про Зепара, но так как сама смогла переступить обиду и всё равно попытаться сохранить их отношения, надеялась, что и он примет её выбор несмотря ни на что. Но Синдбад не принял, попытался убить. С сожалением, но и с пугающей расчетливостью. Однако у женщины было много времени обдумать свой выбор. У Синдбада такой форы не было. А сейчас мужчина видит, что действительно поспешил. Сегодня он не стал бы прибегать к таким крайностям. Синдбад не простил её. Нет, ещё слишком рано. Слишком многое стоит на кону, и слишком многое было потеряно. Но теперь он хотя бы мог смотреть на её действия иначе — не как на двойную игру, не как на предательство, а как на выбор, в котором она осталась верна своим принципам. Пусть и не его. Король не сказал бы, что благодарен. Сейчас внутри появилась ясность. Синдбад уже тогда знал: теперь их пути действительно разошлись. Но теперь это расхождение больше не ощущалось предательством. Это была разница во взглядах, в методах и мерах, в которых они жили. Она пошла вперёд без него. Но часть её всё равно оставалась там, где стоял он. Для него что-то проясняется в лучшую сторону, но, видит Синдбад, не для всех. Му Алексий — он не может прочитать мысли фаналиса, но после всего сказанного понимает, что для них эта ситуация скорее разлад. А Коэн… вот, кого действительно трудно понять. — Это лишь доказывает, что император Клавдий не учёл все риски, — хмыкает Комэй, так же обдумывая ситуацию, где-то даже тщательнее, чем нужно. — О чём это ты, братец Комэй? — Аладдин оборачивается на покорителя, вырываясь из собственных мыслей о случившемся. — О том, маги, что документ не единственная её подстраховка, — отвечает Игнатий, встретившись взглядом с Комэем. Похоже, каждый из них имеет в виду что-то свое. — Не единственная? — недоумённо протягивает Шарркан. — Но что ещё? — Госпожа Эйска мобилизовала дополнительную бальбадскую армию на случай, если документ всё-таки не остановит Рем от вторжения, — кратко даёт знать главнокомандующий. Рем не знали, что у Бальбада есть скрытые резервы, пока шатенка им этого не раскрыла — специально. — Стратегия с двойным дном, — понятливо кивает Кокутон Шу. — Она всем раструбила о том, что у Бальбада есть армия. Нам — что это Рем, их союзники, а Рему — что есть какие-то свои, резервные войска. — Или же она соврала мне об этом, чтобы я ввёл совет в сомнения, — предполагает Игнатий, ведь лично сам никакую дополнительную армию не видел. — Не соврала, — на всеобщее удивление голос подаёт Коэн. — То есть? — Му нетерпеливо смотрит на того. Коэн усмехается, подперев подбородок кулаком, и сдающим тоном отвечает: — Одним из её условий было предоставить ей часть локальной армии Ко для усмирения беспорядков, если те возникнут. Похоже, этим самым она подразумевала возможное нападение Рема. Это было её личной просьбой, и прописалось в отдельном от пакта договоре. — Хочешь сказать, что ты великодушно предоставил ей эту армию за просто так? — спрашивает Ямато, усмехнувшись. — Госпожа Эйска спасла мою жизнь и жизни Кохи и Когёку, — отвечает Комэй без благодарности в тоне, выдавая это как данность. Женщина оказала им услугу, за которую они заплатили свою цену. — Стоит признать, нам пришлось выполнить эту просьбу. Игнатия хватает на сдержанную реакцию, полную скрытого изумления. Из всех возможных вариантов Эйска запросила солдат у Ко, чтобы подстраховаться от предательства Рема. Мужчина и не осознавал, что, должно быть, она видела в них угрозу, такую же, как Ко или Синдрия. Опуститься до такого уровня — их личный позор. — Кхм, — прочищает горло Баркак, что все это время лишь слушал. — Ее Величество Эйска не предполагала под тайной армией людей империи Ко. — Хотите сказать, что войско… — Действительно есть, — кивает генерал. Он не только должен был защитить слово своей королевы, но и показать, что у Бальбада имеются собственные резервы, чтобы другие не считали их беззащитными. — Основная армия Бальбада находится в столице, это наиболее уплотненная и мобилизованная единица, однако вы забываете, что Бальбад — много-островное государство, их насчитывается тысячи. Помимо этого, существуют тайные специализированные отряды, которые никогда не высвечивались, и служат только королю. Империя Ко главенствует на этих землях лишь пару лет, недостаточно, чтобы освоить все подводные камни государства с многовековой историей. Разумеется, генерал не говорит, что собрать воедино всё это полчище — та ещё задача, но сейчас это не главное. Всё-таки марево лжи играет им на руку, пусть кто-то и мог бы сомневаться в этом. Комэй про себя лишь хмыкает, решив не озвучивать скепсис. Бальбад смог бы прятать у них под носом образование такой армии? Нет. Похоже, что Эйска блефует лучше Баркака. Хотя, думает мужчина, всё, что до этого говорила покорительница, было правдой. — Ты сказал, что она придумала идею захвата, — Ямато обращается как бы к Баркаку, но больше пытается разложить всю схему у себя в голове. — Понятно, как она узнала про намерения Рема и подготовилась, но о стратегии Альянса?.. — в раздумьях хмурится Такэрухико. Утечки не могло произойти — обо всём знали лишь лидеры стран. — Ну вот я — должен был сначала поразить принца Комэя сосудом Каима, но предугадать это… — он замечает хмурый взгляд Комэя и просто улыбается ему. — Уж прости, ничего личного, — пожимает плечами тот. — Вообще-то, сначала я думал, что это твой план, принц. А ты чуть моей жертвой не стал — бывает же такое, да? Хех! — …и не говорите, — недовольно протягивает Комэй, которого подбадривает Сейшу Ли. — Я просто о том, что узнать это заранее невозможно. Как ты избежал моей атаки? Говорю для сведения — ты первый, кто когда-либо выживал после моей атаки, — Такерухико говорит непринуждённо, тем не менее, глаза мужчины говорят о том, что тот предельно серьёзен. Комэй не отвечает, однако и сам задумывается: его защитила Эйска. А как она узнала об этом? Тень загадочности на личности шатенки становится мрачнее. Баркак, будто торопясь дать ответ, добавляет: — Правда в том, что господин Синдбад завладел разумом госпожи Эйски так же, как и принцессой Когёку, — мужчина изъясняется громко и не щадит честь короля. — Однако её величество предусмотрела и такой исход, использовав это в своих целях. От такого заявления что и враги, что и союзники Синдрии ошарашенно смотрят на генерала, пытаясь понять, правду ли он говорит. Никому и стараться добиться истины не пришлось: Ямато спросил — ему тут же ответили. Настолько быстрый и честный ответ заставляет молча покоситься даже Такэрухико. Ему, кажется, даже становится неловко от своего вопроса. Он мельком глядит на Синдбада, и не может понять, как среагировать на это: краснеть за разоблачение союзника, осудить за гнусный поступок по отношению к красавице сестре или посмеяться с нелепости ситуации. И вообще, Ямато отчётливо видит, что этот Баркак точно выдал всё с личным удовольствием. Синдбаду успешно удавалось защищать собственные границы и границы и страны, но в мгновение его старания оказались разбиты. Сложно понять, что больше всполошит присутствующих: сама неожиданность и прямота ответа, или то, что именно он означает. Даже бальбадская свита поражённо смотрит на генерала: это явно не то, что можно было вот так раскрывать, хотя бы из-за того, что тот просто выдал одну из способностей Эйски. — Обратный контроль, — Комэй быстро распознаёт тип магии. — Техника, способная ментально связывать носителей. Значит, вот какова способность одного из её джинов. И вот как она узнала о задумке Альянса. Новая информация заставляет присутствующих обратить внимание на то, насколько, на самом деле, много слоёв было у этой операции. Насколько король Синдбад был вооружен, и насколько дальше него ушла сама Эйска, которая смогла подстроить, казалось бы, запущенные обстоятельства под себя. Всё решила одна лишь способность джина, оказавшись у нужного человека. Взгляд Коэна, направленный на Синдбада, тяжёлый и даже в какой-то мере осуждающий, но не из-за самого поступка. Как лидер собственной страны, император понимал мотивы мужчины — не брезговать любыми методами, чтобы добиться цели. В какой-то мере они все так устроены. Раз Синдбад не побрезговал использовать эту магию на собственной сестре, неудивительно, что на Когёку тоже. Однако на обладателя такой силы, власти и способности склонять людей на свою сторону, Синдбад удивительно часто использовал манипуляцию как первый и последний способ добиться нужного. Для Коэна это был пустой поверхностный шум, и он всё ещё уверен, что когда-нибудь король Синдрии устанет от собственного многослойного фарса, показав свои истинные амбиции. А сейчас — именно за это Синдбад и поплатился. Его самая опасная способность сыграла против него же. А ведь не окажись Эйска вовлечённая в заговор, его план сработал бы. Коэн сильнее раздражается, хотя внешне не подаёт виду: они как раз таки и попались на подобную дешёвку. То есть, Синдбаду и не требовалось тратить на них столько ресурсов. Ямато переосмысливает сказанное и понимает — вот где они прокололись. Однако, несмотря на усложнившиеся обстоятельства, сейчас его волнует не проигрыш и не все эти междоусобицы. Было, прошло, ладно. Вопрос, который крутится у него в голове впереди всего — кто же на самом деле такая эта Эйска? Сестра короля Синдбада, покоритель трёх сосудов, связана с маги и обладает острым умом. И красавица, да. Странно, что до этого он слышал о ней очень мало, учитывая, что Синдбад, как и его генералы, очень известные личности. Реншу хмурится: он снова недооценил эту женщину. Казалось бы, её поступки были очевидны, а мотивация исходила из вне, сподвигнутая другими — что в Бальбаде при первой их встрече, где она поддерживала мелкого Салуджу, что во время пребывания делегации в Ко под защитой статуса Синдбада, что при битве в Магноштаде, борясь на стороне Рема. Так было и во время гражданской войны: помощь, советник, информатор — ничего более. Эйска никогда не казалась Реншу истинным лидером, даже несмотря на наличие трёх сосудов — помпезность, способ «не отставать». Сейчас же Лао осознал, что всё, что Эйска делала, всегда было не просто так. Во всём был мотив, тайное стремление. В первую их встречу он её презирал, считал беглянкой. Кто бы мог подумать, что она действительно сможет вернуть Бальбад, к тому же обвести вокруг носа все три сильнейшие власти в мире? Значит, это не она, а они все — идиоты, раз подпустили её себе под бок. А ведь единственное, чего им требовалось — просто не недооценивать одну женщину. На самом деле ему и сейчас не верится, что всё это покорительница спланировала в одиночку, при этом заставив стольких людей играть ей на руку. Мужчина начинает проникаться к ней уважением — а ещё неким негодованием. Она была в шаге от успеха, зачем встречаться с Синдбадом после такого, обрекать себя на риск, который оказался оправданным? Если Синдбад зашёл так далеко, чтобы попытаться промыть ей мозги, почему она решила, что сможет от него чего-то добиться? Покоритель переводит взгляд на короля Синдрии — в его впечатлении, тот был лишь помехой, как для Ко, так и для Эйски. — Этот старик, Баркак, тоже не лыком шит, — хмыкает Кокутон Шу. — Он решил вдоволь отыграться за посрамленную честь своей госпожи, выдавая подноготную каждого. — …а нам есть что скрывать? — неуверенно кривится Сейшу Ли и скрещивает руки на груди, почувствовав испарину на лбу. Не хотелось бы попадать под горячую руку. — Синдбад… — беспокойно шепчет себе под нос Джафар, посмотрев на друга напряжённым взглядом. Несмотря на несколько утихшую атмосферу, сказанное всё ещё бросало большую тень на действия короля. Попытка контроля Когёку, а теперь ещё и Эйски. Синдбад не пытается оправдаться, не перебивает Баркака, не бросается обвинять Эйску в предательстве. Выражение его лица менялось едва заметно: лёгкая усмешка, не то ироничная, не то уставшая, мелькает в уголке губ, но тут же исчезает. Его взгляд останавливается на Баркаке, затем — на Комэе, потом — вскользь по залу, на каждом, кто отреагировал. Не осуждающе, не с вызовом — скорее с той отстранённостью человека, который привык смотреть поверх чужих эмоций. — Забавно, — наконец, произносит он негромко. — И я не сразу понял, когда именно она всё рассчитала. Аладдин долго молчит. После всплесков споров, колкостей, открытий и разоблачений зал словно выгорел. Люди переглядываются, у кого-то дрожат пальцы, кто-то тихо цедит проклятия, кто-то усмехается, будто становится весело. Преимущество то одной, то другой стороны так стремительное меняется, что никто наверняка не чувствует себя в самой надёжной позиции. Скрытые умыслы государств раскрываются как по щелчку пальцев. Однако Аладдин просто смотрит. Маги не нужно что-то кричать. Всё, что он слышал — лишь подтверждает его самую глубокую тревогу: никто из них не сможет больше по-настоящему доверять. Он чувствует не гнев, не растерянность, а щемящее, тихое сожаление. Не из-за планов Эйски, не из-за манипуляций Синдбада — а из-за того, как легко они все приняли это как норму. Предательства, тайные замыслы, ментальный контроль, игры с жизнями — у них это не вызывает ужаса, только деловой интерес и раздражение. Он переводит взгляд на Синдбада. Тот держится сдержанно, по-королевски, как всегда. И всё же… Аладдин знал этого человека: он часто говорил о мире, о будущем, где дети не будут знать войны. Но сейчас… он и не догадывался, что отношения между братом и сестрой настолько потеряны. Да, маги замечал, что многое не так, их взгляды кардинально расходятся, и в целом обычно нормально, когда родственники ссорятся, но чтобы всё зашло настолько далеко… У него не было собственных братьев и сестёр, но он видел много примеров хороших отношений — Хинахохо и Пипирика, и их дружная великанская семья, дяденька Коэн — маги видел, что император по-настоящему заботится о своих младших. Совсем недавно мелькнувший пример — Му и Мюрон: мальчик заметил, как фаналис утешающе гладил сестру по волосам, а она пыталась его поддержать. Но почему Синдбад и Эйска? Впрочем, маги видит отличие, которое, пожалуй, могло быть главной причиной их разобщённости. Пипирика, Мюрон, Хакуэй, Когёку и братья Коэна, в каком-то смысле, все следовали за своими старшими братьями, были их поддержкой. Эйска, очевидно, такой позиции отчего-то не разделяла. Не следовать за таким деятельным человеком, как Синдбад, — сложно, а как она избежала столь ослепительного влияния — не совсем ясно. Но одно маги видел точно: женщина была чрезмерно волевой, слишком заметной для роли последователя и поддержки. Странно, ведь на первый взгляд Эйска действительно создавала впечатление «человека рядом». Очень органично в ней уживалось скрытое величие и наружная простота. Рен Коэн — не человек, склонный к сентиментальности, и уж точно не тот, кто смотрит на поступки сквозь призму наивной морали. Покоритель привык видеть в людях схемы, амбиции, интересы. Каждый шаг кого-либо — либо угроза, либо возможность. Но даже он — особенно он — не мог проигнорировать, что именно вскрылось теперь. Когда правда о действиях Эйски стала явной, Коэн не удивился — он был одним из немногих, кто ещё раньше заподозрил, что она не так проста. Её поведение не укладывалось в рамки лояльности, но и в предательства — тоже. Тогда он назвал это хитростью. Сейчас — называл бы дальновидностью. Со своей позиции ему не нравилось, что она сделала — особенно то, как обошла все силы, включая его. Ни одна страна не получила преимущество, но каждая осталась связанной выполненными обещаниями. Даже Рем не смог извлечь политическую выгоду в полной мере. Но он бы так и поступил, если бы действовал один. Мужчина вновь смотрит на Синдбада, не понимая — как он мог упустить её? Или шатенка оказалась слишком умной для него, или покоритель — недальновидным. Ведь если представить, что когда-нибудь Комэй отвернётся от него… Принц замечает на себе взгляд императора и в вопросе клонит голову в бок, а после некоторого такого молчания спрашивает: — Брат?.. — Коэн ничего не говорит и отворачивается, но при этом как-то странно усмехнувшись. Это заставляет покорителя всполошиться. — Эм, к чему это? — громким шёпотом беспокойно интересуется он, наклонившись ближе. — Неужели я сказал что-то не то? — Не отвлекайся, — вернувшись к привычному себе, приказывает император, а чуть погодя снова выпускает незаметную тёплую улыбку. Вряд ли Комэй понял его своеобразный способ выражения благодарности. Комэй окончательно теряет догадки, но больше ничего не говорит, борясь со смешанными эмоциями. — Я запутался… Олба и остальные стоят чуть в стороне от старших, пытаются следить за происходящим, чтобы отреагировать на возможный конфликт. Имена звучат знакомо — Синдбад, Коэн, Эйска, Рем, Бальбад — но смысл тонет где-то в подтексте. Кто-то кого-то предал, кто-то — переиграл, кто-то — знал, но молчал. Но всё это было важно — это чувствовалось по взглядам, по напряжению в зале. Почему взрослые, сильные, влиятельные люди говорят о доверии как о самом хрупком ресурсе? — Эйска… эта ведь та женщина, которую мы тогда видели на похоронах Алибабы? — Кажется, да. — Она была… другом, — отстранённо говорит Моржана, не обращая взгляда к ним. На этот раз никто над положением Рема не злорадствует. Ведь для присутствующих совершенно неожиданно, — вот оно — становится ответом — Эйска. Эйска — причина всему. Для Комэя всё сказанное не стало ни шоком, ни откровением. Он тихо, почти равнодушно, отмечает про себя, почему её действия выглядели слишком точно выверенными. Ни одна сторона не получила абсолютного контроля. Ни Рем, ни Ко, ни Синдрия. Всё держалось на неустойчивом равновесии, которое она сама же создала. Мужчина вовсе не считает её поступки благородными — в его понимании таких категорий почти не существовало. Он не думает в терминах «предала» или «не предала». Для него женщина была силой, которой до сих пор просто не дали имя. Покоритель видит в ней угрозу не как врага, а как переменную, которую сложно просчитать обычным способом. Не потому что она хаотична, а наоборот — потому что её логика была глубже, чем казалось на первый взгляд. Шатенка двигалась не по шаблону монарха, солдата или дипломата. Она выстроила сложную конструкцию, в которой каждая сторона вынуждена выполнять свои обещания, но никто не в состоянии доминировать. Это вызывает в Комэе некое восхищение. Холодное, техническое, но всё же — восхищение. Будь у неё другая философия, возможно, она бы стала доминантной. Не исключено что ему стоило отдать судьбе должное за то, что Эйска несёт в себе идею нейтралитета, а не завоеваний. И всё же, что-то в нём остаётся настороженным. Не потому, что он её не понимает, а потому что понимает слишком хорошо: такие люди не действуют разово. И именно это беспокоит его больше всего. — Чего этим хотела добиться Эйска? — задаётся вопросом Комэй, прагматично оценивая ситуацию. Нет, он не хотел, чтобы ему любезно предоставили всё на блюдечке, но кто-то явно располагал информацией о ней больше. — Если подводить итоги её действий — она просто заставила страны отступить друг от друга на некоторое время. — Разговор о планах Эйски как нельзя кстати пришёлся на основную тему их сбора. То, что Аладдин просил у них, шатенка уже в каком-то смысле выполнила, и раз уж они отступили, пусть и не по своей воле. Стоило выяснить причины человека, которому это было так же важно. — Неужели всё это из-за организации? Помнится мне, в Магноштаде она больше всех беспокоилась о Медиуме, как так знала, какие могут быть последствия. — Я всё ещё не могу постичь всей идеологии госпожи Эйски, но когда она говорила о возвращении Бальбада, то ясно выражалась о том, что собирается ограничить агрессию стран по отношению к друг другу. — Это мы уже поняли, — закатывает глаза Ямато. — Принц спросил тебя, из-за организации ли это было? — Нет, — категорично отвечает Баркак, не заметив грубости. — Дело не только в Аль-Сармен. — Тогда? — в этом вопросе не обычный интерес — ничего удивительно в том, что им хотелось понять мотивы женщины, деяния которой коснулись их всех. Баркак выпрямляется, переводя взгляд по сторонам, словно взвешивая, стоит ли продолжать. Но, заметив в глазах собравшихся не только подозрение, но и ожидание — говорит спокойно, как бы заходя издалека: — Я понимаю, почему вы сомневаетесь, — Баркак делает шаг вперёд, бросив короткий взгляд в сторону представителей Альянса Семи Морей и Империи Ко. — Если вы хотите понять госпожу Эйску, вам придётся признать одну вещь: она не поддерживает напрямую кого-то одного. Даже за Бальбад она не боролась из национальных стремлений. Я знаю её не первый год, и видел, как она отказывалась от возможностей, ради которых другие бы начали войну. Госпожа не вмешивалась, когда могла укрепить своё влияние. Её идеология — это не игра в нейтралитет ради тактического удобства. Он даёт паузу, но, не дождавшись возражений, продолжает: — Её идеология проста и потому многим кажется подозрительной, но в основе её лежит баланс. Госпожа Эйска верила, что миром не должен править один король — пусть даже самый мудрый. На её взгляд, у каждого народа должен быть свой лидер. Но пути этих лидеров должны не пересекаться мечами, а идти параллельно — в уважении и холодном доверии. И если вы не верите мне — просто посмотрите на итоги войны. Эйска могла встать на любую из сторон, стараться ради них. Было изумительно осознать, что только одна фигура стала весомым фактором, способным повлиять на ход войны. Участники совета улавливают основное различие между взглядами крупнейших держав. Империя Ко, прежде всего в лице Рена Коэна, придерживалась идеи единого правителя — наследия воли царя Соломона. Они воспринимали себя как воплощение этой идеологии: страну, способную объединить мир под одним знаменем, пусть и жёсткой рукой. С другой стороны, Альянс стран под эгидой Синдрии исповедовал подход, суть которого заключалась в сохранении автономии каждой нации, но с условием общей защиты и надзора. Но это они так только говорят. На деле действия Синдбада показали, что у него в мыслях такое же мировое господство. Идеология Эйски, казалось бы, стояла ближе к концепции её брата — к единству и большему замыслу. Но в реальности между ними лежала глубокая пропасть. Они по-разному представляли, каким должен быть этот мир, и какими средствами он может быть построен. Различие заключалось в том, что Эйска производила впечатление человека, который не хотел связывать себя с властью. — Учитывая масштабы её плана, мне даже кажется наивным, что она подвела всё к такому итогу, — с лёгким хмыком произнёс Реншу. — Столько сил и рисков — и всё ради какого-то шаткого баланса? — А какая у неё должна была быть цель? — отзывается Мюрон, слегка прищурившись. — Власть? Переворот? — Я не удивлён, — спокойно отвечает Юнан на оба предположения, покачав головой. — Сколько я её знаю, Эйска всегда старалась избегать насилия и редко выбирала прямое столкновение. Её пацифизм часто ограничивал её от более агрессивных действий. — Пацифизм или нежелание распыляться? — подперев подбородок кулаком, хмыкает Синдбад. В словах маги была правда, но покоритель знает и о более инертной стороне сестры. — Ты явно помнишь её совсем с другой стороны, я сужу по себе, — отстранено отвечает королю отшельник. Реншу никак не отзывается, но про себя признаёт правдивость этих слов. Он помнит их первую встречу, точнее драку, и то, как шатенка пыталась её избежать. Тогда генерал принял это за трусость, но сейчас видит, что это было делом мировоззрения. И ему жаль, что он поспешил с выводами. Не по отношению конкретно к ней, а к себе, к собственной самоуверенности. — Тётенька давно знает об Альма-Торан, — вдумчиво проговаривает Аладдин, разглядывая посох, будто бы видит его впервые, — у неё было больше времени обдумать всё, и, возможно, поэтому её цели не только политические, но ещё учитывают влияние Аль-Сармен. Я думаю, она хотела ограничить страны даже насильно, если вдруг вы не пойдёте на мир по собственному желанию. — Принудительный мир? — скептически поднимает бровь Шарркан. — Так себе альтернатива. — В этих словах есть доля истины, — неожиданно соглашается Баркак, кивая. — Госпожа Эйска действительно придерживалась определённой идеологии. Изначально она планировала возвести на трон его высочество принца Алибабу и на время взять на себя поддержку государства, пока то не встанет на ноги. — А потом? — с прищуром уточняет Комэй. Баркак молчит на миг. А когда подаёт голос снова, в нём уже нет прежней уверенности: — Она никогда не говорила, что будет дальше. Только повторяла, что у неё есть «иная миссия». Что именно она имела в виду — я не знаю. После слов Баркака повисает затянутая, ощутимо давящая пауза. Несколько взглядов пересекаются, но никто не спешит говорить первым — как будто все ждут, кто осмелится высказать то, что вертится на языке. За спиной слышится лёгкий шелест: кто-то из приближённых что-то шепчет, но в зале это звучит почти как скрип. От Рена Комэя исходит холодное напряжение. Он привык анализировать людей по ходу событий, и сейчас молчит, чтобы оценить последствия. «Нейтралитет по убеждению» — звучит красиво. Но не для политика. Комэй считает, что произошедшее — их личная ошибка. Всё из-за недооценки предполагаемо слабого противника. Сейчас, когда они осведомлены о способностях Эйски, принц уверен, что теперь вооружён. Больше у женщины нет такого преимущества. Такэрухико Ямато скрещивает руки на груди, откинувшись на спинку сиденья. Лицо почти ничего не выражает, но пальцы постукивают по обмотке на запястье. Женщина, не стремящаяся к власти, но способная заставить другие государства слушаться — это противоречие не укладывается в стандартные категории. Му тоже ничего комментирует. Сказанное ему и так известно — Эйска хочет власти, как рыба суши. И то, что женщина хотела посадить на трон Алибабу, — тоже. Его мысли всё ещё занимают предыдущие споры и правда о её и Рема истинных договорённостях. — Это глупо. Чьё изречение всех подлавливает, так это Рена Коэна. Комэй, прикрыв глаза, выдыхает, ощущая от брата скрытое возмущение. — Глупо? — вскинув бровью, выпаливает Олба. Парень тут же получает удар по голове и чувствует ладонь на рту, но после вырывается и уже тихо говорит только для своих. — Насколько я понял, эта Эйска только что учинила межгосударственный заговор, который осадил все самые главные страны, где это глупо? Аладдин ведь как раз таки этого добивался? — Видно, у королей свои мысли на этот счёт, — освободив парня, хмыкает Моржана. — Просто выслушаем их. Коэн до сих пор не понимает этот контраст в шатенке. Умудряться выстраивать сложные стратегии, быть достаточно способной и упорной, чтобы узнать правду о погибшем мире, но при этом задавать глупые, очевидные вопросы — если вспомнить их разговор в библиотеке и новые черты, которые он в ней заметил. Как и сейчас. Создать умную стратегию ради такого глупого итога. Мир — это время для развития. Процветание улучшает условия жизни. Благоприятные условия порождают рост населения. Оно, в свою очередь, требует территорий. А идея Эйски — обособленная жизнь в рамках определённой страны и под лидерством одного человека. — Если воспринимать эти меры как временные, пока покорители не разберутся с организацией — это может сработать. Но в долгосрочной перспективе задумка полный бред, — отзывается Ямато, понимая, куда ведёт Коэн. — Да и мы, вроде как, поняли, что не собираемся идти на мировую. Так что и это мимо. Жаль, что все старания насмарку. Объективно, план был хорош — он сработал. Феноменален для задумки одного человека, который смог прогнуть под него всю систему. Однако итог окажется весьма пустым и недолгим. Рано или поздно одна из сторон соберётся с силами, и баланс снова разрушится. Они все уже начали этот процесс. — Одного не понимаю, зачем вам следовать за таким человеком? — скрестив руки на груди, спрашивает Ямато у Баркака. — Вы, как и любой другой представитель своего государства, болеете за свою родину, но с таким лидером, как она, очень сомнительно, что вы найдете выгоду, — слова короля подводят к концу всеобщие размышления. Эйска думает не как правитель, а для любой страны это равносильно якорю. Она действует практично, и от неё есть польза, но её рамки ведения дел не подходят для государства, которое хочет занять выгодную позицию. Для Такэрухико, да и любого другого монарха, это вполне закономерный итог. Раз Эйска за общность, значит, она всегда будет оценивать положение не из выгоды для Бальбада, а из соображений для всех стран. И хуже всего то, что это не подходит не только Бальбаду, но и им: такой способ ведения дел может стать причиной новых войн, так как такая политика не удовлетворяет нужды государств. Странам необходимы ресурсы, земли и смысл, а её позиция — это стагнация. — В таком случае действительно странно, что Бальбад поддерживают её кандидатуру, — Ямато усмехается, зная, что его слова — новая порция для всеобщего переосмысления, которая так необходима Альянсу. — Вы понимаете, что её не заботит именно благополучие Бальбада, — он скрещивает руки на груди в превосходстве. — В её картине мира неважно, кто правит страной, главное, что хороший лидер, но при этом он не высовывается за свои границы. — Покоритель бросает последнюю фразу, которая сказывается на всех: — Человек, который борется за всех одновременно — ни за кого не борется. Это момент, когда зал словно проходит через коллективное отрезвление. Баркак попытался защитить Эйску, выставив её мировоззрение как нейтральное и благородное, но реакция показывает: короли и лидеры не могут мыслить в категориях чистого идеализма. Коэн мыслит в категориях империи и роста. Для него мир — не самоцель, а инструмент процветания. Эйска предлагает модель, которая, по сути, отрицает экспансию и ограничивает потенциал любой страны. Для Коэна это не утопия, а тупик. Его холодное «глупо» отражает не пренебрежение умственными усилиями Эйски, а негодование к самой идее: сильные страны должны расти, иначе они погибнут. Ямато тоже видит ситуацию шире, его логика прагматична: «если Эйска думает не как монарх, её нельзя воспринимать как полноценного лидера». Для него она слишком абстрактна, её модель не укладывается в государственное управление, а значит — неприемлема. И так на совете рождается коллективный вывод: Эйска может быть гениальным стратегом, но не правителем. Она способна стабилизировать систему, но не вести её вперёд. И это главное, что фиксируется в умах участников. Синдбад ведёт себя сдержанно, внутри него мысли идут в привычном политическом ключе. Для него оценка королей звучит не как критика, а как подтверждение уязвимости позиции Эйски. Он видит, что её подход удобен для временного перемирия, но абсолютно непригоден для долгосрочной стратегии. Слова «кто борется за всех, тот не борется ни за кого», фактически делает её образ слабее в глазах зала. Это работает в его сторону: чем больше сомневаются в шатенке, тем легче Синдрии действовать дальше. Это уводит фокус с Альянса на Бальбад. Да, Рем, Ко и Альянс сейчас опасны друг для друга, но теперь и Бальбад — нарастающая угроза. Фигура Эйски, после её помощи Рему и Ко, не была точно выгодной, она колебалась от «возможно поможет, возможно нет», а сейчас становится скорее неудобством. При этом в глубине души Синдбад испытывает и противоречие. Ему ясно, что сестра не стремится к власти ради власти. Она действительно верит в идею общей стабильности, и именно поэтому её слова и поступки звучали убедительно. Но для короля это слишком наивно: он видит, что её подход в конечном счёте оставит страну без защиты, а его самого — без рычагов влияния. И значит, рано или поздно она снова окажется у него на пути — неважно, врагом ли или союзником. Реншу также понимает, насколько её позиция отличается от типичной для глав государств. Когда его собственная страна была на грани разгрома со стороны Ко, он принял решение отступить от трона и следовать за Коэном, потому что верил, что это единственный шанс обезопасить своих людей и добиться стабильности, пусть и под другим знаменем. Но Эйска никогда не ассоциировала себя с какой-либо страной. Для неё Бальбад стал не целью, а методом. Однако, в отличии от других, мужчина понимает и бальбадскую свиту — когда кто-то предлагает выход, в безвыходной ситуации сложно отказаться. Даже несмотря на все реформы, Бальбад всё ещё не принял Ко и не потерял своей индивидуальности, и понадобилось бы не одно поколение, чтобы это сделать. На этом все приходят к выводу, что Эйска непостоянна, но не является большой проблемой. Теперь они знают, что не могут списывать её со счетов — не более того. Женщина не является более серьёзной угрозой, чем другие государства или Аль-Сармен, они могут поставить её на шахматную доску лишь как весомую фигуру. Просто кто-то сделал это раньше, кто-то сейчас, а кто-то может сделает потом. — Может, ваши слова и имеют смысл, но её деяния налицо. Пока лишь Бальбад в прошедшем конфликте заимел выгоду, — Баркака слова правителей не вводят в сомнения, какими бы логичными они ни были. — Вам необязательно понимать нас или госпожу Эйску. Мы, как её верные слуги, будем следовать любому её приказу. Иначе нет смысла в лидере, чьё каждое решение мы ставим под сомнения. — Альянсу Семи Морей, Империи Рем и Империи Ко не нравится такое положение дел, но оно и неудивительно, учитывая… кхм, всё, что было, — в такт генералу кивают бальбадские советники. — Нам льстит, что вы так беспокоитесь за нас, но Бальбад и госпожа Эйска как-нибудь обойдутся без чужих нравоучений. — Чёрт, всего лишь одна победа, а они уже так распоясались, — раздражённо цедит Сейшу Ли. — Змеюка права, — Шарркан слышит слова горгоны и даже согласен с ним. — Смотри на их ехидные лица. Юнан обречённо выдыхает. Маги оглядывает всполошенную толпу и про себя думает, что такие итоги явно не понравятся самой шатенке, когда он ей обо всём расскажет. Такому человеку, который привык оставаться незаметным, вряд ли хотелось быть центром такого внимания. К тому же, её люди в попытке возвысить своего лидера просто пролили свет на многие её действия. Откровения где-то удивили даже его. — Что будешь делать теперь, Аладдин? — уже так, чтобы его услышали, спрашивает Юнан. — Короли не пришли к согласию. «И теперь вернутся в свои страны, вероятно, для того, чтобы наращивать свою мощь. Нам нужно придумать что-то за этот период.» — Не верится, — качает головой он. — Я вижу, что кандидаты не примиряются… Но, может быть, пока каждая из сторон занимается своими делами, вам удастся посмотреть, как сложатся обстоятельства? Можете пока не замышлять ничего плохого по отношение к друг другу? — вновь задаёт открытый вопрос маги, не заморачиваясь над тем, как он мог звучать. Как ему ещё достучаться до них? Он прибегает ко всем возможным методам. — Плохого — это как посмотреть, — пускает Синдбад беззлобную усмешку. — Альянс Семи Морей не станет предпринимать никаких мер, только по усилению собственных границ, — покоритель невольно выдерживает паузу, которой хватает, чтобы обнадёжить Аладдина. — Хотел бы я так сказать. Но что же делать? Империя Ко только что заявила, что не закроет глаза на наш союз с принцем Хакурю. В таком случае, что нам остаётся, разве что встретить их во все оружия? — Дяденька Синдбад… — неверующе шепчет Аладдин. — Вижу, ты уже настроился на войну? — усмехается Коэн, выпрямившись. — И я не хочу тебя расстраивать, — спокойно говорит император, тем не менее, с проскальзывающей угрозой на лице. — И не говори, что это я тот, кто её начал. — А разве нет? — вскидывает бровями Синдбад. — Мои действия — это лишь ответ на чужую силу. — Почему бы вам обоим не начинать ничего? — просьба Юнана становится фоновым шумом, никто не придаёт ей никакого внимания. — Маги, — Баркак демонстративно громко обращается к волшебникам, нарушая диалог королей. Рискованный шаг, но правда такова, что он тоже не хочет усугублять общее положение, всё сейчас сводится к агрессивной перебранке. — Бальбад окажет вам всю поддержку, которая потребуется для сохранения мира, — вопреки ожиданиям, мужчина не учувствует в дискуссиях и обращает своё внимание непосредственно на суть их сбора. — Надеюсь, что после собрания Вы посетите нас для того, чтобы обговорить все нюансы. — Эм… Да, конечно! — сомкнув губы в тонкую линию, резко кивает Аладдин. Он не ожидал, что в такой суматохе кто-то обратится к нему. — Пожалуй, я тоже загляну к вам на огонёк, — решает Юнан. — Если Эйска поправляется, я хочу быть там в тот момент, когда она придёт в себя. Думаю, что с ней будет легче договориться. Коэн чуть сужает глаза, будто взвешивая скрытый подтекст. Последняя реплика Юнана работает как акцент: он прямо указывает, что именно с Эйской из всех правителей проще достичь консенсуса. До этого политики спорили о её идеологии и о рисках, которые она несёт. Теперь же маги поняли: вместо того, чтобы ломать копья о концепции, есть возможность вести реальные переговоры через неё. Это придаёт её фигуре статуса посредника, с которым вынуждены считаться даже те, кто ей не доверяет. Они могли скептически относиться к Эйске, но к маги — людям, стоящим порознь от государственных структур и являющимся такой важной частью нынешнего мироздания, нет. Если они склонны к диалогу именно с Эйской, другие лидеры оказываются в уязвимом положении. Получается, что без неё их позиции слабее. — Госпожа сейчас в коме, но врачи прогнозируют высокие шансы, — с благодарностью кивает Баркак, а затем переводит серьёзный взгляд в сторону Синдбада. Все улавливают это желания генерала высказаться, однако тот выдаёт совсем не то, что все ожидали: — Ваше Величество, несмотря на всё случившееся, Бальбад… не будет предъявлять Вам каких-либо претензий. Что? Сторона Рема недоумевает. Сложно осмыслить такое заявление, ведь попытка убийства Эйски и контроль Зепаром были основными претензиями в сторону Синдрии. Синдбад настороженно клонит голову вбок и хмурится, однако в его глазах отчетливо читается вопрос. — Вы, видно, шутите? — Му неосознанно делает шаг вперёд, нахмурившись. — Сейчас Эйска — лидер Бальбада, но до этого она была послом Империи Рем и имела политическую силу. Если не вы, то даже Рем может иметь претензии к попытке её убить. — Это верно, однако инцидент произошёл во время войны — мы не можем обвинять наших противников в том, что они воевали. Как бы страна ни жалела о её последствиях, мы знали, на что шли. Госпожа Эйска тоже это понимала. Поэтому, какое бы решение ни приняли после этого присутствующие лидеры, мы хотим сделать шаг на пути к примирению первыми. Вы не обязаны следовать нашему примеру, но это наше окончательное решение — Бальбад отказывается от всех претензий к Синдрии. И совсем скоро мы официально заявим о своих намерениях. — Эйска в коме, неужели Вы можете принимать такие решения?! — С чего вы взяли? — недоумевает Баркак. — Это решение было принято уже давно. Госпожа Эйска ясно дала понять, что через Бальбад планирует вернуть связь с Синдрией! И уж тем более я уверен, что она не стала бы ни в чём обвинять своего брата, рискуя всем после стольких усилий! Синдбад впервые за всё время нервно дёргает пальцем. Совсем незаметно, но это было его самое резкое и невольное движение. Цепкие янтарные глаза смотрят прямо на генерала. Предложение о торговле прозвучало в абсолютно невозможное время. Да и вот так прямо перед всеми? Он упорно склонял Абумада к возобновлению сотрудничества, но так ничего и не добился, а сейчас… Мужчина не мог отказаться от такого предложения только из-за гордости. А так как именно Синдрия вела агрессивные методы по отношению к Эйске — Бальбаду, то фактически, больше всего причин не доверять было именно у них. — Поэтому, Ваше Величество, Бальбад не станет считать вас врагом, — продолжает Баркак. — Не только потому, что всемирное положение весьма шаткое, но и потому, что Вы — брат госпожи. И мы уважаем это. Синдбад отвечает разве что долгим вдумчивым взглядом. Заявление Бальбада означало, что они вступают в гонку за укрепление позиций. Теперь Бальбад не просто союзник Рема, но и потенциальный партнёр Синдрии. Это делает его положение куда более устойчивым. Для Ко это создаёт проблему: в случае конфликта они будут иметь дело уже не с одинокой страной, а с возможным блоком. Для Рема же ситуация осложняется тем, что они больше не единственные покровители Бальбада и вынуждены считаться с конкуренцией за его расположение. Коэн выдыхает, скептически постукивая пальцем по виску. Шатенки сейчас нет, чтобы выслушать непосредственно её, однако её подопечные скоро выведут его на немое раздражение. Впрочем, если они действительно лишь пересказывают слова женщины, для него это ещё одно его разочарование ею. В его глазах для Бальбада было слишком преждевременно говорить о союзе. Страна слишком слаба после внутренних потрясений. Она не успела восстановить свою экономику и армию, а значит, едва ли могла считаться равным партнёром. Кроме того, нейтралитет Эйски не внушал доверия. В её словах слишком многое звучало как удобная декларация, но без гарантии, что завтра она не изменит позицию в зависимости от обстоятельств. Для держав, привыкших мыслить категориями силы и выгоды, это выглядело скорее как риск, чем как возможность. За размышлениями и перепалками они не замечают других глаз, направленных на них. Никто не видит, что изначальная причина собрания гораздо ближе, чем кажется, — она уже рядом, прячется в тени, выжидая момента. Который сейчас и настал. Первыми на резкое возникновение тёмных рух реагируют маги. Так как до этого внимание было направлено на Юнана, его настороженность, как и двух других волшебников, замечают быстро. — Вы почувствовали это? — напряжённо спрашивает Титус, озираясь. Он пока не видит самих рух, но ощущает накапливающуюся тяжесть. — Что это? — первым спрашивает Му, инстинктивно готовясь отразить возможную атаку. Другие из свиты также напрягаются, озираясь по сторонам. — Да, я тоже это чувствую. Тут кто-то есть, — хмуро отвечает Юнан, а затем резко посылает цепкий взгляд куда-то в сторону. — Что так смутило моих дорогих маги? Коэн моргает, а когда фокусирует взгляд, замечает посреди разрушенного зала фигуру, которой не было. Хакуэй?.. Покоритель встаёт, бросая вперёд подозрительный взгляд. Девушка стоит к нему полубоком, но ему удаётся разглядеть лицо сестры, и ещё сильнее удостовериться в этом, когда она оборачивается в их сторону во время разглядывания присутствующих. Нет, не она. Другая одежда, совершенно другая мимика, даже черты лица как будто бы исказились, напоминая кого-то совершенно другого. От неё веет мощной чёрной рух. — Принцесса Ко? — недоумённо произносит Шарркан, не меняя боевой позиции. Рука держится за рукоять меча, готовая в любой момент обнажить оружие. — Это трюк какой-то? Появление Хакуэй быстро ломает атмосферу зала. Всё напряжение, накопленное в разговорах и спорах, будто взрывается — только теперь уже молчаливым, гулким. Никто из присутствующих не позволяет себе ни секунды беспечности. Синдбад стоит, руки скрещены, но это не поза спокойствия, а закрытый жест, за которым прячется холодная сосредоточенность. Напряжённая осанка говорит о том, что он готов к любому повороту. Джафар и Масрур мгновенно занимают позиции по бокам, отсекающим короля от прямой угрозы. Реншу держит сосуд в руках, и хотя его лицо внешне спокойно, пальцы напряжены — он ждёт лишь мгновения, чтобы вызвать силу. Комэй поступает так же, но у него в глазах ещё и сосредоточенный расчёт, как будто он уже просчитывает десятки вариантов, чем это появление может обернуться. Неожиданно холодным кажется Такэрухико. Его обычно громогласное, самоуверенное поведение исчезает; теперь он сдержан, молчалив и сосредоточен. Взгляд его скользит по девушке. Всем нужно найти хоть какое-то разумное объяснение происходящего, поэтому взгляд большинства сразу устремляется в сторону Ко, считая это западнёй. Но свита кажется такой же обеспокоенной и непонимающей. — Зачем ты здесь? — первым подаёт голос Лао. От Хакуэй не было контакта месяцы, даже когда он лично искал её на базе, девушку никто не видел уже долгое время. — Ты так хочешь знать? А мне казалось такое обилие информации вас утомило. Аладдин очень говорливый, не правда ли? — спрашивает девушка. В её руках появляется посох, который она медленно, даже лениво прокручивает в ладони. — Я могла бы уладить эту неполадку… Но к счастью для него, у меня другие планы, — говорит принцесса без какой-либо доброты в тоне. — Священный посох? — неверующе произносит Титус, вытаращившись на артефакт в руках девушки. — Значит, ты… — Хакуэй, что это значит? — Комэй выходит вперёд, оставляя угрозу на второй план. Сейчас его мозг работает с удвоенной скоростью, пытаясь найти ответ, почему его сестра напала бы на них, ещё и в такой момент. — Хакуэй? — весело переспрашивает девушка. — Это не она, — с мрачной очевидностью осознаёт Коэн, уловив в тоне якобы сестры знакомые нотки, которые не раз тестировали его терпение. — Верно. Не зря ты мой любимчик, — подмечает девушка с кривой ухмылкой. — Зовите меня Арбой. А то будет обидно, если перед самым концом вы не узнаете, кто же на самом деле ваш враг. Это имя звучит как приговор. Некогда правая рука Соломона, считавшаяся одной из сильнейших среди магов, основательница культа Аль-Сармен. Хакуэй не дожидается реакции зала, а посылает в Аладдина заклинание: без слов или названия техники, почти что застав его врасплох, если бы он не был готов обороняться. Для всех это становится тем самым сигналом к действию. В зале слышится звук раскалывающегося камня, выкрики и топот. В первые мгновения после появления Арбы свита срабатывает быстрее самих королей. Джафар и Масрур встают перед Синдбадом почти инстинктивно: первый вытягивает лезвия, обвивая ею ближайшие колонны, чтобы задержать обрушение, а второй, напротив, встречает грудью летящие камни, разрубая их кулаками в пыль. В этот момент не только Синдбад, но и каждый из королей становится тенью своих наследников. Только Аладдин срывается вперёд, поднимаясь на уровень Хакуэй. — Сестрёнка, что произошло? — спрашивает мальчик, как всегда пытаясь завести диалог. — Сестрёнка? Ты мне льстишь, — девушка усмехается, формируя ещё один залп. Му и Масрур принимают на себя удар разлетевшихся обломков, отбивая их силой. — Но зачем брать лицо принцессы? — Му переглядывается с Титусом. Другие фаналисы уже вступили в схватку. — Я не думаю, что она взяла обличие… — произносит Титус догадку, боргом закрываясь от мелких камней. Маги перебирает все существующие и связанные с такого рода манипуляциями воспоминания жрицы, и понемногу собирает целостную картинку. — Это и есть принцесса Хакуэй. Совсем немного, но сейчас я чётко вижу в ней две ауры. Энергия принцессы совсем слаба, скорее всего, её сознание ни на что не отвечает. — Ты прав, — Юнан стоит рядом и тоже ощущает две разных силы в теле девушки. Одна явно преобладает над другой. — Но как такое возможно? Силу джина нельзя совмещать с телом волшебника. Однако она способна использовать магию, пока связана с сосудом. — Значит нам нужно быть аккуратными, чтобы не поранить её? — предполагает Моржана, готовая в любой момент оборонятся. — Легче сказать, чем сделать, когда она пытается поранить нас! — отвечает Шарркан, уклоняясь от очередной атаки и в этот момент оказавшись рядом. — Син? — спрашивает Джафар уже с оружием наготове. Он в ожидании переводит взгляд на Синдбада. Мужчина стоит неподвижно, а его взгляд прикован к Арбе. В его голове звучат отголоски истории, которую поведал Аладдин. Он словно впадает в некий транс. А голос в его голове, который он всегда считал своим, вдруг кажется чужим, как будто бы пришедшим извне. Король чувствует тягу к Арбе, желание притянуть её на свою сторону, какую он не ощущал раньше. Разве Аль-Сармен не враги? Или Арба — несчастный, запутавшийся человек, которым он может воспользоваться, чтобы свершить свои планы? Не дождавшись от Синдбада ответа, Джафар тянет его назад, в укрытие одной из колонн. До повторного заклинания совсем рядом с собой Арба замечает фигуру, и прежде, чем оборачивается, слышит глухой пинок об борг вокруг неё. Атака Масрура хоть и не разбивает защиту, но по инерции отталкивает её к следующему нападающему — Ро Ро, что наследным сосудом наслаивает удар. — Как неинтересно, — бросает та сухо, показавшись из пыльной завесы. — Наследники силы Соломона совсем не меняются. Тем не менее, девушка улыбается, насылая всё больше заклинаний вниз. — Мой господин, что нам предпринять? Сейшу Ли, Кокутон Шу и Кин Гаку окружают покорителей в широкий круг, внимательно следя за тем, как девушку занимают в сражении другие. — Должны ли мы тоже атаковать? — Да мы весь остров и корабли снесём, если станем биться всерьёз. — Арба? Почему эта ведьма в обличии принцессы Хакуэй? — Может… просто образ её переняла? — неуверенно проговаривает горгона, подсознательно пытаясь избежать причин, из-за которых они должны атаковать девушку. Наследники, да и вся свита востока, пребывает в большем недоумении. Да, девушка напала на них, назвалась именем волшебницы прошлого, но всё же, это ведь Хакуэй? Они не могут просто взять и напасть. А если с принцессой что-то случилось? поэтому она не выходила на связь и теперь одержима древним призраком. Должны ли они наоборот защитить её? Хотя бы попытаться вразумить? — Нет, — твёрдо говорит Коэн, впрочем, по его лицу видно, что ответ дался ему не без трудностей; на лбу проскальзывает испарина, брови в задумчивости и сомнениях сводятся. Дело было во фразе «мой любимчик». Вся свита и покорители знали, кто именно так называл Коэна — Гёкуен. Но мегеру давно казнил собственный сын во время переворота… А разве не тогда пропала и сама Хакуэй? Сейчас время явно не склоняется в сторону длительных размышлений, Коэн отчётливо видит, что если девушку не усмирить, та сделает это первой. Принцесса с явным желанием разбирается со всей той толпой, что пытается достать её. Когда наследники Ко по приказу всё-таки атакуют вместе со всеми, понимают, почему никто до сих пор не может задеть её. Сейшу Ли бьёт по защите девушки сразу после попытки кого-то из фаналисов, но без толку. Никто не знает, почему она выглядит так, хотя угроза вполне очевидна. Борг обхватывает тело Арбы, но это ещё не всё: из него появляются магические щупальца, трансформируя защиту в нападение. Аладдин ахает: он узнаёт эту технику из воспоминаний Мудрости Соломона, технику Савы. — Да что тут происходит?! — кричит Мюрон, используя свою силу наследного сосуда, чтобы пробить борг, однако тот лишь колеблется и остаётся целым, даже под таким давлением. К тому моменту от и так разрушенного строения не остаётся и следа: энергетические всплески, простые заклинания сносят уцелевшую архитектуру и верхние слои небольшого острова. — Распри между государствами были столь плодотворной почвой для конфликтов такое долгое время, но вы даже с войной толком справиться не можете, — тянет Арба, словно наслаждается полуденной разминкой вместо схватки с королевской свитой. — Ваш мир — пустышка, а кандидаты используют нашу магию как свою. Они все были обречены изначально! — Арба смеётся коротко над ситуацией, которая кажется абсурдной с её стороны. — Ой, простите за неудобства, — откликается Ямато где-то снизу. — Только вот вы свой мир уже разрушили, так что в наш прошу не лезть! Магическим залпом вместо ответа Ямато не удивляется, лишь ругается про себя и сжимает в руках сосуд Каима. Арба не пытается бить со всей силы, будто сберегая энергию, но делает это систематично. Её голос, звонкий и искажённый, до кого-то доносится издалека. Те, кто понял её мотивы из истории и находятся ближе — слышат в её словах только ненависть и фанатичное превосходство. Волшебница с презрительной ухмылкой оборачивается, заранее зная, что увидит. Обладатели сосудов: Синдбад, Коэн, Реншу и Ямато обращаются почти одновременно. Вмешательство самих королей даёт свите время перевести дух. Вместе с тем все понимают, что с противовесом такой силы — четырьмя покорителями новой эпохи, врагу не уцелеть. Комэй и Му не обращаются в покровы, разумно посчитав, что они — скорее дополнительная подстраховка. Арба усмехается, оглядывая покорителей: — Ах, — странно встрепенувшись, протягивает она, — а вот и то самое наследие гордости Соломона во всей красе. Его величайший позор, — презренно произносит она, будто от самого вида покровов её воротит. — К счастью, мне не придётся смотреть на эти ошибки намного дольше. — Что ты сделала с Хакуэй? — холодно спрашивает Коэн, убедившись, что никто из правителей пока не собирается нападать. В конце концов, им тоже наверняка хочется знать правду. — О чём ты? Вот она я, перед тобой, — нарочито дружелюбно улыбается девушка. — Ты разве не узнал меня? А как же твои клятвы о защите? Коэн кривится, когда видит сморщившееся от фиктивной грусти на лице принцессы. Та неестественно мимикрирует, а затем со странной, словно опасное существо, которое притворяется безобидным, но по нему это видно, улыбкой смотрит на него исподлобья. — Кстати говоря, а где Хакурю? Моего младшего брата так обидели, может, мне стоит его утешить? Или в утешении сперва нуждаешься ты? — интонация, с которой та произносит это, не имела ничего общего с сестринской заботой. Коэн знаком с этим гнилым извращённым подтекстом, с которым всегда говорила Гёкуен. Демонстративное облизывание губ его реакцию только ухудшает. — Ты… — сильнее хмурится император, сжав меч. Было отвратительно смотреть на эти потуги на лице, которое привык видеть собранным и улыбчивым. — Значит, и Гёкуен тоже была ты, — утверждает мужчина. Арба улыбается, а затем находит взглядом двух других покорителей — Комэя и Му, и направляет на них два точный магических залпа. Настойчивые атаки заставляют тех быстро перевоплотиться в свои покровы. — Надеюсь, после этого Ко не объявят нам войну. Сами виноваты, — говорит Такэрухико уже подготовившись. Ямато в мгновении ока оказывается перед девушкой и замахом наискось бьёт по боргу, однако лишь убеждается в том, насколько защита неприступна. — Бесполезно, эта штука сильнее, чем всё, что я когда-либо видел. На этот раз все шестеро покорителей пристально следят за действиями волшебницы, осознавая, насколько ухудшается их положение. Сам Коэн представляет весь ужас обстоятельств объективнее. Его давние опасения начинают лишь подтверждаться: «насколько может быть опасна волшебница, которая сама с подвигала их всех покорять лабиринты? Значит ли это, что она настолько сильна, раз даже не тревожилась, давая им силу джинов»? — Тут что-то не так, — хмурится Юнан, с острова наблюдая за покорителями и Арбой. — Почему она не пытается атаковать всерьёз? Титус рядом опасливо вглядывается в лицо отшельника, пытаясь найти какие-то ответы, но тот и сам мало что сейчас понимает. Чувство поджидающей ловушки заставило большую часть покорителей облачиться в полный покров. Не сговариваясь, они хотели не убить Арбу, а схватить и допросить. Однако похоже, чем дольше они ждут, тем более они открыты к той западне, что она приготовила. Юнану совсем скоро становится понятно: Арба тянет время. Она атаковала, но не пыталась убить, не концентрировалась на ком-то одном, даже Аладдине, а скорее заставляла всех держать всё внимание на себе. Маги понимают, что Арбу не проведёшь трюками, она видела их способности. Однако даже учитывая её силу, приходить сюда одной и провоцировать страны, не имея скрытого мотива, как минимум недальновидно. У правителей и свиты нет ни времени, ни возможности, чтобы обговорить стратегию, а чужие приёмы и присутствие постоянно мешаются под рукой. Ни о какой командной работе и речи быть не может. В тот момент маги чувствуют новый прилив чёрных рух: тьма сгущается вокруг поля боя, придавая теням формы рун неизвестного заклинания. По контурам пентаграммы появляются члены Аль-Сармен в масках, и круг начинает светиться, охватывая покорителей. Им неважно, знает ли кто-то что-то о их мире или нет. Наоборот, возможное осознание того, что нынешняя система — ненастоящая, пустышка, замена — поспособствует их падению. Однако владельцы наследных сосудов — слишком опасная переменная. Сейчас они не могут договориться, но уже показали, что могут работать сообща против общего врага. Пора это пресечь. Над залом собраний сгущается туман, а затем его прорезает яркий свет багровой пентаграммы заклинания.