Иные

***

      Палящее солнце хорошо припекает, словно летом, в самый жаркий день, градусов под тридцать. Это озеро напоминает бездонную яму, потому что, подойдя поближе и заглянув в воду, Тэхён не видит дна, что, несомненно, пугает до побеления перед глазами. От воды веет запахом лотоса, нежным и приятным, а со стороны, где-то из близлежащего лесу пахнет розочками. Так всё красиво, не тронуто грязными руками человека, не то что на Земле: везде мусор, обломки и ошмётки, аж блевать хочется. Он, ступив голой ногой на песочек розоватого цвета, улыбается, потому что это щекочет ножку и ласкает, уводит в воду маленькими волнами. Так ново, так красиво и прекрасно. Немного неудобно, конечно, перед Чонгуком, под его внимательным взглядом, прожигающим до костей, но, по идее, они же парни, поэтому стесняться же нечего. Вода так дурманит, освежает, словно сама всю дурь с Тэ смыть хочет. Он медленно, растягивая каждое движение, будто хочет продлить это пребывание вне клетки подольше, стягивает с себя сначала затасканную, грязную, прилипшую к телу из-за недавнего ранения пёструю кофту, под которой точно такая же футболка, и разворачивается, всё же не вытерпев такого напора, к Чонгуку. Ассорий сидит, немного посинев и съёжившись, словно жерло вулкана, — вот-вот вспыхнет адским огнём, словно молния разразится. Чон шокировано смотрит на него, искренне не понимая, почему он обернулся, и тихо, еле различимо произносит:       — Чего уставился? — басисто, с придыханием. Видимо, ему это даётся сложно. Эта внутренняя борьба не даёт покоя даже Тэхёну, одному из самых сдержанный людей на этом свете. Ассорий напыжился, вцепившись в мягкий мускатный песочек, прижав к себе ножки. Шипы, колкие и острозаточенные, выпустить хочется, в пасть Киму вцепиться и разорвать его, показывая истинное лицо, потому что этот человек не знает, кто же такие Ассории. Но Чонгук не хочет, чтоб он знал это.       — Да ничего, — мямлит он и, развернувшись, сквозь спину показывает средний палец, специально громко фыркнув.       Он продолжает своё произведение искусства, снимая уже штаны, и смотрит вдаль — туда, на горизонт. И, может когда-нибудь, сквозь пелену серых облаков, он увидит часть своей родной планеты. Хотя, скорей всего, теперь уже и нет. Трепетно вдохнув очередную дозу кислорода, он смаргивает наливающуюся влагу от, наверняка, одиночества, потому что, несмотря на то, что тут есть такой хороший ангел Чимин, ворчун Чонгук и крутой Ассорий Шуга, он скучает по матери, оставленной в Корее, там, в магазине. Скучает по давно забытым чертам лица лучшего друга — Хосока и отцу, что всем сердцем обожал своего сына — любимого, единственного и неповторимого. Даже несмотря, что двое из списка находятся здесь, он скучает. Он стягивает боксёры, открывая вид на смуглую, ванильно-сладкую гладкую кожу и тут же вслед снимает и футболку, обнажив крепкие широкие плечи с раной на правом.       Чонгука от этого зрелища нехило затрясло. Его шипы против воли стали проявляться в более тёмном цвете, более длинные, глаза заблестели красным, а когти, такие же точёные, как и клыки, впились едкой хваткой в песок, раздирая его до основания земли. Ассорий, в попытках сдержать себя и не наброситься, громко застонал, обратив внимание Тэхёна, — единственного, кто находился рядом. Ким сначала удивился, а потом испугался, но не за себя, а за Чона — он стал синим, словно труп, особенно губы, вмиг пересохшие от недостатка влаги, он извивается всем телом, пытаясь унять дрожь. Тэхён хочет, но в силу своей трусости подойти не может, просто столбом посередине, не двигаясь, стоит.       Ассорий, схватив на себе прядь волос, оттянул её с такой силой, что слышен был скрежет собственных зубов, а другой рукой ногтями в ноги впился, пытаясь унять эту дрожь. Зрелище оставляло желать лучшего. Скользнув по шее остриём когтя, он резко перевёл взгляд на желанные пухлые губы и, облизнув свои, в мгновение ока скрылся из виду, забежав за скалу, покрытую мелким кустарником.       — Что это было? — про себя спросил Тэхён, нервно почесал затылок и принялся дальше наслаждаться дурманящим, великолепным запахом, скрываясь под кромкой стелющейся волнами воды розовато-фиолетового цвета, ещё никогда раньше вода так не освежала, когда тело не прилипает к тебе, а вкусно пахнет, когда ты чистый, когда аромат, как будто от тебя, вишни исходит. У него здесь, как и у всех остальных, появляется запах? Прикольно.

***

      — Господи, я кое-как вас нашёл, — ворчит Тэхён, руками суша мокрые волосы от капелек воды, стекающих по подбородку, слегка оголённым плечам и полностью прилипшей к телу одежде, облегающей подтянутое тело, показывая все преимущества юного строения.       Чимин сначала с открытым ртом, отвлёкшись от нудной работёнки, тупо оглядывает с ног до головы Кима, потом, выдав немой вопль, облизывает губы. Ангел подлетает, светя белыми крыльями, к человеку и, дотронувшись до него, начинает его откровенно лапать, неестественно улыбаясь, словно придурок, словно из психушки сбежавший.       — Ва-а, Тэхён-а, ты чё такой красивый? — удивляется, разинув рот, Чимин, продолжая настырно ощупывать Тэ, съёжившегося ещё сильнее. — Слушай, а ты и правда пахнешь вкусно, это странно.       — Я вот тоже об этом думал, как ты считаешь, я становлюсь одним из вас? — с надеждой спрашивает Тэхён, отряхивая головой в разные стороны, взяв руку Пака в ладошки, схватив в объятия, и прыгает, как ребёнок.       — И не надейся, ты человек и останешься им, — зло прерывает их разговор Чонгук, ухмыльнувшись, словно злодей в фильме ужасов. На его шее видны некоторые, зарастающие буквально на глазах, царапины и выступающая из них жидкость чёрного цвета. Глаза такие же тёмные, бездонные. Эмоций словно нет.       — Да ты задолбал уже, чё ты так пугаешь-то всё время! — выкрикнул Тэ, резко обернувшись на уже знакомый голос. Его руки полоснуло жаром гнева, потому что уже достал этот Чонгук.       — Не ной, дурак, — усмехнувшись, Чонгук подходит ближе, вцепившись в рукав кофты Тэ когтями. Он обводит тело жадным взглядом, улыбается и, внюхиваясь, произносит:       — На, лучше переоденься, а то выглядишь ужасно, — бросает одежду в руки Киму и отходит на шаг назад, чувствуя, как вены-сосуды набухают, как чёрной кровью обливаются, как глаза звереть начинают. Он невольно ещё раз пробегает глазами по полусырому телу и облизывает губы, пытаясь держать своё животное на поводке, не поддаваться инстинктам.       Чимин вновь возвращается на своё место, ибо спорить с этими двумя бесполезно. Но Чонгук из-за Шуги всё ещё противен, хотя Пак догадывается, почему он так поступил.       — С чего это я дурак? — выпаливает Тэ, подходя ближе к Чону, отчего его немного мутит от слишком близкого расстояния.       — Ты бы мог сбежать, я же оставил тебя.       — Куда? Чтоб там с концами сдохнуть? — орёт Тэхён, пытаясь звучать строго и серьёзно, даже ногой в придачу топает.       — В город.       — В какой город?       — Ой, зря сказал, отстань, — ворчит он и, толкнув по спине в направлении клетки Тэхёна, указывает взглядом, чтоб тот зашёл уже и замолчал.       — Говори, раз начал!       — Отстань.       День проходит мутно, а всё оставшееся время ни Чимин, ни Чонгук не решаются заговорить с Тэхёном. У Чонгука на это есть веская причина, у Чимина же — обида на Чона. Поэтому, одиноко ложась на твёрдый пол в новой одежде, свежей и такой приятной на ощупь, он сжимается калачиком, обняв ноги, и начинает тихо сопеть.       Новый день — новые приключения.

***

      Тяжёлое дыхание пробивает через лёгкие, что не могут не вдыхать чужой едкий аромат. Как будто в миг кислорода не стало, во рту всё пересохло, пережало. Он разлепляет сонные глазки, замечая лишь кромешную тьму, что означает только одно — он проснулся ночью. А ночью, как говорил Чимин, лучше даже если проснулся, глаза не открывать. Но Тэ это уже сделал. Перед ним огромный силуэт человека, глаза которого отчётливо видно, — пурпурно-красный, ало-тёмный, глубокий цвет. Он наклонился к клетке, скользя по ней заострённым, словно змеиным, языком, и тихо шипит. Под его натиском клетка крошится, но он сдерживает себя этого не делать. Терпит. Завидев беспокойство, он, отойдя от каморки Тэхёна, падает на пол, словно понимая, что сейчас делает. Шипы исчезают, глаза теперь не видно, как и острых языков.       Тэхён, еле совладея с собой, пододвигается наперекор своему страху ближе к чудовищу, руками прутья обвивает, приглашает его к себе. И тихо, сладко, нежно, чтоб не спугнуть, произносит:       — Чонгук? Это ты? — и слышит затаившееся дыхание. — Что с тобой?       Шипение снова появляется, но ответа не следует.       — Чонгук?       — Лучше бы молчал, — он отдирает одним взмахом руки всю дверь, со скрежетом летящую куда-то в пропасть, глаза снова наливаются красным, шипы тоже. Ассорий заходит в клетку, продвигаясь ближе к человеку.       — Я слишком много терпел, — он бросает Тэхёна на пол, нависая сверху и впиваясь грубым поцелуем, кусает губу Тэ, совершенно не противящегося всему этому, и прикрывает глаза в наслаждении. Когти, обнимающие человека со спины, впиваются в кожу, царапая её, придают животности в поцелуй. Металлический вкус сразу проникает, пока юркий язык скользит по нёбу чужого рта.